Наталья Резанова

Хороший писатель

Хороший писатель — мёртвый писатель. А самый лучший писатель — тот, который умер больше пятидесяти лет назад. Аккурат после этой даты прекращает действовать авторское право, и его книги становятся общественным достоянием. В противном случае приходится платить авторские отчисления вдовам (а у большинства уважающих себя писателей вдова не одна, а две-три, не меньше), детям и внукам. Даже если прямых наследников у писателя нету, обязательно найдётся какой-нибудь муж падчерицы двоюродного племянника, жаждущий получить с интеллектуальной собственности хоть маленькую, но наличность.

Это, в общем-то, азы издательского дела. Правда, в конце прошлого века в сие издательское дело толпою ломанулись люди, азов не знающие и в упор не понимавшие, почему каким-то там авторам нужно платить.

Но годы шли, пора первоначальной дикости миновала, значительная часть ломанувшихся исчезла, отмыв денежки или полностью их потеряв. А тем, кто остался, приходилось соблюдать хотя бы внешние приличия, сбривать шерсть, стричь когти и учиться ходить на двух ногах.

А тут ещё Интернет появился, будь он неладен. Или — слава тебе, господи, — это как посмотреть.

Открывались новые угодья — их нужно было осваивать. Тем более что в этой области в российских законах об авторском праве зияли такие дыры, что через них можно было провести авианосец.

Впрочем, Виктор Шметтерлинг, редактор альманаха «Литературный Зодиак» и сетевого ресурса «Постмодерн», авторское право отлично знал. А дирекция медиаконцерна «Козьма и Дамиан» не знала его совершенно. Именно поэтому издательские прожекты Шметтерлинга лопались один за другим. А в КиД гребли выручку лопатой.

Сейчас перед Виктором на столе лежал список авторов, по которым КиД предъявлял Шметтерлингу финансовые претензии и грозил судебным процессом. Это была не просто страшилка. «Козьма и Дамиан» уже возбуждал дела против сетевых библиотек, мотивируя это тем, что действует исключительно в интересах авторов.

Какая-то сермяжная правда в их заявлениях была. Книжные новинки, особливо претендующие на популярность, сетевые пираты выбрасывают в Интернет с завидной быстротой. Большинство писателей относятся к этому безразлично, как к неизбежному злу. Но не все. Некоторые этим возмущаются. И тогда в игру вступает КиД.

Виктор, однако, к пиратской братии не принадлежал. Он был своим человеком в писательской среде, и авторы передавали тексты для его ресурса, не особо надеясь на гонорары, а просто так — по дружбе. И Шметтерлинг полагал, что его библиотека вполне легитимна. Напрасно, как выяснилось.

Официальное письмо, полученное Виктором, гласило, что медиаконцерн «Козьма и Дамиан» обладает эксклюзивными правами на сетевую публикацию авторов, чьи фамилии приведены ниже. Потому как эти авторы заключили с КиД письменный, юридически заверенный договор, передав исключительные права, и тэ дэ, и тэ пэ...

И то бы ладно — Виктор легко мог узнать у своих знакомых, подписывали они договор с «Козьмой и Дамианом» или это блеф. Но в приложенном к письму списке значились Толстые, Лев и Алексей К., Фёдор Достоевский и ещё дюжина авторов, чьи книги стали общественным достоянием не одно десятилетие назад. А усопли писатели, стало быть, ещё раньше, и по этой причине никак не могли заключить договор с КиД.

Может, имелся в виду договор с наследниками? У большинства классиков есть в наличии здравствующие потомки... Виктор ещё раз заглянул в письмо. Нет, сказано «с авторами». Бред какой-то. Может, однофамильцы? Или издательский проект? Был же прецедент — поменял мужик официально имя на «Гарри Поттер» и печёт книжки за этой подписью. Вот и здесь — зарегистрировал кто-то торговую марку «Фёдор Достоевский», и договора заключает. Конечно, любой эксперт сразу же разберётся, что тексты классиков в библиотеке «Постмодерна» и то, что под ТМ выпускается, совершенно разные, но нервы помотают изрядно.

Так Виктор и порешил, и предпочёл выйти выпить кофе, отодвинув решение вопросов с КиД на неопределённый срок. Как многие люди, отягощённые образованием, он склонен был приписывать противнику — в данном случае гендиректору КиД Степану Трищенко, излишнюю хитрость и склонность к многоходовым интригам. Представить, что в дирекции КиД могут просто не читать собственные договора, он был просто не в состоянии.

А в самом деле, зачем их читать? Главное — напор, способный напугать оппонента, а остальное довершат юристы концерна. Они-то договора, может, и читают, но с какой стати им помнить, когда жил Достоевский?

Редакция «Литературного Зодиака» располагалась в здании издательского холдинга «Всемирный сталкер». Здесь же находился офис «Постмодерна», в котором Шметтерлинг был единственным штатным сотрудником. Да и в «Зодиаке» со штатом было не густо, и сотрудники совмещали обязанности.

Людочка Фокина, которая читала в «Зодиаке» самотёк и время от времени принимала на себя роль секретарши (каковой в «Зодиаке» не имелось), по возвращении Шметтерлинга с кофепоя выглянула из-за компьютера и сообщила:

— Виктор Валерьевич, тут к вам пришли. Странный какой-то тип.

Среди литераторов странные типы встречаются не так чтоб редко, поэтому Шметтерлинг был не особо удивлён. Посетитель оказался ещё вполне молодым человеком несколько нервозного вида. Когда Виктор закрыл за собой дверь, он дёрнулся, точно от удара. Самым странным в посетителе был его портфель, объёмистый, порыжевший, протёртый по углам и явно не пустой. В таких в докомпьютерные времена таскали по редакциям романы-эпопеи из колхозной жизни. Ныне, полагал Шметтерлинг, такие портфели канули в небытие вместе с колхозами.

— Ян Альбин, научный центр практической медитации, — представился владелец портфеля. — Ударение на «а».

И снова Виктор не удивился. Действительно, после дамы, которая была новым воплощением Ленина, его женственной анимой и духовной самостью, а заодно выпускницей школы ГРУ 1985 года, посещавшей редакцию на прошлой неделе, — чему тут удивляться?

— Хотите предложить для сайта свои тексты? — спросил Виктор.

Про себя он решил — на сайт можно выложить, Интернет медитацию выдержит. В альманах — ни за что.

— Нет... я вообще-то не из пишущих людей...

Это было хуже. Псих-графоман понятен, с такими Шметтерлинг умел справляться. Просто психами должны заниматься специалисты иного профиля.

— Тогда в чём дело? — Тон Шметтерлинга стал суровым. — Здесь, знаете ли, издательский дом. Литературная деятельность...

— Но я и пришёл по поводу литературной деятельности! Но не своей.

— А! — догадался Шметтерлинг. — Вы кого-то представляете!

— Ну да, ну да, — закивал Альбин.

— И кого же?

Посетитель сглотнул, стиснул портфель покрепче и решительно произнёс:

— Сергея Есенина.

Прежде чем Шметтерлинг успел открыть рот и что-то произнести (возможно, ненормативное), Альбин поспешно проговорил:

— Что вы, что вы, я прекрасно знаю, что он умер! И давно...

— И на том спасибо, — пробормотал Виктор.

— Понимаете, мы в нашем центре практикуем выход в астрал...

— Это многие практикуют, — сообщил опытный Шметтерлинг.

— У нас более действенные методики. Мы не мечемся по астралу, как куры по двору, а последовательно переходим из слоя в слой, налаживая контакты с их обитателями. Мой учитель Авдон Каменистый особо отмечает мои успехи в этой области.

Имя Шметтерлингу было знакомо. Авдон Каменистый выпустил с полдюжины эзотерических трактатов, и Виктору приходилось о них писать для какого-то гламурно-готичного журнала.

— Позвольте, но он, кажется, умер несколько лет назад...

— Ну вот, потому и отмечает.

— Ах, вот в чём дело. Вы — медиум?

— Это устаревший термин, мы им не пользуемся. Я предпочитаю называть себя коннектёром.

— Не контактёром?

Альбин поморщился.

— Нет. Контактёр имеет дело с материальными сущностями, а мы продвинулись гораздо дальше. И недавно, буквально на днях нам удалось совершить настоящий прорыв. Я проник в тот слой, где обитают писатели.

— Души писателей, — уточнил Виктор.

— И это тоже не совсем правильный термин...

— Угу. Вы предпочитаете термин «нематериальная сущность».

— В общем, да. Мне трудно объяснить, какое это произвело сильное впечатление. Хотя они и ушли отсюда, но творения их продолжают обитать здесь. А что такое для них слава, вы и представить не можете.

— Почему же, очень даже могу.

— Нет... это сильнее обычных человеческих чувств. Ведь они и оттуда следят за тем, что происходит с их творениями. Не все, конечно, но следят.

— И создают новые. — Шметтерлинг заскучал. Личности, которым усопшие гении надиктовывали разные опусы, встречались в его практике не то чтоб регулярно, но не так уж редко.

— Нет, — твёрдо заявил Альбин. — Они не могут создавать ничего нового. В этом — особенность их нынешнего существования.

— Интересный поворот сюжета...

— Да! Да! Именно поэтому то, что происходит с их книгами, для них так важно. Ведь часть их продолжает жить в книгах. Поэтому другая часть, находящаяся в астрале, обо всём узнает... И когда они узнают, что кто-то как бы заключил с ними договор...

— Та-ак... — Виктор насторожился. Что же, из КиД наверняка присылали письма с претензиями не ему одному. И нет ничего удивительного в том, что Альбин об этом проведал. Розыгрыш? — И какова же реакция классиков? Фёдора Михайловича и Льва Николаевича?

— Толстой же от авторских прав ещё в своём земном бытии отказался. Ему всё равно и вообще ниже его достоинства. А Достоевский сказал — может быть, так надо? Унижение ведёт к страданию, а страдания очищают... А вот Блок, Мандельштам, Цветаева очень недовольны...возмущены...

— Просто какое-то общество мёртвых поэтов.

Альбин никак не отреагировал на эту реплику. Видимо, кинематограф не входил в сферу его интересов.

— Но больше всего — Есенин. Он всех остальных разметал, хочет права свои отстаивать.

Есенин входил в список КиД. Но Виктору было любопытно другое.

— Что же он именно к этому проекту привязался? Есенин — личность популярная, прости господи, культовая, про него романы пишут, кино снимают...

— Он сказал — там не я, и даже не похож. Мало ли что актёры рожей хлопочут! А тут, говорит, от моего имени документ подписан. И дальше непечатно. Да вы сами послушайте...

— В каком смысле «послушайте»?

— Они не могут сами обращаться, им посредник нужен. И вот — они никак не могли до нас добраться, а тут я...

— В транс впадать будете? — ядовито осведомился Шметтерлинг.

Розыгрыш начинал терять оригинальность. Пошёл эпизод из «Привидения». Но Вупи Голдберг была колоритнее Альбина.

— У вас совершенно неверные представления о нашей работе. Транс — это для дилетантов. Всё будет по-другому. Сейчас я вам покажу.

— Эй, погодите! (Мало ли, а вдруг он гипнотизёр. Усыпит — и прощай, ноутбук.) Желательно, чтобы при вашем общении присутствовало третье лицо.

— Я не против.

Виктор выглянул за дверь.

— Люда, иди сюда!

— Что случилось?

— Похоже, будет цирк. Помнишь мужика, который в пивнухе общался с духом Высоцкого? Тот же нумер, только типаж почище. Так что возможен сюрприз.

Сюрприз уже стоял на общем обозрении. Пока Виктор договаривался с Людочкой, Альбин извлёк из портфеля какой-то агрегат и водрузил на стол. Людочка по молодости лет могла и не знать, что это такое. А Шметтерлинг знал, но не видел много лет. И где теперь увидишь пишущую машинку, если даже пенсионеры нынче пользуются компьютерами.

— У ней внутри неонка? — осведомился Шметтерлинг. Это было уже не «Привидение», а нечто более родное.

— Не понял...

Очевидно, классика научной фантастики была столь же чужда Альбину, как и классика кинематографа.

— Вы будете печатать под диктовку поэта?

— Нет. Печатать будет он. Видите ли, нематериальная сущность обладает определённым количеством энергии, чтобы производить некоторые физические действия. Но для того, чтобы привести эту сущность в плотный мир, нужен проводник. Ну, как розетка нужна, чтоб включить ток. Я, конечно, мог бы воспользоваться компьютером, но тогда бы вы мне не поверили. Сказали бы — действует какая-то хитрая программа, которая реагирует на человеческий голос. Я долго ломал голову, как бы наладить связь, потом нашёл вот эту машинку, она у меня на антресолях стояла — от родителей осталась...

— Очень трогательно.

Альбин не обратил внимания на иронию.

— Потом долго пришлось уговаривать Сергея Александровича. Он ведь печатать не умел, от руки писал. А от руки у меня может не получиться, совсем другой принцип...

— Ну, давайте заканчивайте, — Виктору представление уже надоело.

— Так бумага же нужна! — Альбин глянул на него недоуменно.

Люда молча вытащила из принтера пару чистых листов и протянула их коннектёру. Тот заправил их в машинку, но, против ожидания, отодвинул стул от стола метра на полтора и закрыл глаза.

Виктор хотел было сказать: «А обещал — транса не будет», но тут послышался щелчок. Потом другой. Это щёлкали клавиши машинки. Неуверенно и не в такт. Так, словно по ним били одним пальцем.


тутядАва йужеподЕлу


— И как это получается? — спросил Виктор.


ТАКИПОЛУЧАЕТСЯ чего УСТАвился иливморду хошь


— Не катится, уважаемый! Известно, что хотя Есенин и любил прикидываться простачком, писал он вполне грамотно.

Альбин открыл глаза, вздохнул.

— Это когда у него было материальное тело. Вы пробовали бить по клавишам одним усилием воли, да ещё не умея печатать? Хотя... я так и знал, что вы мне не поверите. Можете разобрать машинку.

Если он рассчитывал на деликатность Шметтерлинга, то ошибался. Есть обстоятельства, при которых деликатность и прочие интеллигентские штучки следует задвинуть подальше.

Отвёртки у Виктора не имелось. Зато имелся жизненный опыт.

— Люда, у тебя пилки для ногтей с собой нет?

Какой бы не была Люда эмансипе и вообще филологиней, о красе ногтей она думала. И пилка у неё нашлась. С помощью этого орудия Виктор отвертел шурупы. И был изрядно удивлён. В покрытых пылью десятилетий потрохах пишмашинки никакого хитромудрого устройства не обнаружилось.

— Но как же...

Тут снятый кожух машинки поднялся и ударил нагнувшегося над столом Шметтерлинга по лбу. К счастью, Виктор был без очков, иначе удар мог бы повлечь серьёзные последствия.

— Эй! — рыкнул Шметтерлинг. — Если вы телекинетик, думаете, у вас есть право людей калечить?

Снова защёлкали клавиши — на сей раз не у машинки, находившейся в разобранном виде, а у включённого ноутбука.

На экране появились слова:


за телекинетика ответишь чёрт нерусский


— Сергей Александрович! — в отчаянии воскликнул Альбин. — Это он меня обозвал, а не вас! Он думает, что это я его ударил!

— Вообще-то, — глубокомысленно заметила Людочка, — великий поэт отличался буйным нравом и склонностью к ненормативной лексике. И морды, извините за выражение, бить любил.

— К тому же простое направленное действие, типа удара, — подхватил Альбин, — нематериальной сущности производить легче, чем сложное, такое, как воспроизведение фраз на клавиатуре.

— Не парьте мне мозги!


хватит дурью маяться не для того я сюда пришёл тутмоим именем мошенничество творитсявсуд подавать пора мне про это дело тутодин объяснил умный мужик хотинемец он юристом был сказки писал


— Гофман, — догадалась Люда. — Эрнст Теодор Амадей.

Она университет закончила сравнительно недавно, и знания в её памяти ещё сохраняли упорядоченность. У Шметтерлинга знаний было больше, но пребывали они в жуткой мешанине.

— Из того, что Гофман был юрист, ещё не следует, что я должен поверить в эту чушь!

Папки у стенки накренились и изобразили принцип домино в действии. Стул, на который опирался Виктор, вырвался у него из-под руки, стукнул его под коленку и покатился по полу. В довершение всего, скелет пишущей машинки сорвался со стола и грянулся с размаху о половицы. Для престарелого агрегата это было чересчур — он рассыпался на составные части.

Дверь распахнулась, в комнату просунулась усатая очкастая физиономия.

— Что у вас тут творится? Упились среди бела дня? Или полтергейст разыгрался?

— Что-то вроде, — Шметтерлинг, морщась, потирал ушибленную ногу.

— Охранника позвать?

— Сами справимся, Николай Михайлович, — проникновенно сказала Люда.

Представитель соседствующей редакции удалился. Ему тоже попадались разные посетители, так что особо удивлён он не был.

— Да уберите же вашего гения, покуда он всё здесь не порушил!

— Так вы признаёте, что это — он?

— Ну, предположим.

— Так он не уйдёт, пока сам не захочет, — кротко произнёс Альбин.

— Предупреждать надо было! — Виктор выпрямился и задумался. — Погодите, это значит, наш гений способен причинять физические разрушения и материальный ущерб?

— В общем, да...Я как-то не задумывался об этом...

— А для этого необходимо ваше присутствие?

— Не обязательно. Я нужен, чтобы привести его сюда. Но уж если он пришёл...

— И наш гений не успокоится, пока не выскажет свои претензии «Козьме и Дамиану»? — В глазах Шметтерлинга заплясал нехороший огонёк.


ДА ДА ДА!!!!!


— Хорошо, Сергей Александрович, я сейчас договорюсь с ним о встрече. — Виктор достал мобильник, но прежде, чем набрать номер КиД, уточнил: — Нет, пожалуй, полтергейст, как говорит господин Альбин, неправильный термин. Правильней будет не «буйный дух», а «творческий». Кунстлергейст.


Вопросы авторского права если не стары как мир, то не многим моложе. В давние времена за их разрешением обращались к правящим монархам, и монархи, надобно сказать, решением проблем не брезговали. Шметтерлинг мог бы припомнить, как в некие лохматые века ирландский король Диармайд разбирал тяжбу между монахами Финнианом и Колумбой по поводу прав на изданный, то бишь переписанный кем-то из них молитвенник. Король признал правоту Финниана, но Колумба не смирился и призвал свой клан к оружию. Повод к войне был признан достаточно веским, клан Финниана не мог оставаться в стороне, мечи ударили о щиты. После ряда кровопролитных сражений королевское решение было подкреплено воинской силой, Колумба вынужден был бежать в Шотландию, где ему ничего не оставалось делать, кроме как обратить в христианство местных жителей, а заодно изгнать из озера Лох-Несс обитавшее там чудовище (тут, следует признать, он недоработал).

В дальнейшем, кажется, обходились без массовых кровопролитий. Но венценосные особы долго ещё служили в подобных делах истиной в последней инстанции. «Своей королевскою волею объявляю, что любезный (ая) сердцу нашему имярек, оказавший нашему величеству множество полезных и приятных услуг, действительно является автором всех подписанных его (её) именем стихотворений, и никто другой таковым не является». И подпись. И печать. Большая и круглая.

Теперь не так. Споры решаются не в королевском, а всего лишь в районном суде. А в таких судах, загруженных и перезагруженных, очень мало переживают из-за авторского права. И ещё меньше в нём разбираются. Разумеется, чтоб это понять и этим воспользоваться, нужен толковый юрист.

В последнее десятилетие количество женщин среди юристов выросло сказочным образом. И выглядят они, как правило, тоже сказочно — как гибриды куклы Барби и Мерилин Монро в невероятно эротичных деловых костюмчиках. Что касается их познаний в профессиональной сфере... ну, кто же будет требовать знаний от блондинок? Является ли это обстоятельство тщательно продуманной стратегией и связан ли цвет волос с карьерным ростом, определить трудно. Возможно, будущие исследователи посвятят данному вопросу какие-нибудь специальные труды.

Марьяна Савватеевна Крутогор, юрист «Козьмы и Дамиана», никоим образом к этой породе не принадлежала. Она была в летах, которые дамские журналы называют «возрастом элегантности». Впрочем, элегантной её назвать было нельзя. Любой костюм на ней, независимо от того, в каком бутике он был куплен и какому дизайнеру принадлежал, напоминал костюмы, в которых заседали в президиумах суровые дамы-общественницы советской поры. И сама она обликом была не то из профкома, не то из месткома, не то, господи, сохрани и помилуй, передовик производства. Она и в самом деле была ударником труда. Капиталистического. Хватка у неё была крепче, чем у бультерьера, в крайнем случае, стаффордшира. Она умела найти общий язык с авторами и наследниками авторов, благодаря её стараниям претензии КиД в глазах людей, мало знакомых с предметом спора, выглядели как защита попранной справедливости. Именно ей «Козьма и Дамиан» был обязан рядом выигранных процессов. И Шметтерлинг опасался её гораздо больше, чем гендиректора КиД Степана П. Трищенко — типичного «нового русского», разве что без неактуального нынче малинового пиджака.

Договариваясь о встрече, Виктор предполагал два варианта: Трищенко возьмёт госпожу Крутогор с собой, либо просто пришлёт на переговоры свою консильери. Второй вариант был бы несказанно хуже. Ибо произвести впечатление на Марьяну Савватеевну было гораздо труднее, чем на Степана П.

Стрелка была забита в приличном, но не пафосном ресторане «Расстегай». После того как Виктор узнал о месте встречи, он заподозрил, что Трищенко всё же явится сам.


— Классик доволен, — сообщил Виктор Люде. Как она ни просила, Шметтерлинг её на встречу не взял, предвидя дальнейшее развитие событий. Пришлось ей довольствоваться устным отчётом. — Говорит, что не отводил так душу со времён «Москвы кабацкой».

— Интересно, как он это сказал? — Людочка всё ещё была недовольна, что пропустила самое интересное.

— SMS-ку прислал. Видишь ли, он хотел знать, что такое «продажа текстов для чтения с мобильного телефона». Есть у КиД такая услуга. И я ему объяснил, что такое мобильник и как им пользуются. В общем-то, это и решило дело. Битие зеркал, метание столовых приборов себе в физиономию Трищенко бы выдержал...

— А что, имело место?

— Да, в лучшем стиле «жизнь удалась». Причём со стороны выглядело, будто посудой швыряется сам Трищенко. Что и было поставлено ему в счёт. Марьяна, правда, пыталась вменить мне использование скрытых электромагнитных приборов. Я предложил вызвать милицию и обыскать меня в присутствии персонала ресторана. Выглядеть идиотами им не хотелось, и эту тему закрыли. Но вот когда произошла демонстрация того, что может вытворять кунстлергейст, вселившийся в мобильник, и что может прочесть пользователь, заказавший текст Сергея Есенина... и ведь это будет его текст! Крутогор, видимо, просчитала возможную сумму убытков в результате исков от пользователей ресурса КиД...

— И что?

— Пока все разошлись по-хорошему. Знаешь, даже если Альбин — хитрый манипулятор, гипнотизёр, телекинетик, и вся эта история нужна ему, чтобы самоутвердиться в эзотерических кругах, мы всё равно в выигрыше, потому что свою претензию к «Постмодерну» КиД отзывает. А вот что будет дальше — не представляю. Каким образом оформить договор с умершим? Прецеденты в мировой практике отсутствуют. И кто будет получать гонорар? Наследники? Или отчисления будут идти на содержание музеев и переиздания книг? Поэтому Сергей Александрович сейчас удалился из нашего плана бытия. Ему нужно обсудить эти вопросы с Гофманом. Похоже, «Козьме и Дамиану» повезло, что ни у кого из русских поэтов не было юридического образования.

— Было. У Слуцкого, например.

— А он ещё и боевой офицер! Мама дорогая! — Богатое воображение Шметтерлинга вмиг нарисовало последствия вмешательства некоторых поэтов в жизнь — в соответствии с их земной специализацией, и он содрогнулся.


В КиД тоже размышляли об этих последствиях. И воображение тут было не при чём.

— Да поймите же, никакой суд не признает этот документ правомочным! — настаивала госпожа Крутогор. — С кем заключать договор? С призраком? Нас сочтут сумасшедшими, и правильно сделают. Ни в коем случае не следует сдавать позиции. Если кто-то вздумает предъявлять претензии, посмешищем станет он, а не мы.

— А пока суд да дело, эти буйные покойники нам такого натворят... — Степан П. дотронулся до опухшего глаза и скривился от боли.

— Уверена, что это какое-то ловкое мошенничество. Дайте время — я их выведу на чистую воду.

— Вот именно. Время нужно. И пока вы, Марьяна Савватеевна, ищете нужные ходы, этих самых... которые у нас в списке, нужно убрать.

— В каком смысле «убрать»?

— Ну, из сети. Нет писателя — нет проблемы. И нужно, конечно, обдумать новую стратегию. Потому как если этих покойников просто убрать, у нас ресурс опустеет. Нужно делать упор на тех, которые умерли давно, и от всех нынешних дел далеки. Этого, например, как его... Шекспира...

— Шекспир писал по-английски, — напомнила Марьяна. — Возникнут проблемы с переводчиками.

— Ну, подпишем договора с переводчиками... или с потомками переводчиков...

Но адвокатесса, казалось, уже не слышала своего работодателя. Её и без того суровое лицо помрачнело.

— Шекспир — это не страшно, даже если он пойдёт на конфликт, — пробормотала она. — Не тот это автор, не тот, кто может нам реально угрожать. И Гомер — тоже не страшно... кто знает, какие тогда были авторские права... да и кто его сейчас читает, того Гомера...

С каждым словом утешения она мрачнела всё больше.

— А что страшно? — спросил Трищенко.

Она не ответила. Сидела, молча уставясь на роскошный письменный стол с папками и глянцевыми проспектами.

Стояла поздняя весна, и окно в кабинете было приоткрыто. Поэтому звон колокола прозвучал отчётливо. Ничего странного в этом не было — на соседней улице располагалась церковь.

Но только сейчас Трищенко понял, что это и есть ответ.

Колокол продолжал звонить. И не хотелось думать, по кому.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг