Николай Калиниченко

С открытым сердцем

— Я всегда перед тем, как жахнуть, делаю глоточек сладкого, а потом уж запиваю как следует. Получается такой бутерброд типа коктейль! — Дядя Миша подставил стакан, и Егор Васильевич налил ему из банки мутного компота. Миша тут же отхлебнул чуток и немедля махнул пятьдесят грамм водки из пластикового стаканчика для анализов.

— Вот ты продуманный, дядь Миш! А я — так... — Вадик выпил свою порцию вчистую, не запивая и не мешая. Водка ему была безразлична. Здесь, на гражданке, все напитки казались пресными.

Василич пил красиво, значительно. Сначала он резко выдохнул, словно делал зарядку, потом взял стаканчик здоровой рукой и медленно опрокинул его в рот. Затем выдержал краткую паузу и, наконец, смачно «занюхнул» рукавом халата.

На газете были разложены пряники, конфеты и апельсины. Василич задумчиво поглядел на них: не закусить ли? Однако решил пока повременить с этим. Сегодня пили первую, а кишкоблудство, как известно, хуже наркомании.

Место для встречи выбрали — хоть куда. С одной стороны лавочку прикрывала от посторонних глаз стена столовой, с другой — заросли бузины. Над кустами едва была видна жестяная крыша кардиологического отделения. Альков здесь, как видно, устроили работники больницы, чтобы покурить в тишине или увлечь в живописные «дебри» молодую сестричку. В этот час площадка пустовала и отлично подходила для пикника.

Май выдался неожиданно теплый. В кустах щебетали птахи. Зеленый дым молодой листвы придавал встрече легкомысленный оттенок.

— Травма, ребята, — это, в сущности, санаторий, — вещал раскрасневшийся дядя Миша, — сидишь себе, книжки читаешь, в шахматы можно или вот как сейчас — водочки.

— Травмы разные бывают, — покачал головой Василич, разглядывая гипсовый панцирь на правой руке.

— Ну я ведь не про серьезные. Опять же, все причиндалы функциклируют! То-то сестрички к нашему Вадюхе на вечерний укол очередь занимают! Это тебе не сердечник какой-нибудь. Ребра поломаны, кулаки отбиты, под глазом — фингал, сразу видно — настоящий самец!

Вадик смутился, непроизвольно потянулся к лицу. Вспомнилась прокуренная квартира, острый запах афганки, сивые рожи в дыму и его Нинка, пьяная в хлам, размалеванная... Он тогда вышел из себя. Потерял контроль. Соседи вызвали полицию.

— Миш, ну чего ты до парня докопался? Наливай вот лучше по второй. — Василич протянул дяде Мише бутылку. — Эх, маловато осталось. Едва на третий круг хватит... и денег нет. У тебя ничего не припрятано, Михаил?

— Какой там! — Миша махнул рукой. — Светка выдает едва-едва. Подозревает. Нюх у нее как у Джульбарса!

Тут птицы в кустах замолчали, майские дебри колыхнулись и выплюнули на площадку худого бледного гражданина. Всклокоченные черные волосы на голове незнакомца торчали вороньим гнездом. Он был одет в долгополое бурое пальто, из-под которого торчали голые лодыжки. На ногах у незнакомца красовались бирюзовые больничные тапки.

— Здрасте! — Человек пошатнулся, и Вадик поспешил подхватить его, хоть повязка на ребрах стесняла движения.

— Мужик, ты кто? Откуда взялся? — подступились с вопросами дядя Миша и Василич.

— Я это... оттуда. — Человек махнул рукой себе за спину.

— Из кардиологического? — догадался дядя Миша, помогая Вадику разместить нестойкого гостя на скамейке.

Мужчина кивнул.

— А здесь чего делаешь?

— Сбежал, — осклабился человек. Он откинулся назад, утвердил на спинке лавочки свои длинные руки. От этого движения пальто распахнулось, и взглядам собутыльников явилась разверстая грудь в обрамлении окровавленных бинтов, зажимов и трубок. Посреди этого раздора влажно блестела темно-красная рана, в которой набухало и опадало багровое сердце.

Первым опомнился Василич.

— Мужик, ты это... со стола операционного, что ли, сбежал?

— Ну да, — безразлично пожал плечами человек. — У них проводка в отделении старая, приборы закоротило, свет вырубился. Пока они там суетились в темноте, я со стола слез, и ходу. По дороге пальтишко у хирурга одолжил.

— Но у тебя же рана открытая! Ты кончишься сейчас, друг!

— Ну и что? Все умирают. И потом, не сейчас, а минут через сорок. У меня анестезия, вообще ничего не чувствую.

— Да у него шок! Я такое видел уже. Так, браток, посмотри на меня. Сейчас мы тебя поднимем и потихоньку пойдем в отделение, а дядя Миша сгоняет за врачом. — Вадик наклонился над человеком, заглянул тому в глаза. Взгляд беглеца ему не понравился. Было в нем какое-то окончательное безразличие, фундаментальная пустота.

— А ты еще что за фрукт? Как звать? — спросил человек и по-птичьи наклонил голову, будто только сейчас заметил парня.

— Вадимом.

— Вадим? Скверно, очень скверно. Федор или Карл подошли бы куда лучше. Хотя, с другой стороны, есть что-то мятежное в этом «вади»... Кво вадис, Вадим?

— Э-э, ты о чем? Бредишь, что ли?

— Я о том, что у каждого в мире свой путь и свой выбор. Вот я, к примеру, решил помереть на скамейке. Что тут такого? Вместо вонючей палаты — майские кущи, душевный разговор, водочка.

— Кончилась водочка... почти, — вздохнул дядя Миша, который наконец нащупал в этой странной беседе что-то знакомое.

— Это мы сейчас поправим. — Человек порылся в карманах пальто и достал на свет несколько мятых банкнот. — Во! Хирург-то у нас урожайный!

— Погоди-погоди, так нельзя! Это ж самоубийство выходит... — забеспокоился Василич.

— Почему нельзя? — усмехнулся человек — Кто запрещает? Церковь? А ты давно там был? Причащаешься? Пост соблюдаешь? Ребенка покрестил, кулич на праздник съел и думаешь — православный?

— Я... ну... — замялся Василич.

— Я считаю, настоящий мужик имеет право сдохнуть так, как сам захочет. — Человек протянул дяде Мише деньги. — Не желаю спорить — желаю выпить! А времени осталось мало.

— Да здесь десять тысяч! — охнул пенсионер — На все брать, что ли?

— На все! Последний раз гуляю! Так что бери чего получше и закуски тоже прихвати.

— Сейчас-сейчас. Все организуем в лучшем виде, — засуетился Миша и зачем-то добавил: — Не извольте беспокоиться!

— Ты хоть пальто запахни, — оправился от замешательства Василич, — а то как-то... неловко.

Человек послушно запахнул пальто и предложил разлить по стаканчикам остатки заначенной водки. Вадик налил, и они выпили. Тут дело уже дошло до апельсинов.

— Давно на гражданке? — спросил человек Вадима и вонзил зубы в апельсиновую дольку.

— Как догадался?

— У тебя татуха на руке. Во-он из-под пижамы торчит. Десант, да? Так что, давно соскочил?

— Четыре года.

— Ага, — хмыкнул незнакомец. — Четыре... выходит, пострелять пришлось?

— Так, самую малость... я при штабе был....

— Писарем? Знаем-знаем, фильм смотрели, — ухмыльнулся человек, и Вадим вдруг понял, что испытывает к незнакомцу сильную неприязнь. И еще ему отчего-то казалось, что он раньше видел это длинное серое лицо.

— Вадюха, так ты служил?! — вклинился в разговор Василич. — А чего не рассказывал?

Вадим на секунду прикрыл глаза и тут же, как наяву, встали перед ним далекие в дымке горы, желтый песок и низкие деревья оазиса. Пальцы невольно сжались, нащупывая автомат. Не нашли...

— Нечего там рассказывать, — махнул он рукой, — скука одна.

— Но ты же герой! Террористов бил! И награды наверняка есть? Ну, скажи, есть или нет?

Вадим неохотно кивнул. Как объяснить доброму Василичу то, что он, Вадим, и сам не слишком-то понимает? Как передать? Страх, возбуждение, гнев? А вот гнева-то как раз и не было. Только постепенно притуплялась острота, возникало ощущение странной противоестественной обыденности. Словно так и нужно. Сон разума. Уродливый комфорт упрощения. Он «просыпался», только когда попадались дети. Неловкие, колченогие пацанята, обезумевшие от проповедей, голода и наркоты. Хотя, может, и без наркоты...

— Я думаю, нечего тут смущаться. Люди всегда убивали друг друга. Так уж они устроены. Война — двигатель прогресса, — пожал плечами человек.

«Только прогресс этот однобокий и ведет черт знает куда», — подумал Вадим, но вслух говорить не стал.

— Как-то это неправильно, — кипятился между тем Василич, — ребята воевали за нас. Кровь проливали, а теперь и гордиться, что ли, нельзя? Когда фашистов разгромили, все с планками орденскими ходили и на работу, и на праздник. Ветерану везде дорога была открыта.

— А теперь ветераны в переходах поют, — кивнул человек.

— Вот именно!

— Ты вот где работаешь, Вадим? — спросил сердечник.

— Репортером, в газете.

— Ого! А в какой?

— В «Вечерних огнях».

— Достойное издание, — человек отправил в рот очередную дольку, — четыре разворота.

— Нормальное, — Вадик пожал плечами, — стараемся правду писать.

— Правда — как зверь с двумя задами. Нужно просто решить, с какой стороны голова. Не понимаешь, про что я? Вот смотри. Зарплата у вас в газете никакая. Не спорь... Жить на нее нельзя, только выживать. Это тебе одна правда. Между тем владелец ваш, Копылов, недавно себе особняк в заповеднике отстроил в духе французских замков, четыре этажа и бассейн с подогревом. Это тебе вторая правда. Теперь спроси себя, кому больше нужна ваша правда при таких раскладах?

— Зарплаты очень низкие — это факт, — закивал Василич. — Вот раньше таксист был в авторитете, хорошая, серьезная профессия. Теперь эти сетевые службы развелись. Ездишь весь день, устаешь как собака, а толку едва-едва! Да еще половину отдай! Ну скажите на милость, разве от вокзала до Шарамыгино можно за сто пятьдесят рублей ехать? Это ж Шарамыгино! Понимать нужно. И потом еще и возвращаться по колдобобинам. Тут пятьсот как минимум!

— А деньги все в Москву идут! — Это вернулся довольный раскрасневшийся дядя Миша с двумя полными пакетами.

— Вез тут одного москвича, говорит: «Где у вас приличный ресторан?» Ну я его к «Версалю» подкатил, и не просто так, а к самому входу — охранник у меня там знакомый. Этот губы кривит, лезет наружу, и хоть бы накинул немного за сервис, — продолжал тешить свою печаль Василич.

— Ты ж вроде говорил, что он из Питера? — спросил Вадим, помогая дяде Мише доставать из пакетов бутылки и закуску.

— Ну и что? Все они москвичи! В приличном ресторане есть хочет, а на чай водителю дать западло!

— Мы тут со Светкой к матери ее в Гобуново поехали, возвращаемся вечером, а на объездной дороге — кордон. Я их «крадонами» называю. Два мента и батюшка в рясе. — Дядя Миша наконец разлил водку по стаканчикам, и они тут же выпили. — Так вот, останавливают нас, значит, документы давай. Я спрашиваю: чего попа с собой притащили? Они говорят, митрополит к нам едет храм новый освещать.

— Было дело, писали про это, — вспомнил Вадик. — Красивый собор построили.

— Краси-ивый! — передразнил дядя Миша — Библиотеки закрывают, бани, народ спивается, а они соборы строят! На кой ляд поп с ментами стоял, а?

— Не знаю, — пожал плечами Вадик. — Да и в чем проблема? Он же документы у тебя не проверял? Может, у них так принято митрополита встречать?

— Бывал я в Москве. Соплюхи двадцатилетние на джипах рассекают. Папик ей тачку купил, а ездить не научил. Подрезают, тормозят невпопад. И вид такой, будто им все должны. Вот вытащил бы из машины и отодрал! Ей-богу! Ремнем по голой жопе! — Вадик с удивлением глянул на Василича. Тот, похоже, разгневался всерьез.

— И старухи эти в церквях... Лезут, учат, куда ходить, куда не ходить. Да какое твое дело? Ты прописалась здесь, что ли?! — разорялся дядя Миша.

— Ненавижу старух, — сказал сердечник ровным спокойным голосом. — Схватил бы старуху и об стенку башку разбил.

— В бассейн придешь плавать, а они выпрутся на дорожку по двое и трындят, трыднят, трындят! — кричал дядя Миша, делая руками движения, как будто растягивал эспандер. — Вылезай, садись на скамейку и хоть обтрындись. Ненавижу! Так бы и утопил!

— Ну любят бабушки поболтать, а на скамейке им холодно, — попытался вклиниться Вадим. — У тебя же Светка так делает, сам рассказывал.

— Вот ее первую и утопить! — гаркнул Миша и ударил кулаком в ладонь. — Взять за патлы ее крашеные и под воду вместе с кошкой! Пускай подергаются!

— И на работу в Москву не устроишься, — сказал человек, — одна Азия да Кавказ.

— Налетело воронье! И ведь самая срань к нам едет! — загудел Василич, протягивая свободную руку к бутылке.

— Так не к нам ведь, а в Москву. — Вадим отобрал бутылку и налил сам.

— А из Москвы расползется, помяни мое слово. Оглянуться не успеешь, на шею тебе сядут. Вот по мне, взорвать бы эту Москву! Прилетели бы пиндосы да разбомбили! Чтоб не было ее! Ни банкиров, ни шлюх малолетних, ни хачей!

— Во-во! А то мечетей тут понастроят! Вместо крестов православных минареты будут... и шаурма, — закивал дядя Миша, протягивая руку за стаканчиком.

— Тебе же вроде храмы наши не по вкусу? — спросил Вадим, понимая уже, что все впустую.

— Наши, конечно, воры и сволочи, — кивнул Миша, — а у этих знаешь что в Коране написано? «Убивай неверных!» Вот что! Мне замзавскладом говорил, у него сын в институте учится!

— Нет таких слов в Коране, — устало сказал Вадим.

Все как-то примолкли, схватились за стаканчики и выпили, не чокаясь. Вадим поймал себя на мысли, что ждет, когда у неприятного человека на скамейке откажет сердце.

— Зачем ты с жизнью решил расстаться? — спросил он сердечника, чтобы как-то переключить Василича и Мишу на другую волну.

— И верно, дело-то серьезное... окончательное дело-то, — поддакнул Василич — Оно, конечно, понятно, всякие бывают моменты, но может, тебе, друг, передумать? Жить все же хорошо!

— Меня иной раз так артрит заканает, ни встать, ни сесть. Лежу, смотрю в окно, а там неба кусочек, березки, солнышко, синичка на ветку вспорхнет... Нет, брат, на тот свет раньше времени неохота, — закивал дядя Миша.

— Артрит, синички... — ухмыльнулся бледный человек, — меня снаружи кредиторы дожидаются и менты, а есть еще менты-кредиторы. Задолжал я, ребята... весь этот городок засратый столько не стоит. Пирамиду построил финансовую. Купался в роскоши, генералы меня в зад целовали, губернаторы на прием записывались. Ну а потом рухнуло все в одночасье. Так бывает... Ну я-то знал, конечно. Перевел заранее деньги в офшоры. Остров себе прикупил в Соломоновом море. Кандонг называется. Пляжи, водопады, красота! Одного не учел — сердце прихватило. И, главное, так неудачно, прямо посреди ничего, на трассе. Пока до вашей перди добрались, пока в больничку вписался, время потерял. Нагнали меня страждущие... Теперь вокруг ошиваются. Крови моей хотят. Только хрен им, а не барабан!

— Это что же получается, мы здесь перед тобой про москвичей разорялись, а ты, выходит, самый главный москвич? — Дядя Миша от возмущения даже стаканчик уронил.

— Самый-пресамый! — кивнул сердечник. — Только вы, Михаил, ничем меня не лучше.

— Это как?

— А так! На чьи бабки ты водку жрешь? Они не мои даже — хирурга! Смутило это тебя? Нет!

— Ну я ж... это... того. Верну потом... — замялся дядя Миша.

— Вернешь? Когда? После того как жену с кошкой утопишь?

— Это ж в переносном смысле!

— Прости, не распознал. Мне показалось, ты искренне хотел от бабы своей избавиться. А ты, — длинный палец уперся в Василича, — Москву разбомбить решил. Знаешь, сколько там людей живет? Пятнадцать миллионов! И ничего тебе не жмет. Пускай сдохнут! Так что, ребята, упыри из вас хоть куда! Я-то что, просто деньги люблю, а вам дай волю — в крови всех утопите! Только нет ее у вас, воли-то, и денег нет, потому что вы победители по жизни! Даже в морду мне — и то ссыкотно дать!.. Только один из вас по-настоящему кровушки попробовал. — Сердечник уставился на Вадима.

— Вы — Ефим Самохватов! Миллиардер! Мы про вас в разделе «Коррупция» материал делали, когда сеть магазинов «Калитка» обанкротилась, — вспомнил наконец Вадим.

— Верно говоришь, Вадик, — хихикнул сердечник, — моя была сеть и много еще чего. Развлекательные центры, заводы, косметические салоны...

— Салон «Элит»? — спросил Вадик, чувствуя, как в кончиках пальцев зарождается холод.

— Был такой... Разогнал их на хрен год назад! Директором там блондиночка сисястая. Зина, Лина?

— Нина, — сказал Вадим. Холод поднялся выше, добрался до живота.

— Точно, Нина! Немного картавит, над правой грудью родинка. У меня на баб память абсолютная, такое свойство! Я, знаешь, этих девок из салонов всех перепробовал. И не по разу! Завел правило: в руководство только через постель! Трах, и ты в директорах! Это стихи, поэзия! — Человек откинул голову назад и заржал, довольный своей шуткой.

— Она говорила — заметили, отправили в Москву на повышение квалификации... — Холод почти добрался до головы.

Нинка начала заправлять после увольнения. Сначала делала дома коктейли и к вечеру была уже совсем теплая. Поначалу он не придал этому значения. Ему даже нравилось. Потом она стала ходить по кабакам и к знакомым. К спиртному добавилась легкая наркота. Начались скандалы. Как раз тогда и пошли притоны, в один их которых он явился — забирать ее.

— Вадик! Этот гад Нинку твою жарил, — яростно задышал в ухо дядя Миша. — Давай его удушим?

— Верно, Вадик, я трахал твою жену. Много раз, с удовольствием. — Человек гадко ухмылялся. Смотрел прямо, не отводя глаз.

— Ты... Нинку... — Внутри Вадима уже действовал кто-то другой. Он не контролировал себя, как тогда, в притоне. Шагнул к лавке — Да я тебя....

— Давай, убей! Вырви с корнем! — Человек встал навстречу Вадиму, скинул с плеч пальто. Посреди бледной разверстой груди пульсировало красное.

— Замочи его, Вадик! Убей! — рявкнул Василич. — За нас, за всех! Убей!

— Убей, убей, убей! — пел дядя Миша, отбивая ногой ритм по мусорному баку.

Василич схватил бутылку и тоже стал бить по скамейке. Дикий варварский «бум-бум» отдавался в ушах Вадима, заставляя двигаться без всякой воли. Он потянулся к ране на груди Самохватова...

Справа что-то ухнуло, взметнулись в воздух тучи песка. Заложило уши. «Миномет! Нужно обходить точку, вдоль стены медресе». Вадим двинулся вперед, пригибаясь, готовый в любой момент вжаться в землю. За ним следом Выборнов и Джафаров. В двух метрах над головой кладка брызнула под автоматной очередью. В горячем воздухе повисло облако кирпичной пыли. Еще рывок — и они на самом углу. Теперь осторожно продвинуться метров на пятнадцать... Его отбросило, ударило о стену. Броник спас, поймал пулю, но было очень больно. Прямо над ним Выборнов превращался в кровавое месиво. Вспыхнуло! Это Джафаров бросил гранату. Вадим поднялся. Людей перед ним больше не было. Только цели. Он рванулся вперед, стреляя на бегу. Как в компьютерной игре, гротескные искаженные фигуры падали одна за другой. Вот какой-то проход по лестнице наверх. Еще фигуры, только поменьше... дети. Он поднял автомат. У него повисли на плечах, отобрали оружие. Уши улавливали обрывки фраз: «крышу сорвало», «болевой шок», «в лазарет его», «под мою ответственность». Вадим протянул руку к ускользающей картине и увидел мишень, ярко-красный глаз подмигивал ему, манил к себе. Красное, пульсировало, билось, звало: «Убей, убей, убей!!»

Он представил, как приходит утром домой, а там внезапно свежо и не накурено, и солнце светит в открытые окна. Квартира убрана, а навстречу ему из кухни выходит Нинка. Трезвая, веселая и любимая. И она говорит: «Я накраситься не успела», а он ей: «Ты мне такая больше нравишься», и потом: «Знаешь Самохватова? Так вот, я ему сердце вырвал...» И сквозь это свежее майское утро вновь прорывается запах афганки и лезут из темных углов, нависая гроздьями, сивые рожи...

— Нет, — сказал Вадим, опустил руку и отступил, — не буду я тебе сердце рвать. Иди к черту!

— Нет?! Забздел? Думаешь чистым остаться? Не выйдет твоя Нинка из запоя! Так и будет по притонам чалиться, пока не сдохнет! Это я тебе говорю! — Сердечник будто бы вырос, заполнил собой все пространство вокруг. Лавочка, мусорный бак, бузина вросли в его серую шкуру. По краям страшными пучеглазыми гомункулами торчали Миша и Василич. Они продолжали беззвучно кричать: «Убей! Убей!»

— Не в Нинке дело. — Вадим почесал затылок. Волосы сильно отросли. Но ему впервые это понравилось. И, главное, он понял, дело и правда не в Нинке. Дело в нем. Он, Вадим, не хочет и не будет больше никого убивать. Потому что так решил, потому что быть человеком — это значит не поступать так, как проще. Потому что...

— Вот, значит, как? — поджал губы миллиардер. — Выходит, не время еще, рано. — И вдруг без разбега прыгнул в бузину. Мелькнули бледные ноги, обутые в больничные тапки, и пропали. Ветви качнулись, хрустнули, над зеленью взвились воробьи. Стало тихо.

Приятели смотрели друг на друга, словно только что встретились. Наконец Василич прочистил горло, закашлялся, потянулся к бутылке с газировкой, сделал несколько глотков.

— Не время... не время... — бормотал дядя Миша, вертя в руках мобильник. — Как это «не время»? Без пяти два! Обедать пора!

Они поднялись, молча собрали мусор в пакеты и двинулись по тропинке в сторону столовой. Вадим оглянулся. Из зарослей бузины вышел большой серый кот, остановился, сел на задние лапы и уставился на людей наглыми зелеными глазами.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг