Николай Немытов

Аксолотль

— Помнишь меня, старик?

Бродяга испуганно отшатнулся.

— Кто ты?

«Путь отступления: проулок IJ64-18, технический коллектор POL7-578...»

Неизвестный распахнул куртку.

— Н-нет... Я не помню ни одного из вас.

«...трап BVC789-5».

— Тебе привет от Сти́хио Томсона!

— Я не помню. Не помню никого, — затараторил бродяга.

— Так вспомни! — Ладонь сжалась в кулак, похожий на угловатый камень.

«Внимание! Противник опередит ваши действия! Примените оружие! Вероятность поражения противника — 12 %! Выполните требования противника!»

Глаза старика замерцали.

— О! О, да! Есть — файлы некоего Сти́хио Томсона сохранились. В корзине данных.

— Я дал ему свободу и жизнь, — оправдывался старик. — Он даже не испугался.

Незнакомец усмехнулся — левая часть лица осталась неподвижной. Кривой рубец пересекал её от виска до скулы.

— Он не мог испугаться. Для Сти́хи это было нечто новое и интересное.


Для Сти́хи это было нечто новое и интересное. Неопрятный старик: грязный кожаный плащ в дырах вытерт в плечах и на локтях; капюшон в рыжих потёках. Правая рука, лишённая безымянного пальца, держит гнутый стальной прут-посох. Светодиодные глазные импланты разноцветными светящимися шариками свисают с его навершия.

— Здравствуй, малыш. — Приятный голос, похожий на голос Вечерней Сказки. — Я смотрю, ты храбрый малыш. — Горящие оранжевым светом глаза сузились. Из капюшона дохнуло смрадом.

Но чего бояться? Лаудра — сказочная ведьма — пожалуй, пострашней. Она может прятаться и жить под диванами и кроватями. Например, кроватью Сти́хио. А бродяга жил на улице. Ему не проникнуть в дом семьи Томсонов. Папа его даже на порог не пустит. Возьмёт любимую бейсбольную биту: «Урод, тебе здесь не место!» Так говорит герой Лакки Хенкс.

— Могу ли я узнать имя столь храброго парня? — Левая рука старика белая с синими жилками и жёсткими чёрными волосками. Узловатые пальцы коснулись плеча. Сти́хио не дрогнул.

— Я — Сти́хио Томсон, — ответил он.

— О! — В возгласе бродяги звучало уважение. — Неужели! — Тёмные зрачки замерцали. — О, да! Сти́хио Томсон.

— Вы меня знаете? Я сын Черри Томсона и Шер Томсон. Мой папа...

— О, да! — вновь воскликнул старик. — Я знаю, кто твои родители.

— Сти́хио! — окликнули мальчика с шумной улицы города.

— Это папа. — Шёпотом произнёс Сти́хио.

— О, да! Папа. — Мерцание прекратилось. Старик улыбнулся. Нос и рот бродяги скрывал засаленный платок, но мальчик догадался по оранжевым глазам — бродяга улыбается.

— Сти́хио! — Голос отца стал строже.

Черри Томсон стоял на освещённой улице, стараясь рассмотреть в толпе прохожих сына. Отец и представить не мог, что его отпрыск свернул в тёмный технический проулок. А Сти́хио стоял буквально в трёх шагах.

Тёти в леопардовой шубе рядом с папой уже не было. Она наконец поняла: задерживать Черри Томсона — нарушать семейный уклад семьи. Конечно, она убежала, пока её не арестовала полиция нравов. А ещё лучше — Служба контроля.

Мальчик шагнул к отцу. Белые пальцы старика сжали его плечо.

— Постой, Сти́хио. Не торопись.

— Но папа накажет меня.

— Сегодня папу самого могут наказать, ведь он поступил неправильно. — Оранжевые глаза хитро прищурились. — У тебя есть несколько минут свободы.

— Тогда получится, что и я нарушаю правила. — Голос Сти́хио дрогнул. — Нарушать правила нехорошо.

— Точно! — Капюшон качнулся — старик кивнул. — Это нехорошо. Но это забавно! Если бы мистер Томсон не изменил укладу, мы бы с тобой не встретились и не поговорили. Я не узнал бы такого храброго малого, как Сти́хио Томсон!

А сам старик не нарушает ли правила, как тётя в леопардовой шубе? Ведь бродяга задерживает Сти́хио, вторгается в уклад семьи. Однако невежливо задавать такие вопросы старшему.

— Ах, малыш. — Бродяга вздохнул, оранжевые глаза стали грустными. — Правила — замечательная вещь. Они дают тебе бессмертие. Только ты слишком живой, чтобы жить по правилам.

Стариковская рука на плече Сти́хио задрожала. Бродяга ссутулился, словно его скрутил спазм, пошатнулся.

— Вам плохо, мистер? — вопрос по правилам и укладу семьи Томсон.

На миг ему показалось — синие вены на белой руке бродяги вспухли. Что-то кольнуло в плечо. Легонько. Стихи даже не охнул от боли.

Старик тут же выпрямился.

— Нет, Сти́хио, со мной всё хорошо. На миг нахлынули грустные воспоминания, но они уже улетучились. — Он махнул белой рукой в воздухе. — Фьють! И улетели, словно туман.

Он снова улыбнулся мальчику.

— Ступай, Сти́хио. Ступай. Папа тебя зовёт.

Бродяга отступил вглубь технического проулка.

— Сти́хио!

Мальчик обернулся на окрик. Черри Томсон поднял руку с коммуникатором. Поисковая программа быстро найдёт непослушного сына.

— Мистер... — окликнул старика Сти́хио.

В проулке уже никого не было. На секунду померещилось белое пятно — рука бродяги или сгусток пара — непонятно.

Стихи вздохнул: странно всё.

— Папа! Привет!


— Папа! Привет!

Старик дрогнул. Обернулся. В проёме техпроулка — часть ярко освещённой улицы. Мальчик лет пяти бросился навстречу отцу. Радости нет предела. Почти жизнь... Согласно укладу их семьи и Кодексу Дэдройта.

— Значит, в тот момент Черри Томсона проверяла полиция нравов? — спросил старик.

— Да. Томсоны хотели начать новую жизнь, — усмехнулся Неизвестный. — И чтобы новый уклад семьи Томсонов не вышел за рамки Кодекса города, их проверял семейный инспектор полиции нравов Белтар Морозли.


Инспектор полиции нравов Белтар Морозли, заложив руки за голову, потянулся всем телом и широко зевнул. Усталость накатывала внезапно. Вдруг ни с того ни с сего. Движения становились вялыми, глаза слипались. Лень было шевельнуть рукой или ногой. А про зевоту нечего и говорить! Вой вырывался из широко раскрытого рта, пугая рядовых полисменов и коллег. Не хочется об этом думать, однако... генштамм нуждался в корректировке. Хотя, с другой стороны... в усталости есть нечто приятное. Возможно, это проявление новой ступени свободы. Думать так — неслыханная дерзость! И всё же. Корректоры Службы контроля не всегда объявляют решения. Иногда они ненавязчиво даруют инспекторам степени за... Ну, скажем так: за заслуги перед Дэдройтом.

Мысль тешила самолюбие Белтара. Каждое утро индикатор медунификатора подтверждал его правоту — шкала общего состояния организма горела зелёным светом, а значит, усталости быть не может и её проявление — лишь новая привычка, новая ступень свободы. Спасибо Кодексу Дэдройта. Сколько можно носиться по перенаселённому городу? Неделями вычислять незаконных модификантов, нарушителей семейных укладов и прочая. Конечно, территория жилых районов мало-помалу сокращается — оборудование и жилища ветшают. Но на долю Белтара Морозли ещё хватит работы. Ох как хватит!

Два года он на должности инспектора и... новая свобода. Признак повышения в должности. Вот сейчас откроется дверь. Войдут агенты СК...

Белтар потянулся, широко раскрыв рот... Не вовремя. Дверь кабинета раскрылась. Накаркал! Сладостный вой застрял в горле.

— Хай, Балтазар!

Она вошла... Впорхнула в кабинет. Леопардовая шубка нараспашку, волосы — золотой блондин — летящим крылом, ножка в высоком сапожке обнажилась до колена в разрезе алого платья. Живой идеал мужских мечт. Или мечтов? Морозли закашлялся — слюна попала в горло.

— Что такое, Балтамир? — Она опёрлась на стол: глубокое декольте, золото волос, нежный овал лица, синие глаза насмешливы, алый рот улыбается.

Тяжёлый комок застрял в груди инспектора. Морозли захрипел. Она потянулась через стол — пахучие волосы коснулись лица Белтара, — стукнула ладонью по спине.

— Так лучше?

— Да, — просипел инспектор.

Несколько глотков остывшего кофе, и ком провалился.

— Господи, Анабель! Я же для тебя повесил на двери табличку: «Стучать три раза!»

— Да?! — Она села в кресло напротив — само удивление, — равнодушно отмахнулась: — Не заметила.

— Да! Только для тебя! — Белтар играл рассерженного.

Он ткнул пальцем в дверь, как в обвинительный акт:

— Остальные — нормальные люди — стучатся.

— Нормальные люди? Этих похотливых кобелей ты называешь нормальными людьми? — Анабель выставила вперёд челюсть. — Какой отменный задок. — Голос детектива Маккарена. — Так и впился бы в него. — Она тут же скривила рот, посмотрела на Белтара сонным взглядом. — Впиться, — прогундосила как сержант Томензи, — клыками. Ам!

— Всё! Хватит! — Морозли поднял руки — Анабель может кривляться долго. — Достаточно.

Девушка показала ему язык. Потупив взор, принялась теребить край шубы, то ероша мех, то приглаживая его, то собирая невидимые соринки.

— И ещё, — наставительно продолжил инспектор. — Моё имя — Белтар. Ни Балтазар, ни Балтамир или как-то иначе. Я — Белтар Морозли. Ясно?

Анабель не отвлеклась от своего занятия.

— Вот и замечательно, — продолжил он. — Перейдём к делу. Осведомитель-провокатор Анабель Монро, докладывайте!

Кодовая фраза изменила девушку. Она выпрямила спину, словно прилежная ученица, положила руки на колени. Гримаса недовольства уступила место сосредоточенному спокойствию.

— Проверяемый — Черри Томсон. Проверка на отклонения от допустимых правил, — деловым тоном начала Анабель. — Метод — случайное столкновение на улице и флирт.

Морозли кивал в такт её словам.

«Подключение к спецсети Лайфнета!»

На мониторе появилась видеозапись: проверяемый объект любезничал с осведомителем-провокатором. Инспектор приблизил лицо Черри Томсона — объект внешне был вполне спокоен. По нижнему краю изображения — бегущая строка общего состояния организма Томсона, его реакция. Зелёными пиками на экране — детектор лжи.

— Отмороженный ты, что ли? — вздохнул Белтар. С трудом сдержал зевоту.

Анабель вела беседу не более пяти минут — нарушение уклада в допустимых пределах. Морозли ощутил жар в... Флирт агента взволновал его. Мягко говоря. Черри Томсону — хоть бы хны. Старый отморозок. Кодекс Дэдройта совсем свихнул ему мозги. Таким можно разрешать переселение — изменения в домашнем укладе — хоть каждый месяц. Даже без проверки. Выдать карт-бланш — и ко всем чертям...

Белтар открыл новое окно — личные данные Томсонов. Там что-то было связано с автокатастрофой... Ага! Вот... Жена Черри Томсона с шестилетним сыном. Автокатастрофа. Ранения, несовместимые с жизнью... Предложение лаборатории «Генмоди́фикал»... Дальше и так понятно: спецы лаборатории поговорили с отцом. Сочувствие посторонних людей попало в цель. Убитый горем отец согласился на генкоррекцию.

Морозли прикинул в уме. Невольно присвистнул — триста сорок шесть лет! Этот парень точно отмороженный, и Анабель только зря потратила время.

Выдать карт-бланш — и ко всем...


— Этот парень был отмороженный, и Анабель только зря потратила время. Кодекс Дэдройта стал жёсткой программой для Черри и Шер Томсонов, — продолжал Неизвестный. — Даже если бы осведомитель-провокатор накинулась на него с поцелуями, Черри — не поддался бы. Его бы парализовало.

— А Сти́хио?.. — спросил старик.

— Он все триста лет оставался любопытным мальчиком. Потому Сти́хио умер.


Сти́хио умер. Он лежал в своей кровати под одеялом, светодиодные звёзды на потолке и стенах заливали комнату мягким ровным светом. А Сти́хио не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и потому он решил, что умер. Когда-то давно, очень-очень давно, ему довелось видеть умирающую старуху. Она брела по улице, тяжело опираясь на трость, и кричала хриплым дребезжащим голосом, что умирает последний человек. Старуха пугала случайных прохожих, хватая их за рукава, и рассказывала о смерти. Сти́хио помнит её безумные белёсые глаза.

Папа объяснил, что ненормальная женщина очень несчастная, что она отказалась от модификации и теперь умирает.

Сти́хио спросил: как это — умереть? Черри Томсон с грустью посмотрел на сына.

— Давай не будем об этом говорить, хорошо? Это очень печальная тема.

Сти́хио кивнул — ему очень не понравилась грусть в глазах папы.

— Отлично, Сти́хио, просто отлично.

Но Сти́хио всё же оглянулся, когда они с папой неспешно уходили прочь от старухи. Несчастная неподвижно лежала на тротуаре, на боку, рядом валялась трость. Седые растрёпанные волосы скрывали правую часть лица, левый открытый глаз удивлённо смотрел вслед Томсонам.

— Кончено, — сказал один дядя, прижав пальцы к горлу старухи. — Умерла.

Теперь умер Сти́хио. Ему вдруг стало жалко папу с мамой — утром они найдут сына неподвижным и, согласно укладу семьи, очень опечалятся. Стало жалко соседскую девочку Энн-Мари — кто скажет ей, что платье в синюю клетку, с белыми кружевными оборками — лучший её наряд, и кто поцелует Энн-Мари, в их тайном месте под ветвями плакучей акации?

Сти́хио стало жалко себя — теперь он целую вечность, должно быть, будет лежать неподвижный, глядя на голубые звёзды потолка, не пойдёт в школу, не будет бегать с приятелями в Иллюзион. Очень скучно лежать, глядя на звёзды, даже на такие красивые. А как же Лайфнет? Сти́хио попробовал подключится к городской сети и не смог. Горючая слеза скатилась по скуле.

— Привет, храбрый малыш Сти́хио. — Бродяга появился из ниоткуда, словно чародей Вечерней Сказки. — О-о! Мой дорогой друг, не надо плакать. Ты, верно, по-думал, что умер, и тебе стало грустно? — Оранжевые глаза прищурились — старик улыбался. — Вовсе нет! Тебе немножко нездоровится, но это скоро пройдёт.

Он присел на край кровати, засунул правую искалеченную руку под подушку, приподнял голову Сти́хио. В левой белой руке появилась фляга.

— Вот очень хорошее лекарство. Глотни немного и ты сразу будешь здоров, — заверил бродяга. — Честно-честно. Ну, давай же. Один глоточек. Вот-вот. Молодец, храбрый Сти́хио.

Горячая волна прошла по пищеводу и взорвалась в груди. Слёзы хлынули из глаз мальчика. Тугая тяжёлая пружина сжалась в груди, тонкие иголочки ударили в руки и ноги.

Сти́хио содрогнулся всем телом, и старику пришлось придержать его, чтобы не упал с кровати.

Сти́хио покрылся испариной. Это напугало больше, чем смерть. Он не помнил, чтобы когда-нибудь кожа покрывалась водой.

— Мама! Мамочка!

Он кричал изо всех сил, надрывая горло, звал единственное существо, способное отогнать страх, снять жар тела, прогнать жуткого старика. Тщетно... Ни звука не вырвалось из распахнутого рта, словно всё происходило не на самом деле, словно кошмарный сон пришёл к Сти́хио Томсону и накрыл чёрным одеялом, из-под которого не вырваться.

Мальчик обессилел, надорванные связки болели, но и жар в теле стал спадать.

— Ну вот, Сти́хио, — пробормотал бродяга, облегчёно вздохнув, — вот всё и кончилось. Теперь ты будешь расти. Расти сильным и умным.

Приятное тепло охватило Сти́хио, будто он опустился в ванну с тёплой водой. Сти́хио погружался в сон. Сон, не навеянный Лайфнетом. Первый настоящий сон, в котором он увидел давно забытую картину, почувствовал давно забытое ощущение материнской ласки, вспомнил нежность маминой ладони. Когда-то давно, очень давно...

— Хорошо, очень хорошо, — шептал старик, прикрывая мальчика одеялом. — Спи, Сти́хио, спи. Пусть тебе приснится сон. Замечательный сон. — Он склонился над уснувшим и прошептал: — Сон о Живом острове.


— Сон о Живом острове, — с горечью в голосе произнёс Неизвестный.

Лампа аварийного освещения техпроулка светила ему в спину. Старик не видел лицо его. Он чувствовал гнев его.

— Я выполняю предначертанное мне, — промямлил бродяга. — Я... дарю... дарил вам сердца и жизнь. Скажи! — Он в мольбе прижал руки к груди. — Разве плохо расти и развиваться...

Разве плохо расти и развиваться? Плохо. Ты остаёшься один.

Вчера. Энн-Мари плакала и кричала, обвиняя его в измене. Маленькая глупая девочка в синем клетчатом платье. Сти́хио впервые прислушался к себе. Он удивлялся разительной перемене чувств: ещё вчера он следовал за любимой девочкой, исполняя все её капризы и желания, — ведь у них маленькая любовь друг к другу. А теперь ему просто жаль её слёз. Осталось только гадкое чувство обмана — какая может быть любовь в шесть лет? Да, он нарушил уклад своей семьи и семьи Скоттов, но что это за уклад, если установленные им чувства лживы.

Сегодня.

— Мама, дай мне штаны отца!

Она, не оборачиваясь, рассмеялась.

— Сти́-и-хио, — напевно произнесла Шер. — Что за игру ты затеял? Не ломай голос.

Она, как всегда по утрам, жарила тосты.

— Опять тосты! Сколько можно...

Мадам Томсон испуганно обернулась.

— Сти́хио!

Глазами, полными страха, мать смотрела на сына.

— Мам. Спокойно. Это я, — привычные слова, согласно укладу. Сти́хио поморщился. А если сказать иначе?

— Спокойно, мама. Это действительно я, и не надо так пугаться. — Он подошёл к матери, осторожно взял за руку, пытаясь усадить на стул.

От прикосновения Шер Томсон вскрикнула, отступив к кухонному столу, сбила на пол тостер и кувшин с апельсиновым соком — испуг согласно правилам.

— Черри! Черри!! Дорогой!

Сейчас вбежит отец. Спросит:

— Что случилось, дорогая?

Наверняка сразу не узнает собственного сына. Скажет:

— Кто вы такой? Что вы делаете в нашем доме?

...и закроет собой жену.

— Посмотри на меня внимательней. — Сти́хио стало скучно. — Кого ты узнаёшь?

— Сти́хио!

Завтра. В нём словно проснулся демон свободы. Сти́хио Томсон ушёл из семьи, отбросив все уклады и правила.


— ...отбросив все уклады и правила?

— Ты! — Указательный палец задрожал перед лицом бродяги. — Ты просто один уклад заменил другим! О какой свободе идёт речь?!

— Послушай, Сти́хио...

Беглец рассмеялся:

— О, нет! Я не Сти́хио! — И он стал рассказывать: — Мы встретились по пути к океану. Служба контроля шла по пятам. Некоторых ловили, а большинство расстреливали на расстоянии. Спасаясь от погони, мы со Сти́хио попали в облако лиловой пыли, которая поднялась в небо и сожрала флаеры вместе с пилотами. Сти́хио решил, что, покончив с контролёрами, пыль возьмётся за нас, но ничего подобного. Служба контроля всё равно догнала бы нас, но мы со Сти́хио добрались до скалы береговой линии и спрятались.

Старик съёжился, когда рассказчик на секунду смолк.

— Гигантский кит-дроид — тот самый живой остров — ждал всех выживших в миле от берега. Стоя на берегу, мы со Сти́хио радовались. Радовались, как дети. — Неизвестный приблизил лицо. — Надо ли рассказывать дальше?

— Нет...

— Кит-дроид — кошмарное создание больного ума...

— Не надо...

— Кто мог предположить, что сердца, дарованные тобой...

— Нет!..

— Присоска упала Сти́хио на голову и увлекла его в капсулу, где рабочие...

— Умоляю!..

— Носитель, такой же бродяга, как и ты, поднял, — губы Беглеца задрожали, — сердце Сти́хио и спрятал его под плащом! Я видел мозг, шарики глаз и обнажённые нити нервов — всё, что осталось от моего товарища и остальных.

— Не надо, — взмолился старик, опускаясь на колени.

— Ты тоже это видел. Ты тоже собирал сердца съеденных.

— Да! Да! Я делал это. Мой инкубатор сердец барахлит. — Бродяга склонился к самой земле, переходя на шёпот. — О, Боже! Если бы ты знал, как страшна смерть!

— Бог ушёл из Дэдройта, когда здесь не осталось ни одного человека. — Беглец устало сел на разбитый пластиковый контейнер. — Скорее всего, он вовсе покинул Землю.

— Так в чём же ты меня упрекаешь? — Бродяга поднял голову. — Вся эта биомасса вечных дроидов, генмодификантов, биокукол... — Он сжал белую ладонь в кулак, подыскивая нужные слова. — Какая им разница, в каком виде существовать? Грезить ли им о мнимом Мирозданье в чреве кита или бродить по улицам Дэдройта, соблюдая семейные уклады и Кодекс под надзором Лайфнета? Какая им разница, быть ли биороботом или мотком нервных окончаний? Они счастливы везде! В чём моя вина? В том, что я хочу жить?


— В чём моя вина? В том, что я хочу жить? — Сти́хио вцепился в присоску, упавшую на голову. — Пустите!

Крик захлебнулся. Жилы на шее Томсона вдруг вздулись, парень захрипел. Изо рта полез сизый червь — дарованное бродягой сердце. Тело несчастного содрогнулось и обмякло, повиснув на щупальце с присоской.

Неизвестный отступил назад, с ужасом наблюдая, как тело товарища приподняли и поволокли к полупрозрачным коконам. Вот один из них раскрылся — останки Сти́хио Томсона подвесили в нём на присоске.

Неизвестный осмотрелся в поисках выхода. Над головой ещё зияла дыра, в которую они все провалились, когда ступили на Живой остров. Если подняться по рёбрам и перемычкам на стенах, то можно... Он не успел додумать, тем более что-либо сделать.

Щупальце хищно изогнулось, одним броском упало на голову. Он вцепился в края присоски, как за минуту до того вцепился в свою Сти́хио, пытаясь оторвать мерзость от себя. Что-то больно ударило в рёбра — червь просился наружу. Паника охватила Неизвестного. Он стиснул зубы, чтобы сердце не выскочило из груди в буквальном смысле слова. Червь толкнул сильнее. Человек заревел от боли, но не сдавался.

Щупальце приподняло его над полом и поволокло к кокону. Шея трещала. Неизвестный сильнее вцепился в край присоски, чтобы не свернуть позвонки. Однако его поджидала новая опасность — сознание начинало туманиться, окружающие предметы, стены китового чрева поплыли, затянулись матовой дымкой. Человек с трудом понял, что его поместили в кокон, и провалился в забытьё...

...Шестилетний Сти́хио, хохоча, скакал вокруг.

— Ну как! Ну как! Как тебе моё представление в Иллюзионе? — кричал он, корча рожи. — Обманули! Обманули!

Неизвестный оглянулся. Знакомый город, но только с первого взгляда. Толпа безумствовала на улице: кто-то карабкался по стене, кто-то резал себе вены, кто-то, забравшись на разбитый флаер, призывал к мести, и десяток человек с пустыми глазами кричали «Хоу!», поднимая руки к сумрачному небу. Стены домов расписаны жуткими граффити и неразборчивыми надписями с искажёнными буквами. Один рисунок на витрине маркета особо привлекал внимание: художник изобразил огромного кита с клыкастой пастью. Чудовище стояло на хвосте, и безвольное человеческое тело болталось на клыках. «Живой остро...» — гласила недописанная фраза.

Что-то горячее вдруг прикоснулось к лицу Неизвестного. Он почувствовал острую боль.


Он почувствовал острую боль и приложил ладонь к шраму на левой щеке.

— Но это должно было быть счастливое свободное общество, — пролепетал старик.

Неизвестный ответил не сразу. Боль не давала ему говорить.

— Новый город освобождённых от правил. — Бродяга растерянно посмотрел на свои руки. — Я... Я не давал им новый Кодекс. Живой человек лишь переходная форма. А человеку нужна мечта. Остров был такой мечтой.

— А стал сумасшедшим домом, — проворчал Неизвестный, боль отпускала. — Хорошая ловушка — мечта.

Он перевёл дух, попробовал массировать челюсть.

— Мне повезло — сердце не выскочило из груди. Но рабочий червь коснулся лица. Когда я очнулся, дюжина их подбиралась к телу, чтобы освободить нервные окончания от плоти и костей. Присоска уже не держала за голову, и выход оставался открытым. — Неизвестный вздохнул. — Ты дал дройдам сердца, превратив в людей. Пусть иных, но живых людей. Думаю, я не буду жить вечно, но...

Старик стоял перед ним, растерянно глядя себе под ноги.

— Я не могу... — пробормотал он. — Я не могу, пойми...

Неизвестный удивлённо посмотрел на него.

— Я не могу жить иначе, — твердил старик. — Не могу сопротивляться предназначению.

Он ссутулился, руки бессильно повисли.

— Ты должен продолжать, — глухо произнёс Неизвестный.

— Но ты...

— Что?

Когда бродяга поднял голову, в оранжевых глазах был страх.

— Ты решил... что я... убью? — догадался Неизвестный. — Зачем?! Мне нет дела до тебя. Продолжай свой промысел. Только...

Он распахнул куртку: скрученная пружина червя за прозрачной мембраной совсем ослабла. Ни слова не говоря, старик полез под полы плаща.

— Вот, — он протянул Неизвестному небольшую флягу, — то самое снадобье, которое запускает сердце.

Напиток помог: спираль в груди скрутилась туже, и Неизвестный облегчённо вздохнул. Он подержал флягу в руке, словно взвешивая на вес.

— Я найду тебя, если будет необходимо, — сказал он, возвращая её старику.

— После третьей порции снадобье не понадобится, — заверил бродяга.

Он облегчённо вздохнул: Неизвестный не отобрал флягу и не убил его. Просто ушёл. Такое поведение казалось странным, но спросить старик боялся. Вдруг настроение человека переменится? Кулаки с острыми костяшками, крепкие узкие ногти, руки, увитые тугими мышцами — червь сердца изменил Неизвестного, как и каждого из перерождённых. Старику в стычке с таким бойцом не выстоять. Правая половина тела бродяги совсем дряблая, а левая — инкубатор сердец.

Бродяга немного потоптался на месте, не понимая, что ему делать дальше. Не веря, что выжил при встрече с... Кем? Аксолотлем, рождённым из личинки и обречённым на смерть?

Глаза старика замерцали и погасли. Он коротко выругался. Разъём модема давно утратил положенную упругость. Старик скинул капюшон: вместо левого уха под длинными прядями грязных волос крепился кругляш с горящей красной точкой — «Нет покрытия сети!» Пришлось нажать на модем несколько раз, прежде чем загорелся зелёный свет. Оранжевые глаза вновь замерцали.

«Закрытый канал. Носитель 425-«браво» — корректору Службы контроля Белтару Морозли. В развитии проекта «Иона» наметилась ранее просчитанная тенденция. Согласно с вероятностью ошибок в генструктуре червей-сердец появился объект «аксолотль».

«Корректор СК Белтар Морозли — Носителю 425-„браво“. Провести перезагрузку рибосомного коллектора инкубатора. Продолжить работу согласно правилам».

Старик поморщился: легко сказать. Перезагрузка заглючит организм, если антибиотик примет старое программное обеспечение за вредоносное.

«Подтвердите...»

«Нет покрытия сети!»

— Славно, — с облегчением вздохнул старик. Он немного постоял, задумчиво рассматривая стены техпроулка. — А ведь ты теперь уникален, старина! — Он приободрился, оранжевые глаза сузились. — Я понял тебя, Беглец.


— Я смотрю, ты храбрая малышка, Энн-Мари...


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг