Оливер Лангмид

Glitterati

Среда. Или это был вторник?

— Дорогая?

— Да, любовь моя?

— Сегодня среда или вторник?

— Сегодня вторник.

— Разве вторник был не вчера?

— Нет, дорогой. Вчера у нас был понедельник. Я точно помню, что был понедельник, потому что Габриель была одета в синее платье «Савинчай» с блестками, которое она носит только по понедельникам, потому что носить «Савинчай» в любой другой день недели было бы немыслимо.

Что ж, все разъяснилось.

Симоне поднял голову с розового кожаного шезлонга.

Прошлой ночью было выпито немереное количество коктейлей, в результате чего головная боль теперь угрожала его обычно безупречному равновесию. Он подошел к позолоченному комоду «Маншодруа», который использовал только по вторникам, и очень удивился, увидев, что его обычная доза обезболивающих исчезла.

— Дорогая! — воскликнул он.

— Что случилось, Симоне?

— Мои лекарства пропали!

— Ты смотрел в комоде «Маншодруа»?

— Я открыл тот самый ящик, в котором хранится моя вторничная доза, но он пуст. Может быть, ты их случайно взяла?

— Нет, конечно.

— И ты абсолютно уверена, что сегодня именно вторник?

— Даже не сомневайся, милый мой Симоне. Я только что вспомнила, что вчера вечером Гэлвин был одет в свой красный костюм от «Кростэй», который он носит только по понедельникам, потому что, как известно, красный «Кростэй» — это наслаждение, которое надлежит испытывать только в первый день недели. Я абсолютно, на сто процентов уверена, что сегодня вторник. Может быть, ты переложил свое лекарство?

— Ну, — неуверенно сказал Симоне, — возможно. Я мало что помню с прошлой ночи.

— Возьми те лекарства, которые мы отложили в верхний левый шкафчик гостевого гардероба. И начинай собираться. Тебе через два часа на работу, и будет просто ужасно, если ты не опоздаешь.

Это было правдой. Во вторник, если бы Симоне не пришел на работу на двадцать минут позже, об этом гудел бы весь офис. Симоне быстро бросился в гостевую спальню и отыскал в гардеробе запасные обезболивающие. В ванной для гостей он рассыпал белый порошок по сияющей поверхности хромированной раковины и втянул его за одну понюшку. Наркотики ворвались в мозг, головная боль начала отступать.

— Великолепно, — сказал он своему взъерошенному отражению. — Просто замечательно.

Сегодня вторник, что означало, что на работу следует явиться в белом. Симоне обыскал гардеробные и вытащил свои белые костюмы. Первый, облегающий вариант от «Месср Месср», второй, более свободный, но со вкусом отделанный вариант от «Сейнт Дарсингтон» и, наконец, его абсолютно новый белый костюм, сшитый из недавно изобретенного метаматериала, наполненного светоизлучающими микросветодиодами от «Карпа Фишш», самый что ни на есть пик моды. Чувствуя себя все так же неважно, Симоне остановился на элегантном костюме от «Месср Месср», разложил его на кресле и приступил к работе над лицом.

Вторник был бледным днем, что подразумевало тщательное подчеркивание скул. Он начал с трехкомпонентного состава для умывания «Каррат» и намазался увлажняющим кремом «Стринэм», прежде чем смыть все это водой с температурой 36,6 °C, очищенной и доведенной до совершенства «Дрэсингтон Лорд». Затем он перешел к основе под макияж «Флейстей», наложил ее набором изумительно мягких кисточек «Каррат» и закончил слоем пудры «Флейстей» цвета слоновой кости. Напудрившись, он смешал свои серые румяна «Стринэм» и начал с особой тщательностью прослеживать очертания лица, щедро накладывая тени на кожу под скулами. Затем, как только скулы обрели поистине изумительную четкость, он начал менять форму глаз своей коллекцией дополняющих подводок и теней для век «Драмаскил», пока они не оказались точно в центре его лица. Запустив пальцы в набор накладных ресниц «Драмаскил», он выбрал ослепительно белую пару, покрытую совершенно черным порошком, и изящно прикрепил их к векам, используя мягкий клей для накладных ресниц «Драмаскил». Нанеся небольшое количество превосходной туши «Стринэм», он подчеркнул выразительность глаз. Наконец, для контраста с идеально отбеленными зубами, он нанес светло-серую помаду «Селесил» и выровнял ее черным карандашом для губ «Селесил», чтобы придать рту определенную четкость.

Надув щеки, чтобы убедиться в том, что все в порядке, Симоне закрепил макияж фиксатором «Грантис Грато», щедро распылив его для пущей надежности.

Закончив с лицом, Симоне надел костюм от «Месср Месср» и завязал галстук.

Уже два сорок пять? Симоне метнулся в коридор, послал воздушный поцелуй жене и остановился перед зеркалом, которое было обрамлено яркими лампочками, чтобы выявлять мельчайшее несовершенство смотрящего в него человека. Чувствуя удовлетворение от проделанных манипуляций, он ушел на работу.


* * *


К сожалению, путь Симоне на работу пролегал над улицами пригорода, где жили бедные немодные.

Через окна безупречного железнодорожного вибровагона открывался вид на глубины внизу, где дома были построены всего лишь ради практичности, а не согласно последним веяниям дизайна. По мнению Симоне, они выглядели как ужасные пародии компоновки, куда поступали некоторые из самых дешевых предметов его одежды. Симоне смотрел вниз на пригород, презрительно кривя рот.

Уродливые, немытые массы без маникюра. Немодные.

Ему было больно видеть их там, бесцельно кружащих и не понимающих, до чего же они ужасны; насколько же неразвиты их эстетические чувства, что они едва могли осознать свою собственную отвратительность. Подумать только, они выполняли настоящую работу! Подумать только, они использовали такие штуки, как лопаты, гаечные ключи и дрели! Симоне вздрогнул, но не смог отвести взгляд. Его полностью охватил ужас увиденного.

Уму непостижимо, что такие люди существовали совсем рядом.

Вагон проскользнул через туннель, и внезапно они оказались там, в самом сердце ужаса, где за неукрашенными заборами ковыляли немодные. Если бы Симоне не удалил в свое время носослезные каналы, он бы заплакал. Сжимая руки в кулаки, он наблюдал, как они проходили мимо, натыкаясь друг на друга, улыбаясь своими уродливыми, ненакрашенными губами, с открытыми ртами и вожделением в не подведенных глазах глядя на проносящийся мимо вибровагон и на его пассажиров — прекрасную glitterati.[1]

Подумать только, что они одного и того же вида. Это в голове не укладывалось.

Симоне втайне надеялся, что все немодные скоро заболеют и умрут. Конечно, такие мысли были немодными. Последние веяния диктовали жалость к уродству, и эта благотворительность в виде списанных вещей прошлого сезона была признаком хорошего тона. Но Симоне только сказал, что отправил свои старые вещи немодным. На самом деле он сжег их. Сама мысль о том, что его списанные костюмы касаются кожи любого из этих слабоумных с ослабленным эстетизмом, вызывала у него дурноту.

Симоне пребывал в таком ужасе, что едва заметил, что железнодорожный вибровагон остановился. Он выходил последним.

Впереди высилась огромная кристаллизованная башня компании «Тремптор», и сердце Симоне забилось быстрее. Площадь была застроена эстетически прекрасными офисами, но ни один из них не мог сравниться с могучей красотой башни «Тремптор». Казалось, работа в ней ведется на Небесах — рифленые стеклянные цилиндры, делающие все здание похожим на огромный небесный орга́н, всегда заставляли его улыбаться. Конечно, улыбаясь, он был очень осторожен. Улыбка попросту испортила бы его макияж, а он еще даже не вошел внутрь.

Он посмотрел на часы. Опоздал ровно на двадцать минут.

Отлично.

У парадного входа выстроилась очередь и, взглянув на нее, Симоне почувствовал, как его сердце замерло. Каждый мужчина и каждая женщина в очереди были одеты в фиолетовые наряды.

Что это могло означать? Неужели он пропустил выпуск одного из 116 различных журналов моды, на которые был подписан? Изящно прижав руку к груди, Симоне почувствовал необходимость бежать — он должен вернуться домой прямо сейчас и притвориться больным. Но было слишком поздно. Он уже оказался в очереди. А за ним...

Симоне рискнул оглянуться. Идеально накрашенные открытые рты и широко распахнутые глаза. В них застыл ужас.

Возможно, это была шутка, и все в башне «Тремптор» в ней участвовали. Может быть, если он подключится к розыгрышу, все будут хлопать и смеяться, и он будет смеяться вместе с ними. И все они будут пить шампанское и годы спустя вспоминать о том, насколько восхитительной получилась шутка.

Очередь медленно продвинулась вперед. Наступил черед Симоне.

Приняв свою лучшую позу, Симоне шагнул внутрь.

Абсолютная тишина. Ладони в положение полухлопка застыли в воздухе. Перед ним разверзлась бесконечно длинная красная дорожка, но он продолжал горделиво шествовать, поджав губы. Ни одной вспышки фотоаппарата. Но там, дальше, наконец, его спасение: ступени, ведущие от входной дорожки к лифтам. Несколько последних метров ему хотелось пробежать, но в башне «Тремптор» с момента ее строительства не было пролито еще ни одной капли пота, и он, разумеется, не станет первым отступником, осквернившим святую землю.

В лифте Симоне дрожащим пальцем нажал кнопку десятого этажа. Все вокруг него были в фиолетовом. Они продолжали смотреть на него, но он не поднимал глаз, уставившись в со вкусом оформленный коврик.

Наконец лифт поднялся на десятый этаж.

Симоне быстро сделал последние несколько шагов в свой офис и закрыл дверь. Он кристаллизовал стены так, чтобы утратили свою непрозрачность, и сел за трехуровневый стол.

Что могло случиться? Что пошло не так? Разве что... Глаза Симоне широко распахнулись.

Что, если сегодня не вторник? Что, если на самом деле среда?

Последствия были невыносимыми. Должен ли он провести весь день немодным? Одетым во все белое, когда в среду носить один цвет считается крайней бестактностью? Но что он может сделать? Допустим, позвонит своей жене и заставит ее принести запасной костюм. Но что делать с лицом? Фиксатор «Грантис Грато» уже нанесен. Его макияж сохранит стойкость как минимум в течение следующих восьми часов.

Симоне решил весь день прятаться в офисе. Если кто-то постучит, он скажет, что у него совещание. В конце концов, это его работа. Фактически, в башне «Тремптор» с момента ее создания ни одного совещания не проводилось, но участие в совещании в качестве оправдания следовало считать вежливым тоном.

В офисе Симоне не было ничего по-настоящему полезного и необходимого. Чтобы потянуть время, ему придется проявить творческий подход. В офисе имелись искусно сложенные стопки чистой бумаги и эстетически привлекательные башни электронного оборудования, — Симоне понятия не имел, как его использовать. В конце концов, никто из башни «Тремптор» не выполнял никакой работы. Это было бы отвратительным использованием разума. Реальная работа предназначалась для ужасных немодных, обделенных интеллектом.

Симоне глубоко вздохнул. Все будет в порядке. Весь день он проведет за чтением журналов. Вытащив из своего рабочего стола последний выпуск «Искусства джентльмена», он приступил к чтению, любуясь моделями, одетыми в лучшие авангардные наряды, и, наконец, начал понемногу расслабляться. Все будет хорошо. В конце концов, его видели только несколько человек. Завтра он переведет это в шутку. Они все будут вспоминать этот эпизод со смехом, попивая шампанское, и это будет лишь забавным анекдотом.

В дверь постучали.

— Симоне? — Это был Дарлингтон.

— У меня совещание! — крикнул он, прячась за журналом.

— Но, Симоне, вы просто обязаны выйти! Здесь Тревор Тремптор. Он пришел к нам.

Какой ужас! Симоне совсем забыл об этом. Сегодня был тот день, когда Тревор Тремптор, икона моды и глава компании «Тремптор», собирался пообщаться с теми, кто находился на десятом этаже его башни. Симоне сгорал от стыда. Это позор перед всей компанией. Хуже того — это может означать понижение в должности.

Дрожа, Симоне вышел в коридор и остановился перед дверью.

Все остальные выстроились в фиолетовую линию. Симоне обожгли десятки взглядов, раздались вздохи. Одноцвет? В среду? Просто возмутительно!

И вот появился Тревор Тремптор, тотчас же принявшийся целовать воздух у щеки каждого из своих сотрудников и говорить небольшие комплименты. Все слегка смущались и старались принять торжественную позу. Сам Тревор был Адонисом — он настолько невероятно выглядел, что у Симоне жгло глаза. Существовал ли когда-либо более модный человек? Симоне хотелось спрятаться под ковер.

Наконец Тревор Тремптор подошел к Симоне. Наступило долгое молчание. Все затаили дыхание.

— Симоне... — осторожно сказал Тревор, но Симоне не решился встретить его взгляд. Он опустил голову, стыдясь своего наряда. Он знал, что всех подвел. — Симоне... — снова сказал Тревор, и Симоне закрыл глаза, ожидая, когда опустится нож гильотины. — Это... потрясающе.


* * *


Остальная часть дня прошла в бравурном, нескончаемом, великолепном вихре.

Симоне водили не только на одиннадцатый этаж, но и выше, вплоть до девятнадцатого, где работали одни из самых красивых людей в компании. Офисы ослепляли множеством готовых скульптур и сложной архитектоникой бесполезного электронного оборудования. Даже чистая бумага здесь была высшего качества — кремово-белая, с логотипом «Тремптор» этого месяца.

Все аплодировали ему, и со всех сторон он был окружен замечательными модниками, каждый из которых хвалил его за смелость.

— Одноцвет в среду? — говорили они. — Это просто невероятно! Неслыханно. Это так диверсивно. Иронично, и одновременно метко.

Пройдясь по офисам, Симоне был ошеломлен. Мозг словно кипел. В сравнении с людьми с 19-го этажа обитатели десятого напоминали хнычущих уродов, но теперь Симоне понял, что именно здесь он сможет в полной мере реализовать свой потенциал — здесь его место, здесь он станет истинным новатором в искусстве моды. До этого дня он не считал себя способным на такое, но теперь, когда он оказался здесь, это было очевидно.

После работы все угощали его напитками в барах. Под неоновыми огнями Симоне почувствовал сияющим неоном себя самого. Он осушал бесконечные бутылки шампанского и красивые коктейли «Радуга» и вдыхал столько белого порошка, что ему казалось, что он дышит наркотиками, а не воздухом. Он чувствовал себя на вершине мира. Он был великолепен и знал это. Все похлопывали его по спине, называли замечательным модником, засыпали своими визитками, и не менее трех журналов намеревались поместить его фото на обложку.

В кружащемся, пенистом состоянии абсолютной эйфории Симоне погрузился в неон. Впервые в жизни ему казалось, что он действительно знает, что по-настоящему прекрасен.


* * *


Проснувшись, Симоне все еще пребывал на седьмом небе от счастья.

— Дорогая! Ты слышала о моем повышении?

— Я все слышала, Симоне! Но у нас нет времени на болтовню. Тебе нужно собираться на работу. В конце концов, сегодня четверг, ты должен явиться на десять минут раньше.

Конечно, она была права. Но что-то в кипящем мозгу Симоне противилось этому. Что-то случилось с ним. Что-то безвозвратно изменилось.

Он раскинулся на розовом шезлонге, чувствуя себя красивой бабочкой, вырвавшейся из своего уродливого кокона. Сегодняшний день он считал первым днем своей жизни, когда он был действительно модным. Сегодня он снова осмелится сопротивляться тренду. Он покажет им всем, насколько великолепен.

И только что промелькнул его первый момент вдохновения, любезно предоставленный его женой. Он не придет раньше и не опоздает. Симоне приедет на работу вовремя.

Но что надеть? Что надеть?

В четверг все обычно одевались в цветное: одежду органического зеленого, блестящего желтого, а также всех цветов радуги. В мире моды это был день, посвященный жизни. Но теперь Симоне был виртуозом моды, и знал, что должен это показать. Он должен доказать им всем, что достоин девятнадцатого этажа башни «Тремптор».

Значит, смерть! Он будет плевать в лицо жизни, и все будут любить его за это.

Серый. Он должен одеться в серое. Он распахнул двери своих выходных гардеробов и провел руками по костюмам, прежде чем подойти к серой секции. В шкафу висел его любимый костюм от «Саркросс» — актуальная классика — и плотный неуклюжий наряд от «Редрад», который требовалось носить только в третье воскресенье каждого месяца. Оставив их без внимания, Симоне открыл коробки, в которых лежал его серо-серый костюм от Дэна Шопена, который он берег для особого случая. Он был сшит из экспериментального материала, считавшегося способным максимально подчеркнуть самый скучный, наименее яркий оттенок, который только можно себе вообразить.

Он станет противоположностью жизни. Он будет пустотой смерти.

Но как же лицо? Что ему сделать?

Симоне опустошал свои шкафы, лихорадочно ища что-нибудь серое. Но ничего из этого не подходило. Как он собирался представлять собой абсолютное ничто, используя лишь какую-то жалкую подводку для глаз? Или пару накладных ресниц? Или серую помаду? Дрожа от разочарования, он швырял пудры в стену и разбивал стеклянные бутылочки.

— Симоне? — послышался голос его жены. — Что происходит?

— Я просто должен... — прошипел он, размышляя.

Но тут накатил еще один момент вдохновения. Стены в бассейне перекрашивают в оттенки серого. В обычных обстоятельствах Симоне, разумеется, избегал бы немодных, пока они работают, — его бы стошнило от того, что он видит их так близко, — но сегодня он обязан быть храбрым. Он предстанет перед ними ради своего искусства.

Пробежав по коридорам, Симоне распахнул двери в бассейн. В недокрашенных стенах отражалась вода, а на него с изумлением смотрела дюжина пар ненакрашенных глаз. Симоне ненавидел их. Его захлестывали волны ненависти. Но он упорно продолжал свое дело. Он пробормотал им какую-то бессмыслицу и схватил ведро с краской.

Сбоку было написано: «ОСТОРОЖНО. ТОКСИЧНЫЕ ИСПАРЕНИЯ».

Симоне опрокинул ведро над головой. Краска была холодной, и несколько струек потекли по шее, но попавшие в нос испарения сделали его уверенным в себе.

Вернувшись к своему зеркалу, он увидел, что поступил правильно. Его кожа была совершенно серой. Великолепно. Он усмехнулся, и белизна зубов чуть ли не шокировала его. Они были недостаточно хороши! Погрузив пальцы в по-прежнему покрывавшую его шею краску, он замазывал белый цвет, пока тот не потемнел. Затем окунул в краску руки. Серая кожа, серые зубы, все серое. Останутся одни лишь глаза — дикие, всегда бдительные глаза смерти.

В завершение образа Симоне надел костюм от Дэна Шопена.

Серое ничто: смерть. Он был готов встретиться с ними.

Он вошел в гардеробную своей жены, и с губ его сорвался смех.

— Я готов! — закричал он.

Ее глаза расширились, и она вскрикнула, но Симоне не обратил на это внимания. Он знал, что прекрасен. Даже когда она упала в обморок, он поцеловал воздух у ее щеки и побежал к двери, постукивая по измазанным краской часам. Если он уедет сейчас, то будет на работе как раз вовремя. Как и планировалось. Он уже слышал, как в ушах гремят аплодисменты.


* * *


Железнодорожный вибровагон был пуст, поскольку все остальные прибыли на работу раньше.

Симоне почувствовал нарастающее изнутри волнение. Или, может, это была болезнь? Трудно сказать. В носу пощипывало от испарений покрывающей его лицо краски, а ее пузырьки, бороздящие просторы мозга, были не серыми, а неоновыми, как сполохи в клубах дыма прошлой ночи.

Когда вагон проходил над пригородами, где в изношенных ботинках бродили уроды, изо рта Симоне вырвалась струя ярко-розовой рвоты, забрызгавшая окно. Вместо того, чтобы отвести взгляд, Симоне залюбовался ею. Сквозь призму его розовой рвоты тусклое царство немодных внизу казалось красивым. Внезапно обычные образы стали органичными, округлыми, усиленными кусочками непереваренной пищи, а уроды походили теперь на блестящих розовых жуков, их неопрятные черты приобрели яркость.

«Но, конечно, так и должно было произойти», — подумал Симоне. Он становился настолько модным, что даже его испражнение делало мир прекрасным.

Проехав пригороды, вагон плавно двигался мимо улиц, где шли немодные. Из серых губ Симоне величаво выстрелила еще одна струйка рвоты, брызнув по окнам, — на этот раз ярко-оранжевая. «Не за что», — сказал он уродам, любуясь тем, как пятна красного цвета на оранжевом фоне создают красивые калейдоскопические завитки, скрывающие их безобразность.

К тому времени, когда вагон остановился, Симоне чувствовал эйфорию. Выйдя со станции, он увидел плывущую перед глазами башню «Тремптор», словно она была развевающимся на ветру флагом. Он глубоко вдохнул изрядную долю испарений краски, и его эйфория усилилась, убивая остатки сомнений, все еще витавшие где-то на заднем плане. Боль внутри становилась все сильнее, но, конечно, это была не настоящая боль. Это всего лишь превращение — его превращение из модника десятого этажа в новатора и икону стиля этажа девятнадцатого.

Схватившись руками за воротник, чтобы удерживать ровную осанку, Симоне зашагал к входу в Башню. Очереди не было. Сегодня он приехал последним. Но это было прекрасно, идеально — так все они имеют возможность оценить его потрясающую воображение смелость.

Открыв двери, он чванливо двинулся по красной дорожке, виляя бедрами. Ковер под ногами опасно сворачивался, но он продолжал шагать. Аплодисментов, как и вспышек фотоаппаратов, приветствовавших его, не было, ну так что же? Симоне понимал, что его аудитория слишком испугана, чтобы как-то отреагировать. Он посмотрел по сторонам и увидел, как представители прессы в обмороке падают со своих стульев, словно их внезапно оставила жизнь.

— Сегодня, — объявил он, широко разводя руки, — я сама смерть!

Откуда-то раздался крик. Симоне героически спрыгнул с красной дорожки, упал на колени и вновь поднялся на ноги. Крик не прекращался. Перед его глазами кружился весь вестибюль, как будто в здании разбушевался вихрь, а он был его центром и не мог обнаружить источник шума. Только когда ему удалось вызвать лифт, он понял, что крик вырывался из его собственной груди. Он позволил себе немного продлить этот момент — без сомнения, он таким образом выкрикивал остатки своего уродства, — а затем резко вдохнул носом. Испарения краски попали в мозг, и все внезапно перестало вращаться.

Лифт тем временем все поднимался, и Симоне почувствовал сильный зуд в лопатках. Слегка почесав там, он нащупал пару странных шишек и на мгновение забеспокоился, что произошло нечто ужасно неправильное. Глубоко вдохнув, он обуздал это беспокойство, успокаивая мысли и напоминая себе, что это лишь очередная стадия его превращения. Становясь смертью, он становился искусством.

Когда лифт подошел к девятнадцатому этажу, ноги Симоне больше не слушались. Двери распахнулись, и изо рта извергнулась струя красной рвоты, заляпав ослепительно белый ковер. Пока Симоне тащился к дальнему конференц-залу, из дверей офисов выглядывала дюжина ярко раскрашенных лиц. Когда он проходил мимо, его коллеги падали в обморок — несомненно, от зависти, — а он смеялся над ними. Симоне смеялся над их клоунскими лицами, созданными для поклонения жизни. Он был смертью! Среди них!

Тот факт, что он больше не мог ходить, был прекрасен, потому что теперь Симоне понимал, что за шишки выросли у него на спине. Потому что ему незачем больше ходить. Его превращение приблизилось к завершению — он станет яркой серой бабочкой смерти. Внутренности пронзала резкая, кинжальная боль, которая, как он знал, была последним мучением перед его метаморфозой, и он усмехнулся, сплевывая кровь сквозь зубы.

Держась за стол для совещаний, Симоне дотащился до кресла и уселся, ожидая своей паствы. Он знал, все они будут ему поклоняться. Поклоняться как самому модному человеку на земле, который когда-либо удостаивал их своим присутствием. Ибо он знал теперь, что его трансформация была алхимической, что он сбрасывал с себя человеческий облик и становился истинным Воплощением Моды.

Где-то слышался шум, но Симоне не мог понять, происходило ли это в его голове или нет. Комната вращалась, размывалась, становилась нереальной, а затем внезапно остановилась. В дверях появились лица, и среди них был Тревор Тремптор, хватающийся за дверную раму. Его ноздри трепетали, глаза расширились, а несколько кончиков волос неопрятно посеклись. «Уродство», — подумал Симоне.

— Что это значит?! — вскипел Тревор Тремптор.

— Смотрите! — пробормотал Симоне. — Он попытался встать, но ему удалось лишь соскользнуть с кресла на пол. — Я... — Он закашлялся. — Я — смерть.

— Отвратительно! — закричал Тревор Тремптор, показывая на Симоне пальцем. — Ты уволен!

Вытерев нос и временно очистив его, Симоне почувствовал, как испарения краски обволакивают мозг и проникают внутрь полого тела, как густой туман. Наполненный новой силой, он вскочил на ноги и разорвал пиджак и рубашку.

— Я смерть! — выкрикнул он во всю мощь легких.

В комнату ворвались два охранника. Они были уродливыми с головы до ног, создания грубой силы, а не красоты, и Симоне ненавидел их. Он не позволял им прикасаться к нему. Сделать это означало осквернить свое совершенное преобразованное состояние абсолютной легендарности. Поэтому он вырвался из их рук и развернулся, оказавшись прямо перед столом для переговоров. Впереди было только окно, но это-то ему и требовалось. Настало время показать свой истинный облик.

Симоне выпрыгнул в окно и взмахнул крыльями...


* * *


В конечном счете, публика решила, что Симоне был гением моды. То, как его тело лежало на земле, как кровь вытекала из ран — что же, это был действительно шедевр. Его фото появилось на обложке нескольких журналов, и через несколько недель модники стали убивать себя по четвергам. Затем появилась мода на блестки, и Симоне был забыт.


-----

[1] Элита (англ.)


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг