Патриция Маккиллип

Предсказательница

Из-под беззубой груды тряпья, храпевшей в грязи посреди переулка, торчал уголок шелкового платка. Мерль огляделась. Большинство торговцев и посетителей людного рынка прятались под капюшонами, кутались в шали, щурились сквозь пелену дождя. До нее никому вокруг дела не было. Быстро присев на корточки, она потянула шелк платка к себе. Вместе с платком на свет появились карты. Нащупав колоду сквозь ткань, Мерль сунула добычу под шаль и двинулась прочь. Большие карты, необычные, совсем как у матери, да еще завернуты в ткань из нитей, испускаемых крохотными гусеницами, что водятся в дальних краях, по ту сторону света... Не иначе, эта спящая мымра сама их где-то стянула. А если так, не лучше ли, чтоб они принадлежали ей, Мерль? В конце концов, она-то не тратит времени даром, валяясь носом в грязи! Фортуна благоприятствует тем, кто не сидит, сложа руки, а Мерль много раз наблюдала, как гадает на картах мать, и прекрасно знала, как это делается.

Высокая, тоненькая, неприметная, она быстро и ловко пробиралась сквозь толпу, кутаясь от дождя в шаль по самые глаза — большие, ничего вокруг не упускавшие. Изящные длинные пальцы мимоходом подхватили сдачу, со звоном сыплющуюся в просторный карман, пока ее владелец, не замечая ничего вокруг, вонзил зубы в только что купленную булку с сосиской. Прогулка вдоль торговых рядов принесла ей очень милый, крепко надушенный, дабы уберечь нос от уличной вони, кружевной платочек, выхваченный прямо из затянутой в перчатку ручки какой-то дамы. Та остановилась посмеяться над попугаем, громко приглашавшим ее: «Потанцуем, кр-рошка, потанцуем!» — а, открыв сумочку, чтоб одарить однорукого матроса монеткой, внезапно вскрикнула и опустила взгляд. Оставив ее искать свои кружева на булыжной мостовой, Мерль скрылась в толпе.

Вскоре ее внимание привлек еще один беззаботно оттопыренный карман длиннополого пальто: блестящая медная пуговица клапана высвободилась из петли и словно бы подмигивала Мерль. Подобравшись вплотную, она запустила руку внутрь... и тут чья-то чужая рука, быстрее мысли скользнув в карман следом, крепко сомкнулась на ее пальцах.

Мерль ахнула от неожиданности, но живо опомнилась и набрала в грудь воздуха с тем, чтобы в следующий же миг затеять шумный скандал, во всеуслышанье жалуясь на безобразника, почем зря хватающего честных бедных девушек, идущих мимо по своим делам. Но, стоило ей разглядеть лицо между поднятым воротником и полями шляпы — и приготовленная отповедь, не успев сорваться с языка, утонула в облегченном смехе.

— Ансель! Ну и напугал ты меня.

Но Ансель не разделял ее веселья. Ни на его худощавом, пригожем лице, ни в нефритово-зеленых глазах не видно было ни намека на улыбку.

— Поймает кто другой, одним испугом не отделаешься, — предостерег он. — Бросай ты это занятие.

Мерль бесшабашно встряхнула головой, с интересом оглядывая его одежду.

— Вот это пальто! Где стащил?

— Нигде. Теперь я — человек трудящийся. Кучер. А ты...

— Я тоже девушка трудящаяся, — поспешно перебила его Мерль, не дожидаясь упреков.

— Нет. Ты воровка.

— Я предсказательница. Гадалка. Гляди, у меня и карты уже есть.

Распахнув плащ, она показала Анселю колоду в шелковом платке, заткнутую за пояс.

— Сегодня утром нашла.

Ансель невесело хмыкнул.

— Вернее сказать, стянула.

— Все равно без толку пропадали.

— Ты говорила, что собираешься...

— Ну да. Теперь я могу зарабатывать на жизнь предсказаниями будущего. Я этим уже занималась. И тебе будущее предсказывала. Помнишь?

Мерль сдвинула с лица шаль, чтоб заодно напомнить ему кое о чем еще, кроме своих миндалевидных глаз — к примеру, о полных губах и о точеном подбородке (возможно, чуточку хищном, но что поделать: так уж, по-волчьи, она прожила большую часть жизни). Губы Анселя слегка приоткрылись, глаза затуманились от воспоминаний.

— Помнишь? В тот самый день, когда мы познакомились. Ты увидел меня, пошел за мной в мой шатер, и я погадала тебе на чайной гуще и свечном воске. А ты стащил где-то сыра и хлеба нам на ужин. Теперь у меня есть карты, и я могу приобрести репутацию, совсем как мать — по крайней мере, в те времена, когда отец задерживался на одном месте достаточно долго.

— Ты предсказала, — негромко напомнил он, — что суждено мне встретить незнакомку с глазами, серыми, как грозовая туча, и следовать за ней всю жизнь. В тот вечер я подумал, что предсказание уже сбылось.

Мерль едва заметно пожала плечами.

— Да, в тот вечер я пришлась тебе по душе, однако навсегда ты со мной не остался.

— Ты обещала бросить эту сорочью жизнь. Я ее бросил. Ты — нет.

— Вот теперь и смогу бросить, — сказала Мерль, запахивая плащ и пряча под ним карты за поясом.

Но Ансель только издал какой-то невнятный звук — то ли вздох, то ли стон — и с досадой покачал головой.

— Ты никогда не изменишься.

— Приходи, посмотришь. Где меня отыскать, ты знаешь.

— Знаю, знаю — за решеткой, куда тебя засадят не сегодня-завтра. Нельзя же дурачить весь мир бесконечно. Не выйдет.

— Я брошу, брошу. Обещаю, — едва не рассмеявшись, заверила его Мерль.

Ансель молча покачал головой, отвернулся и двинулся своей дорогой. Мерль, еще раз пожав плечами, последовала его примеру. Разжившись деньгами на пропитание и кружевами на продажу, она вполне могла позволить себе провести некоторое время за изучением карт. Но, возвращаясь в шатер, не преминула прихватить с прилавка осаждаемого покупателями пекаря беспризорный мясной пирог. Зачем тратить деньги на то, что само идет в руки задаром?

На самом деле «шатер» ее был всего-навсего ничейным остовом фургона, брошенным кем-то на краю рынка — одна из осей сломана, два из четырех углов вместо отсутствующих колес подпирают бочки, на дуги вместо тента натянут найденный на свалке парус. Изнутри Мерль украсила свое жилище цветастым муслином и узорчатыми батистовыми юбками, собственноручно разлученными ею с веревками для сушки белья. Были здесь и шитые золотом шали, и атласные ленты, и бусы из хрусталя и агата, оставленные без присмотра в экипажах, слишком свободно свисавшие с плеч хозяек — словом, спасенные Мерль от слишком беспечных владелиц. Распоров одежды по швам, она обернула тканью дуги фургона, превратила его в цветастую пещеру — сплошь в вышивках, витых шнурах, лентах да занавесях. Где только могла, собирала огарки свечей, чтобы расставить их повсюду и зажигать во время работы. Стерег шатер старый ворон, подобранный ею на улице — он яростно защищал тело прежнего хозяина, слепого нищего, умершего под забором. Мерль удалось уломать птицу поесть, и ворон переселился к ней. Он обладал тремя несомненными достоинствами: злобным взглядом, острым клювом и лексиконом из двух слов: «Кар-раул! Гр-рабят!» — которые и обрушивал раздирающим уши шквалом на всякого незнакомца, рискнувшего заглянуть в шатер, когда хозяйки нет дома.

Мерль он приветствовал шорохом перьев и негромким гортанным клекотом. Войдя, она зажгла свечи, поделилась с вороном кусочком мясного пирога, повесила снаружи, над входом, яркую вывеску, накрыла плечи и голову длинной, темной, расшитой бисером вуалью и развернула колоду.

Шелк оказался ветхим, потертым, с винным пятном у каймы. Сами карты — в заломах, закапаны свечным воском и так истерты, что некоторые изображения помутнели. Мерль начала выкладывать их на стол, по одной.

Пугало. Старуха. Море. Цыганская кибитка.

Мерль остановилась и пригляделась к картам. Странная колода. У матери была совсем другая — с яркими изображениями мечей и кубков, королей и дам. Та колода принадлежала еще прабабке Мерль, и мать ею очень дорожила — заворачивала в чистейший, без единого пятнышка шелк, после гадания убирала в шкатулку из кипариса и палисандра. Эти же карты, прекрасно нарисованные, не выцветшие с годами, были Мерль совершенно незнакомы. Выложив на стол еще несколько карт, она в недоумении уставилась на них. На этой — целая стая ворон. А что бы могла означать вон та змея, свернувшаяся в кольцо и катящаяся вдоль дороги?

Полог у входа дрогнул. В проеме меж занавесей мелькнули бледные тонкие пальцы, снаружи, со ступеней, донеслось перешептыванье. Мерль поспешила прикрыть лицо вуалью. К чему наживать ненужные неприятности — вдруг да узнают?

Между тем перешептыванье не затихало. В ожидании Мерль зажгла еще несколько свечей.

Наконец полог всколыхнулся, раздвинулся, и на пороге, тревожно глядя на хозяйку, замерли три юных девушки — опрятные, одетые в самое модное платье, какое только могли себе позволить.

— Входите.

Быть может, необычная вуаль, или звучный низкий голос, благодаря которому Мерль могла показаться старше, а то и мудрее, чем есть, или же таинственная вязь света и тьмы вокруг — одним словом, что-то да придало им уверенности. Нырнув под полог, девушки опустились на мягкие подушки, украденные с сиденьев экипажей. Та, что с золотистыми волосами, села спереди, две остальные пристроились за ее спиной. Минуту все три девицы молчали, во все глаза глядя на предсказательницу судеб и на колоду карт перед ней, на неподвижного ворона, на шелка и муслин, колышущиеся над головами.

Наконец та, что села впереди, заговорила:

— Мне нужно знать, что ждет меня в будущем.

Мерль принялась неторопливо тасовать колоду. Пожалуй, обладательнице таких милых, усталых, встревоженных глаз отчаянно нужны любые добрые вести, какие только удастся сыскать.

Она назвала цену, и, как только монеты легли на стол, начала переворачивать карты, выкладывая их радугой — аркой жизней и судеб.

— Волк. Солнце. Старуха. Колодец.

И снова ничего знакомого. Пришлось придумывать названия на ходу, да говорить спокойно и уверенно, что бы там ни было нарисовано.

— Паук. Слепец. Любовники в масках.

Дальше последовала небольшая заминка. А кто бы это мог быть? Ухмыляющийся синеглазый скелет с пышными, рыжевато-золотистыми кудрями, в синем плаще и короне, летит, оседлав крестьянские вилы, на зубьях которых восседают три черных дрозда...

— Владычица Смерть, — по наитию объявила Мерль.

Девушки горестно заохали.

— Разве не тройка ворон? — робко предположила одна.

«Вполне может быть», — подумала Мерль, вспомнив других ворон в колоде, но вслух без запинки ответила:

— Когда карта ложится в арку жизни, к масти она больше не принадлежит. Но не бойтесь. Она вовсе не всегда означает смерть. Посмотрим-ка, что выпадет дальше.

Мерль выложила на стол еще одну карту. Хорошо бы на сей раз обошлось без ворон...

На этой карте оказались лужи воды, все в кругах от падающих капель. Прекрасно, тут дело ясное.

— Ненастье.

Вскрыв еще одну карту, Мерль решила, что ей-то и быть последней: пусть гадание завершится этой радостной, улыбчивой рожей.

— Глупец, — объявила она, откладывая колоду. — Что ж, хорошо. Очень хорошо.

— Разве? — усомнилась та, что платила за предсказание. — Но здесь совсем ничего не говорится о любви.

Любовь. Ну да, еще бы. Как же без нее.

— О, говорится, и очень многое.

Импровизируя на ходу, Мерль принялась толковать внимательным слушательницам значение каждой из карт.

— Волк в начале арки означает вестника. Солнце, конечно же, нежданную счастливую весть. Старуха в сочетании с Колодцем предвещает встречу с тем, кто придаст тебе — на это указывает колодезная вода — надежды и сил, чтобы достичь желаний твоего сердца. Паук... он может оказаться и к добру, и к худу. Когда он ложится в арку жизни, главное — его паутина, и здесь она означает некое хорошо продуманное дело, которое завершится успехом.

И так далее, и так далее. Коли понадобится, Мерль могла бы предсказать судьбу хоть по прутикам, хоть по яичной скорлупе. Главное — что? Главное — нащупать канву, уловить закономерность, тогда предсказать судьбу — проще простого. Этому она училась у матери, пока не сбежала от вечно кочующей с места на место семьи в большой город. В фургоне бродячего лудильщика отыскать судьбы не удалось даже ей.

— Но как же быть с Владычицей Смертью? — прошептала девушка, не в силах оторвать глаз от зловещей карты. — Кому суждено умереть?

— В этом раскладе, — как по-писаному объяснила Мерль, — Владычица Смерть означает покровительство. Защиту от неудач, злых умыслов, дурных воздействий. Видишь, за ней следует Ненастье? Выходит, путь любящим сердцам преградят бури, но это же естественно: кто слышал, чтоб гладким был путь истинной любви? И, наконец, Глупец, символ наивной мудрости. Он-то и приведет вас к исполнению самых сокровенных мечтаний.

Девушка, слушавшая Мерль с разинутым ртом, сомкнула челюсти, явственно щелкнув зубами, облегченно вздохнула и улыбнулась. Лица ее подруг, сидевших позади, засияли.

— Значит, он полюбит меня, несмотря ни на что?

— Так говорят карты, — торжественно ответила Мерль, собирая колоду и в то же время смахнув со стола монеты.

Интересно, о каких препонах умолчало гадание? Соперница в любви? Обманутый муж? Брошенная жена? Нет денег на свадьбу? А может, неравенство положения: она — белошвейка, он — благородный, сверх меры восхитившийся прелестью ее губ? У Мерль имелось подозрение, что глаза другой гадалки увидели бы в этом раскладе куда более мрачное, неясное будущее. Однако девушка пришла к ней за надеждой, и Мерль отработала полученные денежки сполна.

«Вот видишь? — мысленно сказала она Анселю, провожая девушек наружу, под дождь. — У меня тоже есть ремесло. Скоро эти странные карты помогут мне обзавестись репутацией. Тогда я наверняка смогу позволить себе жить честно».

Ансель пришел к ней в тот же вечер, как она и ожидала. «Причем — вопреки самому себе», — с кривой усмешкой подумала она, заметив его мрачную, кислую мину. Но она знала, как заставить его улыбнуться, а после и засмеяться, и все у нее получилось, хотя совсем скоро — слишком уж скоро — он снова принял серьезный вид.

— С тех пор, как мы встречались в последний раз, улица тебя кое-чему научила, — заметил он, повернувшись на спину на ее скромном ложе и гладя ее по голове.

Мерль прижалась щекой к его груди.

— Знания — они бесплатны, — довольно сказала она.

— Вот как?

— По крайней мере, красть их не приходится. Ну, не надо, не надо, — добавила она, едва он раскрыл рот. — Не надо снова сердиться. Тебе же нравится, чему я научилась.

Ансель звучно вздохнул, но читать ей морали не стал. Он не сказал ничего — просто пригладил ее волосы, рассыпал их по собственной груди, любуясь их отблесками в мерцании свечей — темными, точно оникс, темными, как вороново крыло, непроницаемо-черными без следа иных оттенков. Помолчал-помолчал, и негромко рассмеялся, словно бы вспомнив о чем-то.

— Какой красавицей растешь... А ведь всего месяца три-четыре назад, когда мы познакомились, и взглянуть-то было не на что, кроме глаз. Такая была худосочная — кожа да кости. И эти самые огромные глаза цвета тумана, в который так хотелось войти и посмотреть, что за ним прячется.

— И что же ты за ним нашел?

Ансель снова умолк. Мерль смежила веки, вслушиваясь в биение его сердца.

— Кой-кого очень похожего на меня, — наконец сказал он. — И это было прекрасно, пока мне не разонравилось, кто я и как живу... Вот я и стал тем, кто мне больше по нраву.

Мерль разом открыла глаза, глядя на Анселя, точно из пещерки, устроенной им из ее волос. В груди, откуда ни возьмись, возникла странная пустота. Как будто Ансель обманул ее, обвел вокруг пальца, стащил у нее то, о чем она до этой минуты даже не подозревала!

— Значит, теперь я нравлюсь тебе меньше, — негромко сказала она, навалившись на него так, чтобы взглянуть в его глаза из-под черного полога волос. — Но ведь эти карты помогут мне начать достойную жизнь.

— Ты же украла их.

Мерль расхохоталась.

— Да, у какой-то старой забулдыги, валяющейся в грязи мертвецки пьяной! К тому же, не я первая начну добропорядочную жизнь при помощи краденого. В конце концов, не банк же я ограбила. Это всего лишь карты.

— Вот как? — Высвободившись из-под тела Мерль, Ансель сел и потянулся за брюками. — Ладно. Мне пора. А то и сам, получается, краду — рабочее время у хозяина.

— Завтра придешь?

Ансель изумленно вскинул брови, как будто Мерль предложила ему вместе спрыгнуть с крыши или обчистить хозяйский дом.

— Не знаю, — ответил он. Лицо его скрылось под рубашкой. — Вряд ли найдется время. — Его лицо появилось над воротом. — Ты же ни слова не слышишь из всего, что я говорю.

— Какого же слова я не услышала? — настойчиво спросила Мерль. — Ну, скажи, какого?

Но Ансель снова отдалился, снова ушел от нее — еще до того, как покинул фургон.

Мерль тяжело вздохнула. Сидя на тюфяке — голая, совсем одна, если не принимать в счет ворона, — она вновь почувствовала странную пустоту в груди, словно там еще недавно что-то было, но теперь исчезло.

— Ничего. Ты еще вернешься, — прошептала она и потянулась к картам, завернутым в грязный ветхий шелк, чтобы найти Анселя в своем будущем.

Перетасовав колоду, она выложила арку: Старуха, Паук, Ненастье, Любовники в масках, Владычица Смерть...

Вскрикнув, Мерль швырнула колоду на стол. Отблеск свечи пал на испитое лицо Старухи. Казалось, она улыбается, смеется над Мерль.

«Ты украла у старой женщины единственное, чем она могла заработать на жизнь, — говорила эта улыбка. — Лишила ее надежды. А теперь хочешь сбить с пути истинного ее карты, заставить их солгать, показав, будто ты все еще любима...»

Ворон на шестке встрепенулся, раскрыл клюв, издал звук вроде негромкого смешка. Дрожащими, холодными, как лед, пальцами Мерль собрала карты в колоду. Хотелось плакать, но от слез она, похоже, давно отвыкла. Одевшись, она закуталась в плащ, вышла наружу и, шлепая босыми пятками по лужам, направилась в темноту. Где теперь искать старую пьянчужку, Мерль даже не подозревала, но точно знала одно: пока она не вернет карт хозяйке, судьбы не изменить, и в будущем для нее нет и не будет ничего, кроме паутины, ненастья, глупцов да проницательных глаз Старухи.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг