Павел Губарев

Покупатель, покупательница

Папа


Посмотрите налево. Вы видите песок. Посмотрите направо. Снова песок. До горизонта. Посмотрите прямо перед собой. Вы видите то же, что и я, верно? Огромный торговый центр. Новенький, блестящий. Стоит нагло посреди пустыни. Посмотрите внимательнее на стену прямо перед собой — что вы видите? Отражение удивленного идиота средних лет. Который не знает, что делать, и разговаривает сам с собой от безвыходности.

И вот выражение его лица меняется с удивления на беспокойство. Он начинает догадываться, что сити-молл в пустыне — это не то, чего не может быть. А то, что он не должен видеть.

Отражение в блестящей стальной поверхности начинает хмуриться и соображать. Как ему быть? С чего все началось вообще?


Дочка


«Три дня и три ночи бился принц с драконом. И наконец победил его. Все три головы чудища дымились у ног героя. Путь к башне был свободен. Храбрый принц зашагал по ступеням витой лестницы. На самом верху, за дубовой дверью, за чугунными засовами, за тяжелым замком, была темница. Там ждала прекрасная девушка, обещанная принцу в награду старой колдуньей. Одним ударом стального меча он разрубил засовы и отворил дверь. Но обманула принца колдунья. В темнице была не прекрасная девушка. На широкой кровати, на нежных шелковых простынях, под бархатным пологом, сидел прекрасный юноша».


Я читала вслух. Неожиданно папа забрал у меня планшетку и сказал маме, что если он еще раз увидит у меня эту сказку, он сломает планшетку об колено. Я замолчала. Мама тоже ничего не говорила. Папа сказал маме: «И не надо закатывать глаза» и бросил планшетку на пол. Потом они стали спорить. А я не слушала. Я подобрала планшетку и стала читать про себя.


«...фея открыла пузырек со снадобьем и чихнула. По дворцу поплыл запах апельсинов, заморской халвы, молодых яблок и кока-колы. Придворные ахнули. Лошади за окном заржали, плотники перестали стучать молотками и почему-то вспомнили о своих любимых женах. А жены у плотников в том королевстве были, поверьте, пусть и простушками, но самыми красивыми простушками на свете. И вот несчастный Конвальд выпил снадобье, и ослепительное сияние разлилось по всей зале. Зажмурились даже портреты королей, висящие на стенах. А когда сияние утихло, прекрасный юноша превратился...»


Мне сказали идти в свою комнату. Я вышла, мама с папой продолжили ругаться, только еще громче. Я зашла в свою комнату, села в кресло и стала рисовать принца с юношей, пока никто не видит. Потом громко хлопнула дверь. Папа ушел.


Папа


Я вышел из шлюпки и огляделся. Песок. Пустыня. Облупившаяся краска на стенах плюгавого автоматизированного космодрома. Это не жилая планета, это полустанок. Хуже и быть не может. Я толкнул люк, но хлопнуть от души не получилось — он закрылся с мягким чмоканьем. Местное солнце припекало. Как же нелепо все это смотрится со стороны, дурацкая картина: песок, железо и кусающий локти мужик, у которого на лбу написано: «Кризис среднего возраста». Больше на картине ничего нет. И быть не может: что делать нормальному человеку на безымянном полустанке?

Этот кусок тмутаракани наградили пригодным для дыхания воздухом с одной целью: когда очередной безмозглый ездок на арендованной шлюпке отключит автопилот и, выныривая из норы в открытый космос, собьется с курса, он должен куда-то свалиться с трассы.

Чем расходовать запасы воздуха, пока шлюпка тычется носом в эфир, нащупывая навигационную сеть, лучше опуститься на ближайшую освоенную планету и торчать там.

Мне кажется, что это не лучший выбор, но шлюпки, преданные своим космолиниям, от греха подальше передают управление автоматике. У порядочных космолиний один приоритет: соблюдение правил движения. А я пользуюсь услугами только порядочных космолиний. Я вообще разумный человек. За исключением редких случаев. Таких, как этот.

Я плюхнулся на песок и уставился в небо. Ну все — не меньше трех дней здесь торчать. Вляпался, как беспечная муха в липкую ленту. А нечего было гонять по космосу, не успокоившись после ссоры с женой. Сиди теперь, наслаждайся. Жара. Пустота. Консервы. Ох, выпить бы. Ха! Поди найди тут бармена! Придется пить теплую воду, пахнущую пластиком. Это все, что у тебя в шлюпке, мой друг.

Пей, пока диспетчер не прилетит на голубом вертолете. Обязан успеть за трое суток. Но мы все прекрасно знаем, что сподобится он только к самому концу срока. Достанет из кармана синего комбинезона коммуникатор и будет не спеша тыкать пальцем в экран, выписывая штраф.

Я прикусил губу от досады. На работу опоздал, диету испортил. Жара, песок и с женой поругался.

Что бы сказал отец? Что-нибудь жизнеутверждающее: «У каждого есть право на один дурацкий поступок в месяц». Мама бы сказала что-нибудь простое: «Не надо себя казнить, этим ничего не поправишь». Мой сосед Минин сказал бы... Хм, ну он всегда как-то очень туманно выражается. Вроде «Ну, даже если тебе все на работе дали понять, что новые штаны малы, это не повод снимать их прямо в офисе: будь мужиком, доноси их до вечера».

Я немного остыл.

На космодроме, в ангаре, нашлась стандартная жужжалка. Я выкатил ее наружу, оседлал, чвыркнул стартером — и машина подняла меня на полметра. На песке передо мной нарисовалась моя тень: стриженая голова, аккуратные плечи повседневного пиджака. Я выкрутил ручку. Жужжалка, хоть и потрепанная, как все казенное на свете, снялась с места достаточно резво.

Куда? А куда глаза глядят!

То еще развлечение: песок и песок, что с него взять? Ну, хоть ветер в лицо. Руки чешутся прибавить скорости, но я помню, что говорил мой инструктор: «Правила движения написаны кровью. Если не хочешь, чтобы они были написаны и твоей кровью тоже, — соблюдай!» Поэтому держу стрелку спидометра в зеленом секторе. Если вдруг будет препятствие — я среагирую раньше, чем долечу до него. Хотя какое тут, к лешему, может быть препятствие? Автомат с пепси-колой выпрыгнет из песка?

Линия лежащего впереди бархана изогнулась в кривой усмешке. Жаркая планета издевалась надо мной, словно я был лягушкой, распятой на лабораторном столе в свете жестокой хирургической лампы. Мне показалось, что солнце копошится в моих мыслях, как ученый во внутренностях вспоротого лягушачьего живота.

Соленая влага защипала глаза. Я притормозил жужжалку, чтобы вытереть пот рукавом. А когда снова осмотрелся, то не поверил глазам.

За барханом, который я только что обогнул, под полупрозрачным куполом, сверкая на солнце, стоял торговый центр. Обычный городской сити-молл. Слепленный по столичной моде из блестящих изгибов недешевого металла — то ли с намеком на престижность, то ли с намеком на робоэротизм. В общем — типовой.

Словно бог нечаянно сделал ошибочный копипейст: вырезал центр с московской улицы и вставил в этот космический полустанок. До стены купола — песок, за стеной — аккуратный столичный асфальт.

Я объехал здание по кругу: сити-молл с охотой поворачивался передо мной, демонстрируя блестящие бока. Вот ворота парковки, ждущие бюджетные городские жужжалки, вот важные, как орденские планки, логотипы одежных брендов. Вот и вход, оборудованный старомодной вращающейся дверью: шагни, и она тебя пропустит внутрь, на первый этаж, пропахший парфюмерией. Фантазия ведет меня дальше — на второй этаж, пропахший булочками и кофе, на третий этаж, пропахший кожей итальянских туфель, на четвертый этаж и на пятый, где будет пахнуть попкорном непременный кинотеатр.

Я даже на секунду задумался, а что сейчас идет в кино и можно ли сводить на это Вику? Чушь. Дочка моя далеко отсюда, а на этой планете кино не показывают. Здесь вообще никто никому ничего не показывает, потому что здесь никого нет.

И это — чем бы оно ни было — здесь явно не для моих глаз.

Я знал, как управляться с атмосферными куполами. На жужжалке есть специальный сигнал на открытие. Нашел кнопку и ткнул ее, ни на что особо не надеясь. Но купол в ответ охотно задрожал стенкой и открыл проход стандартной величины: как раз на обычную семейную жужжалку.

Я огляделся и осторожно сунулся внутрь. Подплыл поближе к зданию и задрал голову: возникла полная иллюзия, что я в городе. И это меня еще больше насторожило: я ведь точно помнил, где я. Обернулся: так и есть. За проходом — ничего. Дрожащий от жары воздух, зажатый между небом и песком. Песком цвета пшенки, цвета опилок, цвета верблюжьего одеяла, цвета позолоты, цвета шерсти престарелого спаниеля, живущего у соседа Минина за забором. Песок. И ничего больше. Посмотрел вперед: асфальт, мрамор, стекло, металл, пластик. Город.

Я опустил жужжалку на асфальт, выключил и пошел к вертушке. Мой прадедушка говорил: «Новое всегда лучше хорошего». Мудрая мысль. Сам прадедушка, кстати, понимал это выражение очень по-своему: только на моей памяти он сменил три прабабушки. Но я его не осуждал. Никто его не осуждал. А если и осуждал, то молча. Чтобы не нарушать административный кодекс. Кстати, подумалось мне, то, что я сейчас делаю, не противозаконно ли это? Проникновение, нарушение, сование носа куда не просят? Я медик, а не юрист, но, решил: нет. Запрещающих знаков не видно. Дверь-вертушка даже не выключена: она охотно начинает вертеться при моем приближении...

Я шагнул внутрь.

Перила эскалаторов, кондиционированный воздух, дверные ручки... Все настоящее. Все, как и должно быть в типовом сити-молле богатого района Москвы в будний день. Все на месте, кроме посетителей. Посмотрел на себя в отражении витрины и развел руками. Что это? Подарок застрявшему на этом поганом полустанке неудачливому пассажиру вроде меня? От кого? От доброго бога Беспощадного Консьюмеризма? Нет, правда: зачем все это здесь? Ни одна нормальная космокомпания не отгрохает такого даже для летающих бизнес-классом. Декорации для съемок кино? Но зачем в такой глуши? Какой-то тестовый архитектурный проект? Построили, чтобы посмотреть — авось не развалится? Ну... логично. Только зачем, черт подери, было набивать это экспериментальное здание кофейнями, шмотьем, техникой и косметикой? Может, это пространственная аномалия? Летучий-торговый-центр-голландец?

Мне стало тревожно. Кондиционеры в здании шпарили на совесть, и я озяб.

Захотелось домой, тепла, уюта и еды. Я не спеша прошелся в ближайший ресторанчик, подозвал робота и заказал пиццу. «Чужого не бери, своего не отдавай». Красть я не собирался: решил честно расплатиться своим кошельком. Если у этого места есть ревнивый хозяин, то пусть получает платеж и знает, что я тут. Может, быстрее спасатели припрутся.

Я спокойно откинулся в кресле. Робот-официант подкатил с удивительной расторопностью и шмякнул тарелочку с пиццей на стол.

— Приятного аппетита.

Я не смог ему ответить: открыл было рот, но мне показалось, что в этом пустом месте мое «спасибо» прозвучит как громкий хохот на похоронах. Ну его — от греха. Робот не дождался благодарности и как будто чуточку скривился. Но укатил, всем своим видом выказывая казенную почтительность. Ох уж мне эта дешевая механоидная вежливость! Нет, мне не жалко, что они все такие учтивые. Но дети на них смотрят и учатся, понимаете?

Да бог с ним. Что он мне сказал? Приятного аппетита? Вот и музычка здесь такая играет вся из себя приятная. То ли Моцарт, то ли Маккартни: всегда их путаю. И стулья мягкие, приятные. А раз люди делают приятные вещи, значит, ими кто-то должен пользоваться? Я укусил пиццу — и подплавленный сыр приятно облепил язык.

Я вышел из ресторана довольным и забывшим о страхе: все, на ближайшие дни это мой торговый центр. Неважно, откуда он взялся. Коридоры приглашали меня прогуляться. Я не стал им отказывать и зашагал по начищенному мраморному полу. Забрел в пару магазинов, поперебирал одежду на вешалках, пощупал ткань, примерил несколько разных пиджаков и повертелся перед зеркалом.

И только через полчаса услышал шаги.


Ну вот, попался. Приятная тяжесть в набитом животе исчезла, вместо нее образовался нехороший комок. Я оглянулся и прислушался: шаги доносились из коридора слева, но пока в нем еще никто не появился. Я тихонечко, стараясь не топать, отошел к колонне, обклеенной сверху донизу рекламой, и спрятался за нее. Шаги стали громче. У меня похолодели руки, а к горлу подобралось тошнотное ощущение. Я вжался в колонну.

Мимо меня прошла девушка. Совсем молоденькая, вчерашний подросток. Одетая так, как не желает одеваться моя дочь: скромно. Вязаная белая кофта с пояском, темные джинсики, мягкие туфли. В целом — обычная девушка, забежавшая на исходе дня в сити-молл. В руках — пакет с чем-то только что купленным. Все бы ничего, но ее шаги в пустом коридоре разносились эхом, от которого у меня по спине разливался мороз.

Уж лучше бы она плыла по воздуху, как привидение. К сожалению, девушка выглядела совершенно обычной, земной, настоящей. И именно поэтому чем дольше я ее разглядывал, тем сильнее у меня колотилось сердце. Будто бы я включил старый фильм, и вдруг актер ввалился в мою комнату из экрана.

Девушка меж тем совершенно спокойно шагала мимо. Я отлип от колонны и бессознательно выставил руки перед собой, готовясь то ли помахать этому неправильному привидению, то ли отбиваться от него, если оно таки взлетит в воздух, завоет и начнет стрелять молниями из глаз. Девушка заметила движение, повернула аккуратно причесанную головку в мою сторону, самую чуточку вскинула брови — будто слегка удивилась. Улыбнулась мне и пошла дальше. Я остался стоять в полном недоумении возле все той же рекламной колонны. На колонне было написано: «Осень 2112: теплые скидки!»

В сити-молле играла приятная джазовая музыка.


Дочка


Как-то раз мой друг Сашка рассказал мне, что мама с папой купили ему маленького братика. Я спросила папу, почему мне не купят сестренку. Папа сказал, что он купит, когда появятся деньги. Потом он долго скучно объяснял, что меня тоже купили не сразу. Сначала купили мне комнату, потом машину, чтобы возить меня на природу. Без природы плохо. В общем, короче, чтобы у меня было все хорошее. А еще я слышала, как бабушка говорила маме, что я вообще-то могла бы быть вторым ребенком.

Я так поняла, что вместо старшей сестры мне купили машину.


Папа


Я отправился за ней. Коридор уже был пуст: идеально чистый пол отражал стеклянные витрины, а в витринах бликовали светильники, яркие рекламные вывески и гнутый хромированный металл перил. Вот она — едва слышно шуршит, двигая вешалки в одежной лавке слева.

Я зашел в магазинчик, пробрался вглубь, лавируя между рукавами и штанинами. Вот и девушка. Перебирает джинсы, не обращает на меня внимания. Я встал рядышком так, чтобы она меня видела, и приветливо улыбнулся. Ноль реакции. Я не знал, как с ней заговорить. «Простите, а вы не знаете... э-э-э... где мы?» или «Что вообще происходит?!». Глупо. У нее спокойный деловитый вид: она в торговом центре. Покупает. Я чувствовал себя маньяком с дикими глазами, который только что украл кусок пиццы и теперь подбирается к молоденькой девушке.

Черт, терпеть не могу, когда чувствую себя неловко. Как бы поступил на моем месте... ну хоть кто-нибудь? Я-то вообще не умею общаться с молодежью. Есть, конечно, Вика и ее друзья, но это совсем другое. Все-таки они с этой девушкой, скажем так, по разные стороны полового созревания. Надо вспомнить какую-то банальность. И ничего страшного: банальность — это кусочек логики, живущий сам по себе. Унылый, зато работает даже там, куда логика еще не добралась, либо уже не справляется.

Банальность не находилась. Девушка меж тем набрала несколько пар джинсов и пошла мимо меня, видимо, в примерочную. Я вспомнил, что говорил Макс, мой институтский друг: «Лучше пусть тебя потом простят, чем сейчас не заметят». Максу можно было доверять. Когда-нибудь я, как и он, открою свою медпрактику.

— Э-э-э... — сказал я.

— Поможете донести? — Девушка сунула мне ворох одежды, которая уже начала выпадать у нее из рук. Сказала она это с детской непосредственностью.

— А зачем вам столько?

— Одни джинсы моего размера, одни на размер меньше, другие на размер больше. И все это двух разных расцветок. Чтобы не ходить много раз в примерочную. Так быстрее.

— А вы куда-то торопитесь? — Я закинул удочку.

— В наше время все куда-то торопятся, — девочка улыбнулась.

— А вас как зовут?

— Меня все называют Птичка. Я так привыкла.

— А настоящее имя у вас есть?

— Конечно. А вас как зовут?

— Виктор.

— А что вы покупаете?

— Ну, я вообще-то здесь случайно. Я... как бы...

— Вам, наверное, в отдел электроники. — Девушка поняла меня по-своему.

— Нет, просто я тут свалился с трассы случайно, когда выпрыгивал из норы... которая тут рядом, — я указал взглядом на потолок, — и оказался на этой планете. Но тут...

— Надо летать осторожнее. — Девушка покачала головой, и мне стало стыдно. — Давайте!

Она забрала у меня свою одежду и нырнула за ткань, которой был закрыт проход в женскую примерочную. Я остался стоять у входа.

Черт знает что такое. Так я ничего не добьюсь. Мне простительно, конечно: я не психолог и не следователь. Я токсиколог. Мой пациент чаще без сознания, да и в целом не более интересен, чем его анализы. Но все-таки надо быть понастойчивее. Девушка, конечно, деловая: ходит, покупает, будто так и надо.

Я задумался: а ведь она сама по себе удивительная. Какая-то настоящая. Словно ее подбирали на роль самой обычной девушки, не вызывающей подозрений. Но не для молодежного сериала, а для черно-белого фильма. Вот это ее «Надо летать осторожнее». Такую фразу могла бы сказать и Вика, но она бы ее произнесла совсем по-другому: будто бы вытащила чупа-чупс изо рта, сказала и сунула чупа-чупс обратно. И каждое слово оказалось бы в липком. А вот эта Птичка — сказала, и ты сразу понял, какая она умница.

Да, заморочила она мне голову. И, кажется, уже куда-то исчезла.

Знать бы, работают ли здесь камеры наблюдения. Наверное, я уже вызываю подозрения: стою тут один в отделе женской одежды. Но это полбеды. Я караулю несовершеннолетнюю девушку. Может, это ловушка? Провокация? Надо бы побыстрее разобраться с этим. Решительнее. «Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть». Так говорил один мой...

Птичка вышла из примерочной, прервав мой поток мыслей. В одной руке она держала комок свернутой одежды, в другой — выбранную пару джинсов. Она улыбнулась мне так, как... я думал, так умеют улыбаться только диснеевские зверушки. И в то же время она была здесь, простой и домашней. И эта улыбка была честной.

— Поможете?

— Да, конечно, — Я поспешно перехватил у нее одежду. Девушка направилась к кассе.

— Скажите, — начал я, — а где ваши родители? Вы тут одна?

— У меня нет родителей, — спокойно ответила девушка.

— И никогда не было?

— Никогда. — Она помотала головой.

— А что вы здесь делаете?

— Здесь? — Она рассмеялась. — Покупаю джинсы!

Девушка наклонилась к терминалу и расплатилась. Все было таким простым и естественным, что я снова почувствовал себя дураком. И начал злиться.

— Так, знаете... Слушайте, мне нужно с вами поговорить. Давайте вы перестанете мне тут делать вид, что все в порядке. Сядем и поговорим полчаса.

— Но я не могу сейчас. Может, позже.

— Вы куда-то торопитесь? — Тут я понял, что уже задавал этот вопрос, и взорвался: — Куда вы, черт побери, торопитесь? Домой?! Здесь нет дома! Здесь кругом песок!

Я отшвырнул одежду, схватил девчонку за плечи и повернул ее к себе.

— Где мы находимся? Говори... Говорите! Что это за торговый центр такой?

Я заглянул в широко распахнутые глаза девушки. Она вроде бы открыла рот, чтобы что-то сказать, но только сдавленно ахнула.

— Отвечай!

Я почувствовал, что она меня боится: ее худенькие плечи в моих ладонях едва ощутимо дрожали.

— Ну! Я кому сказал...

У нее полились слезы, но лицо было как маска. Испуганная маска. Мыслей в глазах не было.

— Я... просто покупаю, — наконец сказала она сдавленно, — Птичка просто покупает. Джинсы. Птичке нужны новые джинсы.

— Как ты сюда попала?

Тут девушка заплакала по-настоящему. Словно вспомнила, как это делается. Лицо ее скривилось в несчастную гримаску. Она склонила голову, и слезы брызнули на мой пиджак.

У меня появилось чувство, будто я сделал что-то непоправимое: сломал статуэтку. Тоненькая ручка откололась, и теперь — все.

— А-а-а, черт! — Я отпустил девочку и отошел в сторону.

Она постояла с опущенной головой совсем недолго и стала вытирать слезы рукавом, оглядываясь. Потом принялась поднимать брошенную мной одежду с пола и вешать ее на ближайшую стойку. Как кошка, у которой всегда есть какая-то цель.

Я медленно вышел в коридор.


Мама


Он хлопнул дверью и уехал. А я осталась смотреть в телевизор. Наверное, это и называется несчастливый брак: смотришь на экран, а видишь только мужа.

Да прав он, прав. Хуже всего, что он всегда прав. Да, Викуська опять читала эту сказку. Да, он десять раз просил меня не давать ей такое. Да, сказка мерзкая. Но все Викуськины подруги с такими носятся. Он был прав, наверное, что не принимал этого в расчет. Да, я не извинилась, я сидела с кислым видом. Он был прав, наверное, и в том, что устроил разнос. Заставил меня что-то объяснять. Да, конечно, надо всегда обо всем пытаться договариваться. Что ж меня это всякий раз так бесит?

Вот, на экране двое держатся за руку. Влюблены. Красиво. Кажется, что они даже дышат в такт. А мы? А мы дышим в такт? Нет, всю нашу жизнь он делает мне искусственное дыхание.


Папа


Я вышел из бутика и опустился на скамеечку, стоящую напротив входа в этот магазинчик. Музычка в колонках замолчала, будто торговый центр присмирел, затих и стал смотреть, что же будет дальше. Хорошо, наверное, быть таким зданием: набил пузо персонажами и глазеешь, развлекаешься. Впрочем, у него тут с персонажами не густо: я-то не супергерой, я простой врач, хоть и на грани умопомешательства. Девочка на вид тоже не Бэтмен, не стриптизерша и не шпагоглотатель. А больше никого нет: одни только невозмутимые роботы. Хотя...

Я щелкнул пальцами: черт, точно! Вот я недоумок. Девчонка тоже робот. Просто очень, очень хорошо сделанный, дорогой робот. Какая работа! Какая кожа! Какая мимика. А я чуть было не сломал хорошую вещь. Да она ж стоит как «феррари». Ох. А она ведь сразу сказала, нет у нее родителей. И не было никогда. «Пичтех Роботикс Инк» ее родители.

Ну, все понятно. А что она здесь делает? То есть как это «что»? Покупает! Обкатку проходит. Что нужно уметь молодой андроидихе? Ну, это смотря кем она будет. Любовницей или дочерью для престарелой бездетной пары. А неважно. Все равно джинсы должна уметь покупать. Радовать новых папу с мамой.

Я облегченно выдохнул. Все, хватит нервничать. Как-то расслабиться надо. О, кажется, я знаю как.

Официант со стуком опустил стакан на столешницу и придвинул его ко мне. Звук толстого стекла, скользящего по дереву. Ктр-р-р. Лучший звук на свете, основательный и настоящий. Мужской звук. Сегодня его ничто не заглушает. Не считая роботов, я один в маленьком открытом баре, расположенном в атриуме торгового центра. Влево и вправо от меня уходят коридоры, которые изгибаются, чтобы образовать круг и сомкнуться прямо напротив, у эскалатора.

Еще бы робот научился класть лед в бурбон, а не смачивать бурбоном лед. Только с третьей порции я начал согреваться и хмелеть. Несколько раз робот-привидение-девушка Птичка выходила из одного магазина, чтобы исчезнуть в другом. Коридор просматривался просто замечательно. Я следил за ней с ехидством. Бурбон растворил ехидство и превратил его сначала в злость, а потом в странное сочувствие к этому существу. И тут я заметил, что девушка, переходя из одного магазина в другой, споткнулась.

Ну да, решил я: андроид должен выглядеть натурально. Даже иногда ошибаться. Я крепко задумался о том, когда именно должен ошибаться робот и в чем. Вот как он, скажем, решает, в каком месте надо споткнуться. Насколько сильно? Нужно ли хоть раз в год падать так, чтобы ушибить коленку? Нужно ли уметь спотыкаться тогда, когда даже нет зрителей? Зачем это разыгрывать передо мной? Хм, ну а зачем было тогда разыгрывать слезы? Ну понятно: девушка, то есть робот, не знает, что она — робот. Она Птичка, и все тут. Покупает она, блин. Слишком смелый вопрос просто рвет ей крышу. Вот она и...

Стоп, что-то тут не так.

Я поставил стакан и потер лоб. Потом встал со стула и медленно вышел из бара. Сел на скамеечку в коридоре, дождался, пока девушка пройдет мимо. Улыбнулся ей. Она ответила кривоватой, но все же доброжелательной улыбкой. Чудо, а не ребенок. Я пересел на другую скамейку. Дождался, пока она пройдет еще раз. Жадно вгляделся в ее походку, когда девушка оказалась ко мне спиной. Птичка свернула в боковой коридор. Руки ее были свободны: пакеты с покупками она куда-то дела. Я не спеша проследовал за ней. Девушка зашла в туалет.

Я потоптался в коридоре. А потом старая барменская мудрость, воскрешенная в голове бурбоном, подсказала мне, что буква «Ж» на двери не делает помещение закрытым. Особенно, когда имеется острая необходимость. Я должен все выяснить или нет?

Я зашел вслед за девушкой.

Ага. Ну так и есть. Кресло вроде парикмахерского. На нем лежит девушка. Тело девушки. Неестественно напряженное, голова закинута. К затылку тянутся провода. Лоб и глаза закрывает какой-то щиток. В изголовье кресла находятся внушительного вида приборы, откуда и растут эти провода. В остальном — обычный ситимолльный туалет с умывальниками и зеркалами. В целом все ясно, можно не ломать себе голову. Но пережитые сегодня страхи, недоумения и досада, разогретые выпивкой, перебаламутились у меня внутри и превратились в еще более жгучее чувство: любопытство. Вы когда-нибудь видели такого дорогого, искусно слепленного робота вблизи? Я — нет. Подхожу, любуюсь ее жутковатой позой.

Какая работа, какая работа. А что если... Осторожно трогаю ее. Не просыпается. Щупаю ее кожу. Идеально. Рисунок вен, волоски, родинки. Невероятно. Ногти, подушечки пальцев, кутикулы! А внутренние органы? Пульс. Прощупывается очень убедительно. Повышенный, как будто тоже выпила. Нет, ну правда молодцы. Это ж, получается, и помпу для фальшивой крови надо было установить, и массу сосудов протянуть... Кладу ладонь на грудь роботу. Да, «сердце» стучит в положенном месте... У меня холодеют ладони. Расстегиваю на девушке кофту, задираю маечку. Мельком отмечаю великолепно сделанный пупок. Мои пальцы сами собой принимаются за пальпацию. Нормальная печень: ровный нижний край, никаких уплотнений, нижняя граница на месте, правая граница на месте. Хороший врач просто обязан без всяких новомодных штучек, на ощупь уметь отличать здоровую печень от циррозной, скажем. Вот это — здоровая. Желудок, поджелудочная, кишечник...

Я возвращаю маечку на место, лихорадочно застегиваю на девушке кофту, ищу глазами выход: человек в зеркале бросает на меня дикий взгляд. Выбегаю в коридор.

Сердце стучит как бешеное. Да что ж это! Что это все значит? Я пытаюсь привести мысли в порядок. Это не робот, выглядящий как девушка. Это девушка, которая... что? Главное, зачем? С ней что-то не в порядке. И хотя я в некотором роде спец по тому, что и как бывает не в порядке с человеком, — меня загнали в тупик. Я вспоминаю диагностические приемы для тяжелых случаев. Ни один не подходит.

Бреду по коридору, подхожу к окну: даже сквозь затемненное стекло и муть купола видно, что желтое солнце планеты уже зашло за горизонт, а вместо него на небо выкатилось маленькое, синее и злое. Небо стало чернильным, а песок бурым, как засохшая ссадина на колене.

Все наоборот, думаю я. Может, не девушку тестируют, а торговый центр? Малышка покупает и покупает. То одно, то другое. Ей внушают желания. А потом изучают: все ли понравилось среднестатистической девочке. Удобно ли полки стоят. Приятны ли расцветки... Возможно ли такое? Не знаю. Приборы, которыми можно влезть в психику, настолько незаконны, что мы понятия не имеем, насколько они реальны.

Мои ладони становятся липкими, будто я только что щупал не живого человека, а какого-то злобного пришельца вроде тех, что показывают в кино. Лучше бы я в ее животе нащупал провода, шланги, микросхемы и бомбу. У меня был бы враг. Знал бы, от кого бежать, кого сдавать полиции. Но это жертва. А враг пока неизвестен.

Словно бы в ответ на мои мысли, темень за окном шевельнулась, и в ней показалось что-то белое. Жужжалка. К нам с Птичкой гости.


Чужой дядя, плохой дядя


То ли двигатель урчит, то ли у меня внутри приятно урчит, как у кота. Это хорошо. Я же добрый. Особенно перед устранениями. На этой планете не воздух, а пепси-кола, судя по цвету. Ну и местечко. А что делать: такая работа. Надо уметь разбираться с делами без конфликтов, тихо. Мы умеем.

Стали бы мы объект прятать, скажем, под землю и навешивать на него сто замков: сразу бы возникли вопросы. А куда это вы, товарищ, сто замков везете? Вот поэтому мы ничего не запираем.

У нас другой подход.

Кто и когда появится на этой планете? Ну разве что случайно раз в двадцать лет какой-то чертов бородатый путешественник, пересекающий галактику из принципа на утлой шлюпке. Понесло его сюда, гада такого... Стоп! Главное — никаких конфликтов. Вся наша работа только для того, чтобы люди жили друг с другом мирно.

Только не журналист, только не журналист. Если окажется, что это журналист...

Нет, не журналист.

А, ну с этим мы быстро. Обыватель. Недорогой пиджак, чуточку безвкусный, чуточку не по размеру. Явно семьянин. Явно правильный. Про таких говорят: «хороший человек». Хорошо, что правильный. Значит, играет по правилам. Осталось соорудить для него свои правила. Кто-то же должен ему их придумывать. Пусть сегодня это буду я. Мы работаем смышлеными портными в стране, целиком населенной голыми королями. Можно продать любую одежду, лишь бы клиент ничего не просек. Вот только иногда становится мерзко: они ж кругом голые.

Умный. Ну это мне даже на руку. Он уже все понял. Смотрит смело в глаза. Знает, что я ему ничего не сделаю. Знает, что его будут искать. Знает, что в стране каждая смерть, особенно на космолиниях, разбирается в КДСБ. Все знает. Какой умница.

Говорит, что я не смогу заткнуть ему рот.

Его взгляд скользит по моей фигуре. Да, он все видит. Еще не понимает, но уже точно чувствует. Я одет чуточку аккуратней, чем надо. Безупречная синяя рубашка, желтый галстук, костюм — вроде классический, но такого в этом торговом центре не найдешь. Я так гладко выбрит, что мужики из рекламы бритв завидуют. Это специально для таких, как он: пусть осознают. Я почти идеальный, чуточку нереальный. А значит — где-то над его реальностью. Не сверхчеловек — сверхобыватель.

Говорю, нет, конечно. Никто ему не будет затыкать рот. Но он, конечно, будет молчать о том, что видел.

Я ему угрожаю? Нет, конечно. Да что он такое говорит. Разве можно? Мы ж не звери какие-то. Да это и не законно. Так что ему никто из нас не сделает никакого вреда. Мы прячемся за складками вероятности. Мы управляем вероятностью. Наши действия невидимы. Почему? Да потому что они никогда не выбиваются из общего ряда.

Вот, скажем (как-вас-зовут-Виктор? — очень-приятно-Виктор), Виктор вернется домой. Все будет хорошо. Помирится с женой. Через пару месяцев он, как и планировал, отправится в отпуск с женой и дочкой (угадал: с дочкой). Ну, теперь, конечно, на общественном транспорте. И вот вроде бы тур он приобрел дорогой и хороший, но в салоне первого класса сидит еще семья индийских нуворишей. Виктора напрягает, что дочка подружилась с сынком индуса. Но не объяснять же вслух, почему ей нельзя поиграть «с ее новым другом Парекхом». Загрызут. С тех пор как социальный прогресс стал идти под руку с техническим, ни один здравомыслящий человек ничего подобного себе не позволяет. А потом — как Виктор и опасался. К дочке цепляется вирус. Отпуск перечеркивается рвотой и температурой. Половина учебного года насмарку. Но вроде все обходится.

А потом выясняется, что девочка чуточку не успевает, и как вы ни стараетесь, но в намеченный колледж ее не берут. Вроде бы можно заплатить, чтобы исправить положение, но хедж-фонд, где лежит вклад на этот случай, промахивается мимо тренда, и вложенные деньги сейчас просто нельзя выводить в наличность. А выведешь — все равно не хватит. И вот дочкина жизнь уже идет немножко не так, как планировалось. Вроде бы не трагедия, верно? Могло бы произойти такое случайно? Могло. Но не очень понятно, почему папа так запустил дела, хмурится, не разговаривает с домашними. Уходит из дома, что-то пытается по телефону доказать каким-то людям из спецслужб. Почему взволнован.

Чувствую, что попадаю сразу в два его больных места: дочка и самооценка. Мальчик хочет быть хорошим. Что ж, пусть будет хорошим!

И вообще, говорю, Виктор, вы, собственно, почему хотите навредить государству?

Ага: виду не подает, но напрягается.

Вот, говорю, люди из правительства (не соврал) решают важные государственные задачи (почти не соврал), держат операцию в строжайшем секрете (не соврал), создают уникальное оружие (соврал, извините, зато как он вздрогнул!), а вы им тут осложняете жизнь (чистая правда!).

Оружие? Спрашивает недоверчиво.

Оружие, оружие. Против кого, как вы думаете, оно будет применяться?

Молчит.

Вот такая у меня работа. Вы пробовали когда-нибудь в персик вложить абрикосовую косточку, не повредив кожуры? А мне это приходится с человеками делать. Вот стоит один такой, прислушивается к ощущениям. Вроде ничего, целый. Позеленел только чуток.

Оружие, спрашивает. Психотронное? Но это все равно запрещено конвенцией.

Вы знаете, Виктор, говорю... Давайте пройдем в бар, выпьем, обсудим. Думаю обнять его за плечи по-товарищески, мягко подтолкнуть в сторону бара. Нет, не надо: этот не любит фамильярностей. Впрочем, он сам кивает и направляется в нужную сторону.

И вот так с ними всегда.


Через два часа я выхожу из торгового центра. Держу на ладони персик с абрикосовой косточкой. Целехонький. У меня на костюме ни пятнышка. Размахиваюсь, кидаю персик в небо. Он летит. Выше и выше, и уходит в космос. Я машу ему вслед рукой. Хорошая работа.

Извините, что я так образно. Бурбон настроил меня на лирический лад.


Какие-то люди в новостях, говорят и говорят что-то непонятное


Прокурору задают вопрос:

— Правильно ли я понимаю, что мой подзащитный обвиняется в незаконной модификации личностных особенностей психики?

— Верно.

— Скажите, пожалуйста, в незаконной модификации чьей (адвокат подчеркивает последнее слово) психики он обвиняется?

Пауза.

— Своей собственной.

— Спасибо, я не имею больше вопросов.


Папа


Что-то непонятное внутри меня заставляло смотреть эти новости. Листать интернет. Прислушиваться к радио в жужжалке. Я что-то искал. Бывает, собираешь с дочкой пазл, а потом весь вечер по привычке выискиваешь взглядом недостающие кусочки во всем, что видишь. Но это ощущение длилось уже полгода с той дурацкой поездки. И я сам не понимал, что именно ищу. Но когда нашел, то сразу понял.

Они подготовили почву. Сняли несколько фильмов, запустили на радио несколько песен. Насочиняли детских сказок и раскрутили их в Сети, сняли несколько репортажей, спровоцировали несколько судебных процессов.

А потом приняли закон.

Правильно, нельзя без подготовки. Иначе рванет и забрызгает так, что потом не отмоешься.

А я то-думаю, что за ерунда: живет себе известный молодой актер. Потом — внезапно! — все узнают, что он гей. Вы не замечаете? А я стал замечать. Не, ну надо же. Никто не ожидал.

А я думаю, может, и он сам не ожидал?

Может, ему помогли?

Как? А вот так. Подошли с приборчиком. Может, насильно. А может, и добровольно. Понравился богатому извращенцу молодой талантливый мальчик.

С другой стороны: бывает, что одни люди отдаются другим через силу, скрепя сердце. Терпят. А так — настоящая любовь. Небольшая операция, небольшой разъемчик на затылке размером с пуговицу — и ты уже преданный любовник, любящий муж, сын или, допустим, покупатель. Конечно, это возмутительно.

Было возмутительно. Теперь можно распечатать судебное решение, свернуть его в тугой комок и заткнуть рот всем недовольным. Теперь каждый будет иметь святое право любить то, что посчитает нужным. Менять ориентацию, менять привычки, менять пристрастия. Плати, покупай прибор. Делай себе на голове разъемчик. И никто, никто и никогда не скажет тебе ни полслова. Считай, добрая фея поработала.

Я понял, что тестировали на Птичке.

Все, что мне наплел этот аккуратный тип, рассыпалось. Прямо у меня внутри. И осколки стали впиваться в грудь при каждом вдохе. Нет, мне не было тревожно, обидно или стыдно. Просто я понял, что не смогу спать. А если усну, то мне приснится пустая комната, а в ней девочка из черно-белого фильма. А если я попытаюсь выйти из комнаты, то в дверях будет стоять безупречно выбритый человек в синей рубашке и желтом галстуке. И если он еще раз откроет рот, то из него вырвется что-то такое черное, что я проснусь в холодном поту. И тогда уже точно никогда не засну.

Я понял, что мне надо найти ее.

Зачем — второй вопрос. Первый вопрос — как. Я же не следопыт. С другой стороны — я медик. У меня есть доступ пятой степени к федеральной медицинской базе. Итак, девушка, четырнадцать-шестнадцать лет. Сирота, детский дом. Есть согласие на операцию. После операции транспортировка в сектор 3СБ144. И если этот агент не солгал мне в том, что они никогда ничего не прячут, то...


Мама


Было именно такое утро такой апрельской субботы, в которое солнце чувствует себя просто обязанным заглянуть в окно каждой кухни, за которым можно найти семью, суетящуюся перед завтраком. Оно проверит, как вы намазываете на хлеб сливочное масло. Ну, или арахисовое масло. Или джем. А потом, довольное, переползет с вашей посуды на кота, чтобы заставить его пожмуриться.

Я все водила и водила ножом по тосту, хотя масло уже было достаточно хорошо размазано. Мне казалось, что эта серовато-коричневая масса, которая когда-то была крепкими и блестящими орешками — мои планы на день. Сегодня такой день, когда хорошо гулять и гулять по парку, сворачивая с дорожек в лес, где снег и лужи. И Викуська будет носиться по ним до упаду, а потом, довольная, уснет дома в кресле, не успев снять колготки.

Но мы поедем покупать ей новую одежду. Мы будем ходить полдня по душным магазинам. Потом накормим ее и сдадим в центр развития на еженедельное занятие, а сами отползем в некурящий зал какого-нибудь не слишком дорогого ресторанчика.

Так мы запланировали, и Витя точно ничего не отменит. Потому что Викуське нужна одежда, на занятия надо ходить регулярно, и вообще — мы же договаривались. Сейчас он войдет на кухню, чтобы не глядя щелкнуть кнопкой кофеварки. И кнопка окажется точно на месте.

Однако он появился в дверях и замер. Я подняла голову, чтобы пожелать ему доброго утра, но не успела ничего сказать, потому что увидела, какие черные мешки у него под глазами.

Я, наверное, плохая жена. Потому что обрадовалась, когда муж сообщил, что сейчас надолго уедет. Куда и зачем, не сказал. Просто он, видите ли, посчитал нужным предупредить.

Обрадовалась. Хотя и не подала виду.


Папа


— А после завершения всех экспериментов мне должны были вернуть прежние установки. Еще раз коннектор войдет в разъемчик на затылке, я снова потеряю сознание, а потом проснусь уже собой. Со всеми привычками, вкусами и предпочтениями. Но я отказалась.

— Почему? — спросил я.

— Я подумала... снова стать той, кто на это согласился? Нет.

Она сжала губы и стала теребить безымянный палец. Мне показалось, что она еще чуть-чуть похудела с нашей последней встречи. По крайней мере, пальчики у нее были очень худые и удивительно длинные.

— Так... что же теперь ты будешь делать?

— Не знаю. Моей последней установкой была покупка водолазки. Вот... с тех пор я ничего не хочу, ничем не интересуюсь, кроме того, что было в том сити-молле. Даже не знаю, стоит ли он еще на том месте. Может, и стоит. Я часто представляю его себе. Как он заполняется паутиной и пылью... Но чаще думаю о белых водолазках. Вы знаете, кое-где их называют «бадлонами». А по-английски водолазка будет «turtleneck». Что означает «черепашья шея»... Что буду делать? Пойду учиться на специалиста по водолазкам. Выйду замуж за водолаза.

Она рассмеялась.

Что-то мешало мне говорить, будто кто-то невидимый третий, стоящий надо мной, сдавил мне горло. Мы сидели в парке возле ее детдома. Меня пропустили на свидание под предлогом липовой медицинской консультации. Птичка пришла и совершенно не удивилась ни мне, ни моим расспросам. Видимо, ей действительно все было безразлично, кроме водолазок.

А мне не было. И очень хотелось что-то с этим сделать. Но что? Поднимать шум? Я не забыл угрозы того аккуратного. Кто бы ни стоял за ним — правительство или клуб богатых извращенцев, — мне не побороть их в одиночку. У них хватило денег на сити-молл в пустыне. И, наверное, не на один. Я не сомневаюсь, что следующий построят на моих костях.

— О чем вы думаете? — спросила Птичка. Бойкий, дружелюбный голосок.

Вежливая. Ей ведь не интересно на самом деле. Что ей ответить? «Извини, но не о водолазках»? Рассказать, что я опять лихорадочно выискиваю в голове спасительные банальности? Что я чувствую себя обворованным покупателем, потому что начал понимать, какова цена всем этим фразам? Что я копил их десятки лет, принимая эти афоризмы за житейскую мудрость? Но, как выяснилось, стоят они не больше окурков с пола. И не потому, что легко достаются. И не потому, что не могут тебе помочь. Они не могут помочь тому, кто рядом с тобой. Хрупкому человечку с высосанной душой. Есть такое красивое выражение «политика малых дел». Это когда человек ничего из себя не представляет, но живет достойной жизнью, делает что-то хорошее в меру сил. И успокаивается этой гладкой фразой.

Я помотал головой.

— Ни о чем. Решительно ни о чем.

— Не переживайте за меня, — бодро сказала девочка, — через три года меня выпустят, как они выражаются, во взрослую жизнь. Я присмотрю себе занятие. Когда заработаю денег на модификацию, то полюблю это занятие. Что-нибудь хорошее. Финансовую аналитику какую-нибудь. Или даже медицину. Расскажите мне про медицину!

Я готов был рассказывать ей обо всем. О своей профессии, о книгах и фильмах, об автомобилях, о зебрах, которых я фотографировал в Африке, о налогах, о самолетах. Говорить часами, только чтобы выболтать свою тоску, чтобы мои слова заполнили пустоту, которая жила в этой девушке. Но как? С чего начать? Как долго я могу говорить? Сколько у нас времени? Пустят ли меня к ней еще раз? Могут ведь и документы проверить. А я ей никто. Первый встречный. Я не отец и не опекун. И не стану им никогда. Зачем я ей, собственно? Ни за чем. Даже если с сегодняшнего дня буду носить только белые водолазки.

Какая-то мысль мелькнула на краю сознания.

— А сколько, говоришь, миллионов стоит перепрограммировать одну девушку с водолазок на что-то другое?

Птичка рассмеялась.

— Не надо. Что вы в самом деле. Мне будет неудобно. Вы же мне не отец.

— Да, — сказал я, — пока еще не отец.


Дочка


В общем, я сделала вид, что поверила в это. Они сказали, что копили деньги мне на сестренку. Ну вот и купили. Лиза, моя одноклассница, уже объяснила мне, откуда берутся дети. Я не всему из этого поверила. Но старшие сестренки точно не появляются на свет уже взрослыми.


Сосед Минин


В наши дни не принято такое говорить вслух. Да уже и в мыслях не принято осуждать людей. Но все-таки я никогда не пойму мужика, который вместо того, чтобы старым добрым способом заделать себе дочку, берет и покупает за безумные деньги робота. Он что, думает, я не вижу? Она и смеется не так, и говорит не так, и с собаками общаться не умеет. С одной стороны — дикая какая-то. С другой — ну не бывает таких идеальных детей в наши дни, тем более в столице. Слишком хорошенькая, слишком покладистая, слишком скромная. Идет с утра в школу с младшей сестренкой мимо моего окна — я любуюсь. Выходит вечером во двор с книжкой — все затихает. И собаки стараются не шуметь, и жужжалки сбавляют скорость. Не верю. Подделка. На фабрике постарались на славу.

И уж очень старательно изображает любовь к папе и маме. Хотя как рассудить. Если робот думает, что он любит, — он и в самом деле любит?

Да какая разница: что запрограммируют, то и будет.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг