Питер С. Бигл

У камня в парке

Ван-Кортланд-парк начинается в нескольких кварталах вверх по Ганхилл-роуд; за бывшим пустырем, где мы, будучи детьми, вели решительные бои за границы «садов победы» наших родителей, за больницей Монтефиоре, что возвышается сейчас над городским ландшафтом, за Джером-авеню, где по-прежнему грохочут поезда «Ай-Ар-Ти», но уже давно не сидят у кошерных мясных лавок сердитые старушки и не ощипывают неистово кур. В Нью-Йорке есть только три парка больше этого; на его территории поместились поля для гольфа, бейсбольные площадки, велосипедные дорожки, тропы для конных прогулок и бега по пересеченной местности, ледовый каток и даже площадка для крикета. Она была там, сколько я себя помню, эта площадка.

Но сердце Ван-Кортланд-парка — несомненно старая дубовая роща. Там не слышно гула машин — деревья поглощают весь шум, — да и воздушные трассы проходят в стороне. В роще живут самые разные зверушки, например, черные белки, которых я больше нигде не встречал, опоссумы, кролики и еноты. Как-то раз я даже встретил койота, и пускай Джек сколько угодно утверждает, что это была просто собака, уж я-то знаю.

Мне непросто это признать, но красивее всего роща осенью. Сложно оценить красоту туманов и сочный аромат плодов, когда начинается чертов учебный год, и никому даже в голову не придет сравнивать осенний сезон в Бронксе с до бесстыдства ослепительными, пламенными октябрьскими Нью-Гемпширом или Вермонтом, где деревья за одну ночь будто бы превращаются в хрусталь, сверкая такими красками, от которых болят глаза, а разум отказывается верить в увиденное. Однако дубовая роща Ван-Кортланд-парка ежегодно, без заминки, вспыхивала, словно здания, охваченные внезапным огнем, и именно ее я вспоминаю каждый раз, когда кто-нибудь заводит речь об осени или цитирует Китса.

Для меня и моих друзей эта роща была настоящим Шервудским лесом.

У нас с Филом был в Ван-Кортланде свой камень; мы застолбили его за собой, как только выросли достаточно, чтобы на него залезать — то есть в четвертом классе. Цветом и размером камень напоминал африканского слона; наверху его пересекала борозда, куда прекрасно помещался среднестатистический худощавый школьник. Право улечься туда получал тот, кто быстрее залезал; проигравшему же приходилось сидеть рядом. Мы сочинили легенду, что сами за много лет протерли в камне эту борозду, но, разумеется, это было неправдой. Это было предупреждением другим: камень наш, найдите себе другой. Мальчишки защищают свои границы куда ревностнее многих стран.

По вечерам после школы или по выходным мы всегда ходили к нашему камню. К вечеру его поверхность нагревалась до комфортной температуры; мы ложились на спину под кронами деревьев и часами обсуждали новых художников, которых открыл Фил, и писателей, чьи книги я успел прочитать за неделю, а также девчонок, к которым ни один из нас не мог найти подход. К моему счастью, нам нравились разные девочки — ведь Фил был в этом вопросе опытнее и смелее меня. Мы оба были романтиками, но меня манили недоступные принцессы, а Фил довольно рано смирился с мыслью, что девочки — такие же люди, как и мальчики. Я категорически отказывался в это верить, и мы частенько спорили.

И я, и Фил знали, что дубовая роща была волшебной, но никогда не обсуждали это. Нет, мы не ожидали встретиться здесь с пляшущими феями или заметить с нашего нагретого местечка единорога, волшебника или лепрекона. Мы знали, что это невозможно: у коренных ньюйоркцев вроде нас черствость и прагматичность в крови. Но, каждый по-своему, мы ждали от нашего камня и рощи чего-то удивительного и волшебного. И вот одним жарким сентябрьским вечером, когда нам было по тринадцать лет, дождались. Я жаловался на то, что финальные игры Мировой бейсбольной серии между «Янкис» и «Доджерс» назначены на раннее время, пока мы в школе, а значит, прокрасться на «Эббетс-филд» можно будет лишь в выходной[1]. Фил, не великий любитель бейсбола, нежился на солнышке, отвечая лишь по необходимости («Я бы написал портрет Кейси Стенгела[2], рожа у него выразительная!»). Я обдумывал, как незаметно пронести на уроки переносной радиоприемник с наушником, чтобы хотя бы послушать репортаж о первом матче, когда раздался стук копыт. Само по себе это не было удивительным — на западе парка располагалась конюшня, — но этот стук был осторожным, неуверенным. Мы с Филом подскочили, и я воскликнул:

— Олень!

Нынче белохвостые олени частенько объедают огороды в Северном Бронксе, встречаясь не реже, чем кролики или белки, но тогда, когда я наизусть знал все книги Феликса Зальтена о Бэмби, встреча с оленем была событием. Фил покачал головой.

— Это лошадь. Олени ступают бесшумно.

Он был прав: олени появляются неожиданно, и в этом у них есть нечто общее с кошками. Стук копыт приближался, и даже мои уши городского жителя готовы были признать, что на оленя, как и на лошадь, это не похоже. Мы выжидали, глядя в сторону молодой платановой рощицы, пока не заметили очертания движущегося вниз по склону животного.

— Посмотри на ноги. Это точно лошадь, — повторил Фил и улегся обратно.

Я готов был последовать его примеру, но тут передо мной показалась голова.

Я не сразу понял, что с ней не так — да и как я мог? Сперва я подумал — а скорее, убедил себя в том, что передо мной мальчик на темно-гнедом коне, едва ли больше жеребенка. Но спустя мгновение с моих губ сорвалось: «Господи Иисусе!», и я понял, что передо мной вовсе не мальчик на маленьком коне — мало того, мальчик вообще не ехал на коне. Они были единым целым — талия мальчика соединялась с плечами коня. Да-да, передо мной был настоящий кентавр — в Бронксе, в Ван-Кортланд-парке, в двадцатом веке.

Должно быть, кентавры, как и люди, из всех чувств полагаются прежде всего на зрение, потому что мы с мальчиком заметили друг друга одновременно. Он мгновенно остановился; на его лице читался ужас, смешанный с любопытством. Резко развернувшись, он скрылся за деревьями. Я провожал его взглядом, слыша затихающий стук копыт.

— Только не надо мне лапшу на уши вешать, — сказал Фил. — У тебя галлюцинации.

— И это говорит мне человек, который до сих пор считает Линду Дарнелл[3] горячей штучкой! Ты сам все прекрасно видел.

— Ничего я не видел. Я даже не смотрел.

— Ладно. Значит, и я тоже. Мне пора домой, — съехав с камня, я подобрал с земли свой новый портфель. С начала учебного года не прошло и месяца, а мой блокнот для записей уже выглядел так, будто я ежедневно его грыз.

Фил последовал за мной.

— Эй, подожди! Это плод твоего воображения, ты не можешь просто так его бросить и рассчитывать на доброту первого встречного! — в прошлом году мы с Филом посмотрели «Трамвай „Желание“» с Марлоном Брандо и до сих пор время от времени орали «СТЕЛЛА!!!» в коридорах нашей средней школы № 80. — Ты их видел, видел, и я всем расскажу, что Пити видел кентавра, ах-ах, Пити видел кентавра!

Я замахнулся на Фила портфелем и погнался за ним до самого выхода из парка.

Вечером мы с Филом — теоретически — обсуждали по телефону домашнее задание по биологии, и он спросил меня:

— И что греческие мифы говорят о кентаврах?

— Во-первых, они не умеют пить, а если напьются — начинают буянить. Никогда не угощай кентавра пивом.

— Заметано. Еще что-нибудь?

— Ну, у греков есть две версии их происхождения, но обе запутанные, так что нет смысла рассказывать. Легенды сходятся в том, что кентавры агрессивны и воинственны: у них была жестокая битва с лапифами — они вроде как их дальние родичи, только люди, — в которой почти все кентавры погибли. Но некоторые из них были добрыми и благородными, например, Хирон. Остальные рядом с Хироном и близко не стояли. Он был целителем, астрологом и учителем — учил Одиссея, Ахилла, Геракла, Ясона, Тесея и много кого еще, — я задержался, перелистывая потрепанный томик «Мифологии» Булфинча, подаренный мне отцом на десятый день рождения. — Вроде все.

— Хмм... А про бронкских кентавров в твоей книжке что-нибудь написано? Или хотя бы про кентавров из Западного полушария?

— Нет. Но помнишь, как пару лет назад в Ист-Ривер заплыла акула, и полицейские ее застрелили?

— Это вообще из другой оперы, — Фил вздохнул. — Я все-таки считаю, что это ты виноват. Особенно меня бесит, что под рукой даже карандашей не было, чтобы его зарисовать. Другая возможность вряд ли представится.

Однако такая возможность представилась. Правда, не на следующий день, когда мы решили прогулять физкультуру и поспешили в парк, а через день. На улице сильно похолодало, осень больше не прикидывалась бабьим летом. Мы с Филом почти не переговаривались; я осматривал территорию в поисках кентавров (даже миниатюрную фотокамеру и бинокль захватил), а Фил, бубня что-то себе под нос, раскладывал вокруг альбомы для рисования, цветные карандаши, акварельные краски, гуашь и мелки. Я пошутил, что его барахло почти не оставляет мне места на камне, но Фил метнул в меня такой взгляд, что мне едва не стало стыдно за это «почти».

Не помню, как долго нам пришлось ждать, но уж точно не меньше двух часов. Солнце уже клонилось к закату, поверхность камня ощутимо похолодела, а у нас с Филом не осталось тем для разговора. Тогда-то и появились кентавры. Трое: мальчуган, которого мы уже видели, и, судя по всему, его родители. Вместе они стояли на склоне внизу платановой рощицы. Кентавры даже не пытались прятаться. Они смотрели на нас, а мы на них. Спустя некоторое время они вместе побрели вниз.

Дрожа от волнения, Фил принялся рисовать. Я не решался взять фотоаппарат, чтобы ненароком не спугнуть кентавров. Они, включая ребенка, двигались к нам с меланхоличной грацией, подходящего определения которой я не мог тогда подобрать. Они напоминали мне монаршее семейство в изгнании: не забывая о своих корнях, они знали, что уже никогда не вернутся на родину. У самца — то есть мужчины — была короткая, густая черная борода, смуглое скуластое лицо и глаза странного медового цвета. А вот женщина...

Напоминаю, что все трое кентавров были по пояс голыми, а нам с Филом было по тринадцать лет. Что касается меня, то я с раннего детства видел в дядиной студии обнаженных натурщиц, но эта женщина, эта кентаврида (я отыскал нужное слово в книге, когда вечером вернулся домой) была прекраснее всех известных мне женщин. Дело было не только в голой округлой груди, но и в изящной шее, ровных, выразительных плечах, утонченных ключицах. Фил даже бросил рисовать, что само по себе говорит о многом.

У мальчика-кентавра были веснушки. Некрупные, они золотистой пылью усыпали его лицо. Его волосы были такого же золотистого цвета с рыжеватым отливом, как у матери. На вид ему было лет десять-одиннадцать.

Мужчина обратился к нам:

— Незнакомцы, будьте добры, скажите — кого-нибудь из вас случайно не зовут Магистраль Джерси?

Голос у него был низкий, спокойный, без малейших «лошадиных» призвуков, ни капли не похожий на ржание или фыркание. Разве что легкое горловое клокотание присутствовало, но если не прислушиваться, то его и не заметишь. Пока мы с Филом стояли, разинув рты, женщина добавила:

— Мы никогда самостоятельно не путешествовали так далеко на юг и, кажется, заблудились.

Ее голос тоже был низким, но певучим, слегка сбивчивым. Он зачаровал нас не меньше ее невинной наготы. Я смог лишь выдавить:

— На юг? Вам нужно на юг? А на юг — это на юг штата или совсем на юг?

— Вроде Флориды или Мексики? — предположил Фил.

Кентавр навострил уши.

— Верно, в Мексику. Все время забываю название. Мы и вся наша родня каждый год путешествуем туда следом за перелетными птицами. В Мексику.

— В этом году нам пришлось задержаться, — нараспев объяснила его жена. — Наш сын заболел, и сперва мы пошли на восток, к целителю. Когда сын выздоровел, все остальные уже отправились в путь.

— А еще отец перепутал дорогу, — вставил мальчик, судя по голосу, скорее обрадованный, нежели расстроенный этим. — Мы пережили невероятное приключение!

Мать одним взглядом заставила его умолкнуть. Волевое лицо мужчины-кентавра тронул стыдливый румянец, но он кивнул.

— И не одно. Я привык путешествовать в компании, и плохо знаю эти земли. Боюсь, мы окончательно заблудились. Я помню лишь одно имя, которое мне кто-то подсказал — Магистраль Джерси. Верно, этот человек может подсказать нам путь в Мексику?

Мы с Филом переглянулись. Фил ответил:

— Магистраль Джерси — не человек, а дорога. Скоростное шоссе. Оно ведет на юг, но не в Мексику. Мексика совсем в другой стороне, извините.

— Так и знал, — пробубнил себе под нос мальчик, но без ехидства; по нему было заметно, что он уже устал от приключений.

Его отец был обескуражен. Он сокрушенно покачал головой, а его яркая гнедая шкура потускнела до самых копыт. А вот женщину новости, похоже, не напугали. Она лишь приблизилась к мужу и нежно прижалась к нему светло-серым боком, чтобы утешить и подбодрить.

— Вы забрели слишком далеко на восток, — сказал я. — Придется срезать через Техас.

Кентавры непонимающе смотрели на меня.

— Техас, — повторил я. — Сначала вам нужно в Пенсильванию, потом в Теннесси, а может, а в Джорджию... — тут я остановился, заметив, что кентавры с каждым новым названием все больше поникают духом. — Вам понадобится карта. Завтра принесу.

Но кентавров это не воодушевило.

— Мы не умеем читать, — признался мужчина.

— Разучились, — с жалостью сказала женщина. — Давным-давно нас с детства учили греческому, а потом, по необходимости, и латинскому. Но древнего мира больше нет, и знания, которым нет применения, канули в Лету... Теперь лишь несколько старейшин способны прочесть карты на вашем языке; остальные из нас ориентируются по памяти и звездам, как птицы.

Ее глаза не были похожи на медовые глаза мужа: они были как темная вода, в глубине которой поблескивало темно-зеленое любопытство. С того дня Фил много раз пытался их рисовать, но так и не смог найти нужный цвет.

— Я могу нарисовать вам, — тихо сказал он.

Не помню, как отреагировали кентавры — сам я вытаращился на Фила. Тот продолжил:

— Нарисовать вам дорогу, обозначить путь в Мексику.

Мужчина раскрыл было рот, но Фил предвосхитил его вопрос.

— Не карту. Рисунок. Без слов.

Я помню, как он сидел, скрестив ноги, словно йог или индийский гуру, и склонялся вниз, к кентаврам. Казалось, он един с камнем, растет из него, как человеческие торсы кентавров росли из лошадиных тел. Сам того не замечая, Фил уже машинально рисовал невидимые фигуры пальцем на ладони.

Мне он тоже не дал ничего сказать.

— Послезавтра вас устроит? Мне придется рисовать день и ночь, чтобы все получилось.

Женщина удивленно смотрела на Фила.

— Ты сможешь нам помочь?

Фил самоуверенно ухмыльнулся.

— Я художник. А дело художника — запечатлеть странствия других.

Я добавил:

— Если хотите, можете подождать прямо здесь. Кроме нас сюда мало кто ходит. Разумеется, если вам будет удобно, — я сообразил, что не имею ни малейшего представления о том, чем питаются кентавры и как они вообще выживают в условиях двадцатого века. — Принести вам еды?

Мужчина-кентавр улыбнулся, обнажив крупные белоснежные зубы.

— Даже в это время года еды здесь в достатке.

— Желудей много! — воскликнул мальчик. — Обожаю желуди!

Его мать обратила взгляд своих темных глаз ко мне.

— А ты тоже умеешь рисовать?

— Нет, — ответил я, — но могу написать для вас стихотворение.

В тринадцать лет я только и делал, что писал стихи девочкам. Кентаврида осталась довольна. Фил собрал свои вещи и спустился с камня, настойчиво зазывая меня за собой.

— Бигл, кончай дурака валять, работа ждет!

Вблизи кентавры казались если не устрашающими, то, вне всякого сомнения, внушающими трепет. Даже мальчик был значительно выше нас, а его родителям мы едва доставали до места, где лошадиное тело переходило в человеческое. Мне всегда нравился запах лошадей — в отличие от многих других животных, на них у меня не было аллергии, — но от кентавров пахло грозой, надвигающейся бурей, и у меня немного закружилась голова. Фил на всякий случай повторил:

— Ждите нас послезавтра на этом же месте!

Мы были на полпути к вершине холма, когда Фил, щелкнув пальцами, воскликнул:

— Черт!

Бросив вещи, он кинулся обратно к кентаврам. Я остался ждать, наблюдая, как он крутится вокруг них, но никак не мог взять в толк, что он делает. Вернулся Фил быстро, и я успел заметить, как он сунул что-то в карман рубашки. На вопрос «что там у тебя?» он ответил «ничего особенного» и посоветовал мне не ломать над этим голову. Понимая, что в нынешнем состоянии Фил уперт как баран, я решил не донимать его. Почти всю дорогу домой он молчал, а я изо всех сил сдерживал любопытство. У самого дома я не выдержал.

— Значит, ты нарисуешь картинку, благодаря которой семейство кочевых кентавров попадет в Мексику? И как ты намереваешься это сделать?

Как обычно, мы оба несли ответственность за обещания одного из нас, и поэтому я считал, что в данном случае высокомерие мне позволительно.

— Сделаю. Это делали, — на лице Фила появилось решительное и даже свирепое выражение, которое я обычно видел у него в уличных драках с толстяком Стиви Хаузером и Милти Меллингером, не упускавшим случая поддразнить моего друга, — еще в Средние века. Роджер Бэкон, например. Я читал об этом. Но тебе придется добыть для меня карты. Чем больше — тем лучше. Мне нужно до хрена карт, целая тонна, и чтобы на них подробно был изображен каждый клочок земли отсюда — да-да, прямо от твоего дома — до техасской границы. Понял? Найди мне карты. А еще зайди к Бернардо и одолжи у него свечку его матери. Он говорит, что она получила ее от ведьмы в Сан-Хуане. Хуже не будет.

— Но они говорят, что не умеют читать...

— Бигл, я уже давненько не вспоминал про те два бакса...

— Карты, понял тебя. Карты. Думаешь, они из Канады? Лето проводят там, а зимуют в Мексике? Я в этом не сомневаюсь.

— Карты, Бигл!

Следующим днем была суббота, и Фил не придумал ничего лучше, чем разбудить меня в семь утра и скомандовать, чтобы я поднимал свою ленивую задницу и шел искать карты. На это я ответил несколькими емкими выражениями, подхваченными у Анхеля Саласара, моего «наставника» в иностранных языках, и к половине седьмого отправился к заправочной станции вверх по улице. К десяти утра я объехал на велосипеде все заправки в окру́ге, прихватил толстенный дорожный атлас моих родителей и торжествующе шмякнул все добро — включая ведьминскую свечу мамаши Бернардо — Филу на кровать.

— И что ты скажешь теперь, о верховный главнокомандующий?

— Теперь сходи выгуляй Дасти, — Фил уже подготовил свой любимый мольберт и теперь подыскивал подходящую бумагу. — Потом отправляйся писать свою поэму, а когда закончишь, возвращайся и прогуляйся с Дасти еще раз. Потом делай что хочешь. Работенка не пыльная, у тебя получится.

Дасти была старым коккер-спаниелем Фила, и за неимением собственной собаки я обходился ей. После прогулки я вернулся домой и уселся за стол, чтобы написать стихотворение для кентавриды. Я до сих пор помню первые строки:


Если б я был ястребом,

Слал бы тебе письма,

Шутки бестолковые

Ветром в облаках.


Если б я котом был,

Ходил бы за покупками.

Был бы я собакой,

Косы б тебе плел.


Был бы я медведем,

Приносил дрова тебе,

Следил за очагом твоим,

Раздувал огонь.


Если б я верблюдом был,

Мусор выносил тебе.

Был бы я лисой,

С тобой бы говорил...


Дальше было еще много довольно дурацких четверостиший, но что поделать — в тринадцать лет я был настоящим романтиком и никогда не встречал красавиц, подобных ей. К тому же времени у меня было в обрез. Ладно, вот вам еще немного — мне понравилось, как я закончил стихотворение:


Если б я был тигром,

Я бы пел тебе.

Если б я был мышью,

Я бы пел тебе.

Если б я был рыбой,

Я бы пел тебе...


Вечером я вернулся к Филу, чтобы снова выгулять Дасти. Фил заперся в комнате и работал; под дверью стояла тарелка с давно остывшим ужином. Его родители более-менее привыкли к причудам сына, но все равно беспокоились, равно как и моя мать беспокоилась по поводу моей «антисоциальности» и порой в самом прямом смысле подкупала Фила и Джейка, чтобы те брали меня с собой гулять. Я поспешил успокоить родителей Фила, объяснив, что у того серьезный и сложный проект, взял собаку и поводок и отправился на улицу. Когда я вернулся, было уже темно, но Фил так и не вышел из комнаты.

Не объявился он и на следующее утро; лишь после полудня раздался звонок:

— Все готово. Приходи.

Голос его звучал кошмарно.

А выглядел он еще хуже. Глаза красными кратерами зияли на бледном лице — настолько бледном, что стали отчетливо видны даже мелкие веснушки. Фил, словно дряхлый старик, едва волочил ноги и, судя по всему, испытывал боль во всем теле.

— Идем, — сказал он.

— И думать забудь. Ты до «Лапена»-то не дойдешь, — это был магазинчик на противоположной стороне улицы, торговавший сладостями и газетами. — Выспись, ради бога, а уж потом пойдем.

— Нет, идем сейчас, — Фил откашлялся, издавая такие же звуки, как двигатель машины моего отца зимним морозным утром.

Он взял металлический тубус, в котором когда-то хранились теннисные мячи. Я хотел взглянуть, но Фил не позволил.

— Увидишь все вместе с ними.

В тот момент он казался каким-то другим, не таким, как обычно.

Мы кое-как доковыляли до Ван-Кортланд-парка. Фил не мог идти быстро, и на это ушел почти весь вечер. Должно быть, он несколько часов просидел в одной позе, и теперь затекшие конечности противились любой физической активности. То и дело он останавливался, встряхивал руками и ногами и, пока мы добирались до парка, ему стало полегче.

Говорил он по-прежнему мало, и прижимал тубус к груди так, будто это был бесценный трофей или спасательный круг.

Кентавры ждали нас у камня. Мальчик заметил нас с холма и помчался к нам, крикнув родителям:

— Они идут!

На полпути он вдруг засмущался и повернулся обратно к родителям. Руки мужчины-кентавра были сложены на груди, а шкура кентавриды была покрыта темными влажными пятнами — погода портилась, приближались тучи. Они встретили нас молча.

— Я принес, что обещал. Вот, смотрите, — сказал Фил.

Кентавры осторожно приблизились, стараясь не пугать Фила. Тот открыл воздухонепроницаемый тубус, извлек скрученный лист бумаги и попросил кентавра подержать за конец.

— Видите? Вы вот здесь. А вот так вам нужно идти, чтобы попасть в Мексику.

Вытянув шею, я увидел роскошный акварельный рисунок дубовой роши, выполненный в мельчайших подробностях. Нарисован был не только наш камень, но и сущие мелочи вроде птичьего гнезда на самом высоком платане. Я не мог сказать, какие птицы там жили, но был уверен, что Фил знает наверняка. А вот сами кентавры были изображены схематично; мальчик был меньше родителей, и только. Они казались мне фишками в настольной игре.

Мужчина-кентавр не мог скрыть замешательства.

— Очень красиво. Вне всякого сомнения, очень красиво. Но я не вижу дороги.

— Подождите, это не все, — ответил Фил. — Возьмите бумагу с обеих сторон, — он протянул весь рулон кентавру. — А теперь держите, раскручивайте потихоньку и идите вперед по дороге. Просто идите!

Кентавр медленно пошел вперед, не сводя глаз с рисунка. Не успел он пройти и нескольких шагов, как воскликнул:

— Она движется! Движется!

Его жена и сын — и я — бросились к нему, чтобы посмотреть. Мне отдавили ноги, но это был сущий пустяк. Акварельный рисунок изменился, но совсем чуть-чуть. Теперь стала видна тропа, по которой шли кентавры — та же самая, по которой мы ходили в рощу и обратно. Кентавр полушепотом повторил:

— Она движется...

— И мы тоже, — заметила его жена. — Эти фигурки движутся вместе с нами.

— Не всегда, — голос Фила звучал заметно громче и увереннее. — Поверните налево и сойдите с дороги, и посмотрите, что будет.

Кентавр сделал как было сказано, но фигурки не шелохнулись, будто укоряя его за то, что он сбился с пути. Когда кентавр вернулся на тропу и сделал несколько шагов, фигурки снова двинулись за ним, скользя по листу как магнитные игрушки, которые были в ходу в те времена. Только теперь я заметил, что в хвосты нарисованных кентавров вклеены настоящие волоски — гнедой, темно-гнедой и серый.

Изумленный кентавр повернулся к Филу, не выпуская из рук бумагу.

— И на этом листе проложен весь наш путь? Нам лишь нужно следить за нашими... марионетками?

Фил кивнул.

— Смотрите внимательно, и не ошибетесь. Я устроил так, что они доведут вас до городка Ногалес в Техасе — это на самой границе с Мексикой. Дальше сами сообразите, — Фил устало, но твердо посмотрел в волевое бородатое лицо кентавра. — Путь неблизкий, почти две тысячи миль. Уж простите.

— Нам случалось совершать и более долгие путешествия, — кентавр расхаживал туда-сюда, с восхищением следя, как фигурки на бумаге повторяют его перемещения, — и без помощи такого замечательного проводника. В жизни не видел ничего подобного, — пробормотал он, остановился и вновь обратился к Филу. — Человек, мудрый настолько, чтобы создать подобную вещь, должен понимать, что мы будем благодарны ему до скончания дней. Спасибо.

Фил пожал кентавру руку.

— Главное — будьте осторожны. Держитесь в стороне от автомобильных дорог. Я специально проложил путь так, чтобы вам не пришлось идти по шоссе. И не потеряйте картинку — другой такой вам не найти!

Забравшись на камень, Фил мгновенно уснул. Кентавр, как показалось, тоже задремал стоя, как обычный конь, а мальчик помчался собирать остатки желудей в роще. Я принялся декламировать кентавриде свое стихотворение, пока она не запомнила его наизусть.

— Никогда его не забуду, — сказала она. — В последний раз для меня сочиняли стихи еще на греческом — древнегреческом, на котором теперь никто не говорит.

Она процитировала мне стихотворение на древнегреческом. Я не понял ни слова, но был уверен, что узнаю его, если вновь услышу.

В сумерках кентавры отправились в путь. Фил по-прежнему спал; я попробовал разбудить его, чтобы он с ними попрощался, но он лишь пробубнил что-то невнятное и снова отключился. Я проводил кентавров взглядом, пока они не скрылись за дубами. Мужчина шел впереди, следя за фигурками на картинке Фила, мальчик труси́л за отцом, явно предвкушая новые приключения, будь они к добру или худу. Оглянувшись напоследок, женщина последовала за ними.

Не помню, как мне удалось довести Фила до дома; было уже поздно, и наши родители хорошенько нас отчитали. На следующий день нужно было идти в школу, потом мне понадобилось к врачу, а у Фила начались уроки игры на флейте, и до следующих выходных у нас не было времени нормально поговорить. К камню мы не пошли — погода вконец испортилась, и мы, поеживаясь от холода, словно нахохлившиеся птицы на проводах в разгар зимы, устроились на крыльце моего дома. Я спросил Фила, добрались ли наши кентавры до Мексики, но он лишь пожал плечами.

— Вряд ли мы когда-нибудь это узнаем, — сказал он, и через мгновение добавил: — Знаю одно: моя комната по-прежнему завалена дурацкими картами, а тело все еще ломит. Больше я на такое не подписываюсь. Сам разбирайся со своими галлюцинациями.

— Не думал, что ты такое умеешь, — сказал я. — Как ты это сделал?

Фил уставился на меня.

— Ты же видел волоски в хвостах у фигурок? Точно видел.

Я кивнул.

— Я надергал их из хвостов Папы, Мамы и Мальчугана, — объяснил Фил. — Еще несколько вплел в свои кисти. Вот и все волшебство. Пусть у кентавров туго с ориентированием на местности, они все же волшебные существа. Иначе ничего бы не вышло, — заметив мой настойчивый взгляд, Фил вздохнул. — Говорю же, художник — не волшебник. Он — тот, кто способен увидеть магию, распознать ее. Сама магия просто так не покажется, это дело художника. Мое дело.

Я с большим трудом пытался понять и впитать то, что он мне говорил.

— Значит, все это — движущиеся фигурки, указывающие направление, и все остальное...

Фил улыбнулся кривой, обманчиво искренней улыбкой, которой иногда одаривал меня еще с тех пор, когда нам было по пять лет.

— Я хороший художник. Очень хороший. Но не настолько.

Некоторое время мы сидели молча. Мимо пролетали листья, на лицо капали редкие колкие капли дождя. Вскоре Фил заговорил снова, но так тихо, что мне пришлось наклониться к нему.

— Мы ведь тоже в какой-то степени волшебные. Ты скупил все карты в магазинах отсюда до самого Йонкерса, а я... — Фил ссутулился, обхватив руками колени — сам того не замечая, он делает так до сих пор. — Я пыхтел у чертова мольберта с кистью в одной руке, картой в другой, пытаясь превратить Джерсийскую магистраль в произведение искусства. Оживляя дороги и шоссе для семейки мифических, несуществующих... час за часом страдал, гнул спину ради какой-то нелепости, а еще и эта сан-хуанская свечка смолила и капала где попало...

Фил перешел на знакомый ворчливый шепот.

— Бигл, не спрашивай, как у меня это получилось. Я сам не знаю. Просто я решил, что нельзя позволять кентаврам шататься по Бронксу — неправильно это. Я должен был им помочь.

— Они обязательно доберутся до Мексики, — сказал я. — Уверен.

— Ага, — ухмылка Фила сменилась непривычно печальной улыбкой. — Одно странно... нет, я не стал лучше или добрее, но изменился. Я больше не стану делать ничего подобного, боже упаси, да и наверняка не смогу, даже если захочу. Но теперь мне в голову приходят вещи, о которых я прежде не додумывался. У меня куча новых идей, которые я обязан попробовать, даже если из них ничего и не выйдет. Все равно, — улыбка сошла с его лица, и Фил, разведя руками, отвернулся. — Это все благодаря им.

Я подтянул повыше воротник пальто и сказал:

— Я как-то читал о мальчике, который так хорошо рисовал кошек, что они оживали и помогали ему сражаться с демонами.

— Японская сказка, — кивнул Фил. — Мне она тоже нравится. Послушай, никому не говори о том, что случилось. Даже Джейку и Марти. Если они прознают, то начнут упрашивать сделать для них что-нибудь. Магия ведь непостоянна, она — не твоя собственность, даже если ты хорош в своем деле. Лучшее, что ты можешь — единственное, что ты можешь, — хорошенько подготовиться к моменту, когда волшебство свершится. Если свершится, — тон Фила помрачнел, взгляд устремился вдаль, куда-то, где я не мог ничего различить. Но тут мой друг снова повеселел. — По крайней мере, у меня остались кисти. Буду хранить их до удобного случая.


-----

[1] Речь идет о серии 1952 года между «Нью-Йорк Янкис» и «Бруклин Доджерс». «Эббетс-филд» – домашняя арена «Доджерс», пять лет спустя переехавших в Лос-Анджелес.

[2] Чарльз Диллон «Кейси» Стенгел (1890–1975) – американский бейсболист и тренер, в 1950-х годах – главный тренер «Нью-Йорк Янкис».

[3] Линда Дарнелл (1923–1965) – американская актриса, известная по фильмам «Знак Зорро» (1940), «Письмо трем женам» (1949) и др. В период, описываемый в рассказе, страдала алкоголизмом и сильно располнела.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг