Сергей Чехин

Гордей

Стук в дверь громом ударил по ушам, ржавым крюком вонзился в ребра и выдернул из полусонных грез, что вязкой пеленой окутали думы о былом и грядущем, как лейкоциты опутывают попавшую в рану заразу.

Гордей отпрянул от окна и отточенным движением выхватил ТТ, не ощутив ни тяжести металла, ни холода ребристой рукояти, ведь оружие сызмала стало частью его тела. На лестничной клетке клином выстроились трое бойцов с желтыми львами на плечах — шуховские ищейки все-таки взяли остывший и тщательно заметенный след.

Пистолет матовой молнией нырнул в кобуру — ждать более подходящего случая проявить убойный норов. Незваные гости не причинят вреда: уже не соратники, еще не враги.

— Привет, — как старому товарищу сказал Артур. — А тебя нелегко отыскать.

— Я старался.

Внезапному свидетелю могло бы показаться, что хозяин встревожен или даже напуган, ведь достойное истукана спокойствие рушилось при первом же взгляде в серые глаза, которые держали «в прицеле» всю троицу, по ходу читая как карту с россыпью важных маркеров. Пыль, грязь, паутинки в волосах, которые иной спутал бы с сединой; свежие прорехи, колючки на одежде и затертая кровь ведали больше, чем развязанный язык. Слова целиком и полностью в нашей воле: хотим — говорим, не хотим — не говорим или говорим, что хотим. А у меток воля своя, их не обманешь и не подкупишь — особенно те, что сокрыты от любопытства несведущих.

Гордей просчитал путь гонцов до шага, и хоть смысла в том ноль, по-другому он просто не умел — не научили. Но наставления учителя, а после и собственный опыт привили осторожность ко всем: и к врагам, и к друзьям. Особенно к друзьям, ведь от первых ничего, кроме ножа, не ждешь, и потому не подставишь спину, а для вторых тылы всегда открыты — дай только повод пырнуть.

— Яков умирает. Хочет повидать тебя перед смертью. Придешь?

Вопрос странный сам по себе, ведь у наставника нет просьб и пожеланий, есть только приказы, а приказы надо выполнять любой ценой — так гласил второй ржавый гвоздь, вколоченный рядышком с привычкой всегда быть начеку.

— Приду.

— Проводить?

— Нет.

Бойцы удалились не попрощавшись, при этом спутники Артура выглядели так, будто зашли не к бывшему соратнику, а в клетку с бешеным медведем, и лишь присутствие командира уберегло от лютой смерти.

Когда грохот сапог стих, мужчина вернулся к окну и взглянул на заросшее, осунувшееся отражение, а затем на залитый солнцем город. Вырезанный рамой вид напоминал старую советскую фотографию годов этак семидесятых: яркое солнце, замершие улицы и вездесущие оттенки сепии. Только люди не спешили по делам, а вразнобой лежали на тротуарах, неуязвимые для времени и тлена. Цветы, трава, деревья — все осталось таким же, как в тот день, не трогай — простоят вечность. Южный ветер законсервировал город, превратил в музей восковых фигур, пощадив лишь немногих, но и тех ждала незавидная участь. Ныне он воет в разбитых окнах высоток, рвется об перила крыш и гудит в горловинах заводских труб, а внизу не шелохнет и волосинку на виске, словно боясь вновь встретиться с теми, чьи души унес в охристую высь.

Слова гонца багром подцепили образ, похороненный на илистом дне памяти, и рывком вытащили на поверхность мутных вод, усеянную обломками того, что некогда с натяжкой звалось нормальной жизнью. Седой старик смотрел с осуждающим недовольством: сжатые губы, хмурые брови и вздутые желваки запеклись на хищном лице подобно маске и не менялись даже во сне.

Таким сопливый пацан увидел его на обложенных мешками с песком ступенях Технолога. Мать о чем-то говорила с вооруженными угрюмыми людьми, а Гордей, до боли в затылке запрокинув голову, как завороженный наблюдал за мельтешением флюгеров — больших и маленьких, серых и раскрашенных, гладких и сваренных из мятого хлама. Откуда ему было знать, что это не забавные игрушки, а ветряки, превращающие силу ветра в амперы.

— Пожалуйста...

Мужчины не обращали на мольбы никакого внимания, будто видя пред собой два мешка с песком, а не избитую женщину и чумазого ребенка, с голодухи обсосавшего пальцы до белых морщинок. Если бы мама знала, как часто охранники гнали с порога «бесполезных», то не тратила бы драгоценное время на просьбы и увещевания. Гордей не помнил, как долго она метала горох в стенку, но запомнит до самой смерти, как опустилась на колени и стала поправлять замызганный шарфик, приговаривая:

— Побудь с этими дядями, ладно? Я найду место получше и вернусь за тобой. Слушайся старших и веди себя хорошо, договорились?

— Договорились. Обещаешь, что придешь?

— Конечно, родной, — мать прижала его к груди. — Как же я могу тебя бросить?

В тот день он видел ее в последний раз.


* * *


— Знакомьтесь, — Яков подтолкнул мальчишку в полутемный просторный подвал, где пахло пылью, тушенкой и потом. — Гордей, сын полка.

До войны здесь был малый спортзал — сначала для будущих офицеров, а после закрытия военной кафедры для «спецназа» — студентов с освобождением от физкультуры. Ныне же под землей обосновался спецназ настоящий — отряд обороны, собранный из охранников университета и тех, кто отслужил и знал, чем спусковая скоба отличается от спускового крючка. Половину помещения занимали самодельные двухъярусные кровати и тумбочки, оставшееся место отвели под тренажеры, верстаки и маты для единоборств.

Бойцы в разномастных камуфляжах мало походили на обитателей Завода: умные лица, умные слова и живость в глазах. Никто не матерился через слово, не зубоскалил, не подначивал на всякие глупости и не донимал расспросами в духе «ты кто по масти?». Обычные люди, в большинстве своем бывшие студенты и преподаватели, вынужденные встать под штык, потому что больше некому.

Но Яков был не такой. Донбасс, Сирия, ранение и работа в ЧОП, поэтому в должности командира отряда он раскрылся во всей красе.

— Стройсь! Смир-но! — в тесноте низких стен окрики глушили, как выстрелы. — Упали-отжались! Раз! Два!

Малец пыхтел наравне со всеми — ни о каких поблажках и речи не шло, наоборот, к Гордею относились со всей возможной строгостью. Ему предстояло как можно скорее встать в строй и доказать свою полезность, ведь лодырей и неумех ждал лишь один итог — изгнание.

— Семнадцать! Восемнадцать! А ты, мать твою, чего разлегся?!

— Я... не могу.

Он крепился изо всех сил, но от упоминания матери, пусть и в таком виде, щеки обожгла соленая влага. Прежде чем парнишка успел стереть ее, Яков налетел коршуном и вцепился в воротник.

— Каждый глоток чая, каждая ложка каши, каждая горящая лампочка и теплая батарея — это не дар свыше, а чей-то кропотливый труд! Здесь нет ни лишних, ни случайных — заруби на своем конопатом носу, если не хочешь получить пинка под зад! Тебя взяли не по доброте душевной, а потому, что нам нужны защитники и добытчики, так что не вой, а вкалывай! Девятнадцать! Двадцать! Ниже! Мордой в пол! Кто боится грязи, тот вымажется собственной кровью!


* * *


Центр встречал одинокого путника старинными двухэтажными домами, изуродованными пестрыми вывесками на фасадах. Гордей видел их чуть ли не каждый день, но до сих пор не понимал и половины надписей. Аптека, банк, почтамт — вопросов нет. Турагентство, шубы, кафе — кое-какие представления имеются. Но в чем смысл трех белых букв на красном фоне? Или желтого полосатого шарика? Мертвый мир странный, новый гораздо проще.

Из ворот рынка вырулила парочка крейдеров в грязных обносках. Шпану гоняли все подряд, вот и доставался им лишь мусор, коим уроды, казалось, не брезговали, а считали крайне важным отличительным признаком. Сварочные очки, оранжевые каски, спецовка, если очень повезет — джинсы и толстовки из вскрытых квартир. Запасов они не делали, по их мнению, все, что не при тебе, — чужое, вот и таскали весь хлам в безразмерных баулах, чем-то напоминая жуков-навозников. Да и воняло от них так же.

Эти ребята получили название в честь места, где осели, — район Крейда. Там и до катастрофы было опасно, особенно после заката: заводская окраина, кругом промзоны, склады и лабиринты панельных многоэтажек — сущий рай для мелкого криминала. Сейчас же крейдеры сбились в крупную стаю, безобидную для общин вроде шуховцев и музейщиков, но смертельно опасную для одиночек и небольших поселений.

Они столкнулись нос к носу. Выродки без разговоров потянулись к обрезам, но прежде, чем пальцы сомкнулись на потертом дереве, грянули выстрелы — один за другим, почти дуплетом, и два трупа рухнули на землю. Кровь из простреленных голов заструилась по желобкам меж плиток, чертя на тротуаре причудливый узор.


* * *


— Кончай его! — Яков протянул трясущемуся парнишке ТТ. — Это приказ.

В яме на коленях стоял оборванец с растрепанными сальными волосами. Грудь приговоренного вздымалась и опадала, как кузнечные мехи, от стука зубов крошилась эмаль, по холщовым штанам расползалось темное пятно. Гордей выглядел немногим лучше, только джинсы не обмочил, но с трудом удерживал в желудке скудный завтрак.

— Эта мразь убила Лешку, — процедил наставник. — Когда дозорные прибежали на шум, парень еще дышал, хотя ему срезали мясо с ног и груди. По кровавому следу ублюдка и нашли, но к тому моменту он успел набить брюхо человечинкой. Считай это своим первым экзаменом. Сдашь — пойдешь на второй курс. Завалишь — пойдешь на хер. Выбор за тобой.

— Я... не могу, — пистолет превратился в пудовую гирю, и дрожащая рука опустилась. — Он же...

— Человек? — Яков хмыкнул и отступил на шаг. — Сейчас узнаешь какой из этого — человек. Эй, лохматый! Прибьешь щенка — отпущу.

И малец, и крейдер с удивлением уставились на старика. Тот улыбнулся и без намека на лукавство добавил:

— Слово офицера.

В тот же миг пленник выпрыгнул из ямы. Гордей моргнуть не успел, как оказался под вонючей тушей, а грязные пальцы в свежих мозолях тисками сдавили горло. В затылок впились ледяные иглы, перед глазами пустились в вальсе мерцающие пятна. Подросток попытался позвать на помощь, но голос сорвался на едва различимый хрип. Запрокинув голову, он посмотрел на Якова, но тот и бровью не повел.

— Держать ствол может и крючок на стене. А нам нужен тот, кому по силам нажать на спуск. Как ты собрался беречь тех, кто дал тебе стол и кров? Какой из тебя защитник, если не можешь спасти собственную жизнь?

Он сплюнул и побрел вверх по склону, ни разу не оглянувшись. У шуховских экзаменов лишь одна попытка, никто не позволит осознать ошибку, подготовиться получше и пересдать: провалил — отчислен. Таков устав, благодаря которому община не только справилась с тяготами нового мира, но и стала самой сильной в городе. Слабым звеньям здесь места нет: соответствуй или сгинь.

Выстрел эхом пронесся над холмом, перемахнул через битумные крыши гаражей и увяз в кленовых ветвях аллейки. Крейдер, уронив на лицо парнишки бурый шмат, обмяк и завалился на бок.

Оценка — удовлетворительно.


* * *


Кратчайший путь лежал через Диораму, где за выгнутым дугой фасадом укрылись те, кому не нашлось места в Технологе, и кто не желал делить стол и кров с отморозками. И хотя шуховцы чуть ли не с самого первого дня искали и вербовали спецов, музейщики не остались без светлых голов и умелых рук. Жизнь по простой человеческой правде — не убей, не укради, не обмани — многим казалась краше воровских понятий и людоедских уставов. Выжившие мастера превратили бетонного исполина в неприступную крепость, вернув в строй стоящие на вечном посту танки, много лет назад уже спасшие их предков от истребления. Башни вскрыли, починили поворотные механизмы, бесполезные пушки пустили на лом, а в получившиеся бойницы вставили спарки крупнокалиберных пулеметов, превратив бронированных гигантов в неподвижные огневые точки. И ни шуховцы, ни тем паче крейдеры не смели пожаловать к музейщикам с войной. Зато умники без лишней скромности приходили с миром, выменивая хабар на еду из теплицы и гидропонной фермы.

Так Гордей и встретил Соню. История их знакомства скучна до безобразия: он не отбил ее от бандитов, она не выхаживала израненного после стычки с мутантами бродягу. Парень просто искал редкую плату по заданию ректора, а девушка подменяла в лавке прихворнувшего отца.

Она сказала: «Привет», — а он улыбнулся, потому что еще помнил как, но на этом все едва не закончилось. В свои семнадцать Гордей мог с закрытыми глазами разобрать калаш или выточить с нуля кустарь, выбить десятку со ста шагов, снести голову взмахом клинка и забороть любого в честном поединке, но понятия не имел, как ухаживать за дамой сердца, — такой науке Яков не учил. Потому заглядывал в Диораму по поводу и без и приносил Соне то же, что и завхозу, — платы, медь, инструменты и электронное барахло. Но рыжекудрая красавица считала это не знаками внимания, а обычной торговлей, и дело никак не двигалось с мертвой точки.


* * *


— Разрешите войти?

Наставник оторвал взгляд от журнала с АКМ на обложке и нахмурился, словно у порога оружейной стоял не ученик, а старый недруг, замысливший очередную подлость.

— Разрешаю. Почему слоняешься без дела? Разве я не дал тебе список? Все нашел или опять половину слил музейщикам?

— Откуда?..

— От верблюда, — он кашлянул в кулак и вытер ладонь об штанину. — Говори, чего надо, и дуй в город.

— Я... — Гордей замялся, поймав себя на мысли, что убить человека или сразить чудище в разы проще, чем упомянуть Соню в разговоре с посторонним. — Мне... нужен совет. Мужской.

— Так... — старик швырнул журнал на край стола и сцепил пальцы в замок. — Началось... Что же, я мог и догадаться, что в Диораму не из-за скидок бегаешь. Присядь.

Парень опустился на табурет с грацией ожившего манекена. Несмотря на внешнее спокойствие, закаленное годами лишений и тренировок, в его глазах таилось такое напряжение, что, казалось, еще немного и начнет прожигать стены взглядом.

— Дам тебе совет. Как мужчина. Как командир. И как шуховец. Берешь, — он выставил ладони перед собой, — вытаскиваешь из башки эту чушь и выкидываешь на хрен. А через год сходишься с дочкой доцента Рыженко, ей как раз восемнадцать стукнет.

— Но я не люблю ее. Соню люблю.

Гордей приготовился к полному разносу, какие порой получал и за менее серьезные проступки, но Яков не стал орать, брызгать слюной и громить кулаками стол. Он откинулся на спинку и расплылся в ехидной улыбке, став похожим на хитрого моржа.

— Не вопрос, люби кого хочешь. Сердцу, как известно не прикажешь. А детей наделаешь той, кому я велю. Нам нужен здоровый приплод, а не бездарные приживалы. Что умеет твоя Соня? Чему учат музейщики своих баб — раздвигать ноги и стирать обноски? Это и наши бабы умеют. А еще могут лечить, паять платы, варить под углом и много чего еще, так что и думать не смей об этой девке. Не хватало еще подцепить какую-нибудь дрянь. Впрочем, одну дрянь ты уже подцепил, — старик усмехнулся, — но от нее я вылечу мигом. В Диораму больше ни ногой. Это приказ, понял?

Гордей молчал дольше обычного, но наконец изрек:

— Так точно.


* * *


Идущий под уклон мост напоминал реку из блестящего металла. Странник не любил этот путь, предпочитал ходить понизу, через рынок, — слишком уж открытое место, да и солнце слепит, отражаясь от сотен окон и зеркал, но ничего не поделаешь — спешка.

На боку темно-вишневой малолитражки серели дырки от пуль, триплекс покрыла паутина трещин. Молодая женщина в деловом костюме как будто спала, откинувшись на водительское кресло. На изрешеченной блузке не было ни капельки крови — бедняга умерла задолго до того, как рядом кто-то устроил перестрелку. Позади в детском кресле сидел малыш в синем комбинезоне. Судя по пустышке во рту, он встретил смерть в спокойном сне, не проснувшись даже когда воздух рвал рев сирен и клаксонов.

В тот день мама привела Гордея на обследование — он рос чахлым и часто болел, и это, как ни странно, его и спасло. Прививки, анализы, процедуры — кто-то назовет вторым домом школу, а для ребенка им стала вторая детская поликлиника в укромном дворике напротив площади.

Собирались делать УЗИ, а перед этим врач заставил съесть сметаны или выпить сырое яйцо. Зачем — не ясно до сих пор, в медблоке университета бойцу не раз приходилось сталкиваться с ультразвуком, но глотать ничего не принуждали. Хотя сейчас он за милую душу съел бы ведро сметаны и запил десятком яиц, но тогда от кислой жижи в прямом смысле тошнило.

Малец начал хныкать, капризничать и приготовился обороняться излюбленным оружием всех недовольных карапузов — диким криком на весь этаж. Тогда врач сказала, что если будет хорошо себя вести, покажет такое, чего еще не видел ни один его сверстник, да и не все взрослые сталкивались с подобным. И не обманула.

Гордей вмиг забыл о тяжести в животе и мерзком послевкусии, едва спустился на нулевой этаж и увидел громадную зеленую дверь с поворотным колесом. И тут же повис на нем, прося показать, что внутри, но девушка строгим голосом ответила, что дверь откроется лишь во время большой беды. Кто же знал, что она уже на пороге и занесла костлявый палец над красной кнопкой.


* * *


— Ублюдки совсем охерели.

Яков сплюнул и хлопнул по обгоревшей крыше электоромобиля. Крейдеры долго вели его, прежде чем напасть. Кинули шипы под колеса, а когда диски высекли последние искры — забросали зажигательной смесью. В салоне с двумя бойцами находилась Валя Иванова — медсестра, совсем юная светловолосая девчонка, которая любила напевать, накладывая швы, и мелодичное мурлыканье помогало лучше любого наркоза.

Отряд направлялся к музейщикам — у главы общины заболела дочка: то ли острое отравление, то ли приступ аппендицита, в любом случае, ждать было нельзя, вот и отправили машину. Парней приставили для охраны — не отпускать же красавицу в город одну. Они ехали не убивать, а спасать, а их сожгли живьем.

Рация зашипела, сквозь помехи пробился встревоженный голос:

— Нашли их. Окопались в квартире неподалеку. Палить перестали, похоже, патроны кончились. Берем?

— Нет. Ждите.

Гордей разглядывал потертости на дерматине — каждая напоминала то очертания Черного моря, то дубовый листок, то разлитую краску. Взгляд мужчины не выражал ничего, кроме напряженной готовности — за минувшие пять лет никто не видел в его глазах иного. Лицо — маска, тело — мраморное изваяние, и только пальцы вприпрыжку вытанцовывают на рукояти ТТ.

— Оставь, — учитель протянул изогнутые ножны. — Возьми вот это.

Скопленное оборудование и опыт мастеров превратили стальной лом в полутораметровый скальпель, рассекающий кожу и плоть собственным весом, а в умелых руках шинкующий кости как капусту. Руки мужчины были умелыми.

— Твари должны дрожать. Это не месть. Это не казнь. Это знак. Предупреждение. Пусть запомнят его надолго.

— Так точно, — без намека на эмоции отчеканили в ответ.

— Приступай.

Когда вопли стихли, командир осмотрел комнату и кивнул. Пожалуй, старик впервые остался доволен результатом. Пол, стены, потолок — все в бурых брызгах, а посреди заваленного обрубками и требухой зала — оцепеневший ученик. Он сделал свою работу — сделал как надо — и замер, отключился, словно станок с ЧПУ по завершении программы. С кончика меча в лужу на паркете падала кровь — кап-кап-кап — и больше ни единого звука.

— Что чувствуешь? — спросил наставник.

— Вонь.


* * *


После разговора в оружейной Гордей ни разу не встретился с Соней, хотя чувства еще не угасли. Пройдет много лет, прежде чем костер в душе превратится в блеклые уголья, которые утонут в илистой мгле.

Он не боялся ничего, кроме гнева командира, и полностью порвать поводок не удалось до сих пор. Мужчина разучился мыслить и действовать без оглядки на мнение старика: что он скажет, если поступлю так? Как отнесется, когда сделаю этак? Вот и сейчас, меряя аллейку чеканным шагом, он с трудом понимал, зачем идет на рокот ветряков. Ему бы ничего не сделали, если бы послал гонцов куда подальше или вовсе перебил — не смогли бы, как бы ни старались, ведь из волчонка вырастили не волка, а волкодава. Уйдя полгода назад, Гордей не вернулся лишь потому, что Яков не велел, а отпустить столь ценный кадр пришлось по одной простой причине: он стал опасен для своих же.


* * *


Прошлой зимой шуховцы потеряли весь урожай. Какие-то уроды (какие именно, так и не выяснили, но пеняли на крейдеров) взорвали теплицу. Сперва думали, часовые прозевали врага и подпустили в упор. Яков так рассвирепел, что без суда и следствия приговорил парней к расстрелу. Слава богу, земля успела промерзнуть, и пока бедолаги долбили канавы, выяснилась страшная правда.

По зданию издали отработали из гранатометов, разом пустив три снаряда в стык стен — самое прочное и в то же время уязвимое место. Ферму обустроили в крытом бассейне, которому не хватило жалкого метра длины до олимпийского стандарта. И если старый корпус построили в пятидесятых с учетом реалий холодной войны, то новый (включая бассейн) — в конце девяностых, поэтому о прочности конструкции и речи не шло.

Рухнул целый угол, а вслед за ним просела крыша — такую пробоину целлофаном не заткнешь, а на улице минус тридцать. Пока всем миром пытались хоть как-нибудь залатать брешь, вода в гидропонике перешла в известно какое состояние, уничтожив и колбы, и посевы. Пакость ублюдки устроили знатную (откуда только «трубы» взяли?), но не смертельную. Теплицу восстановили, однако урожая пришлось ждать до лета. Нет, голод общине не грозил — запасы имелись, но пайки пришлось урезать. Первыми с довольствия сняли бойцов — и так в город ходят, там и прокормятся.

Решение суровое, но справедливое, зато женщинам и детям не придется засыпать под урчание животов. Месяц диета шла без проблем, на второй в кабинетах только и говорили, что о еде, а на третий случилось то, из-за чего Гордея ждала новая жизнь вдали от альма-матер.

Поздней ночью в казарму пробрался Мишка — внук ректора, который ни о каких диетах прежде и слыхом не слыхивал. В то время как все вокруг были стройны и подтянуты, парнишка ходил пузом вперед и тряс румяными брыльями. Несмотря на избалованность, ослушаться деда он не смел, вот и решил провернуть все тайком. Пухлый хитрюга знал, чем богаты тумбочки охранников, и когда от углеводной ломки стало совсем невмоготу, отправился в рейд за галетами, сгущенкой, шоколадом и прочими прелестями из добытых потом и кровью НЗ.

Лазутчик из Михаила, как танк из «запорожца», и о приближении вора бойцы узнали шагов за сто, но не подумали и пальцем пошевелить, ведь расхититель сладостей известно чей родственник. И когда сопящий и шаркающий ниндзя заскрипел дверцами, все притворились, что крепко спят.

Все, кроме Гордея.

Толстяк выжил лишь потому, что шпионов велели брать живыми, но не обязательно здоровыми. Семь человек — семь откормленных и обученных лбов — пытались оттащить соратника от добычи, а тот отмахивался, как от сонных мух и крутил «лазутчика» в бараний рог. После взрыва теплицы Яков приказал бороться с диверсантами любой ценой, а приказы наставника не обсуждаются. И только выбежавший на шум командир сумел угомонить подчиненного, гаркнув на ухо одно-единственное: «отставить!».

Потом был долгий разговор с ректором, вернее — монолог, потому что старик с пунцовым лицом орал не своим голосом, не давая вставить ни слова.

— Кого ты, лядь, вырастил? Посмотри на него! Он же не человек уже, он зверь, нахер! А если ему мозги коротнет? Передавит всех, как цыплят!

— Сергей Николаевич... — начал Яков.

— Молчать! И убери своего шакала с глаз долой! Я его и к забору не подпущу, понял?

Он еще долго бушевал, пуча зенки и размахивая кулаками, а когда наконец ушел, держась за грудь, Яков произнес:

— Ты все слышал. Свободен.

И Гордей ушел, но о настоящей свободе он мог только мечтать.


* * *


— Так это... — лавочник потер опухшие веки. — Нет ее.

— А где она?

Старик смерил гостя хмурым взором и беззвучно зарыдал, прикрыв лицо ладонью и прижав обмотанную тряпьем культю к груди. Чуть позже боец у входа пояснил, что месяц назад Соня ушла в город — сказала, хочет найти кого-то.

— А потом?

— А потом вернулась, — охранник сплюнул и щелчком отправил бычок в затяжной полет. — С пулей в боку. Часок помучилась и того... Кладбище у нас знаешь, где? У моста в конце сквера, вон там. Могилка свежая, не пропустишь.

Гордей простоял над холмиком до заката, силясь всколыхнуть вязкий ил и освободить из плена позабытое чувство, что заставляло раз за разом менять маршрут и собирать по квартирам больше хлама, чем просили. Теперь-то он знал, что девушкам нужны не платы и медь, а цветы — вечные розы, на ощупь неотличимые от пластика, легли на пропахшую дождем землю.

Но чувство не возвращалось, как ни ворошил грязь на дне. Всплыли только блеклые воспоминания об их коротких встречах: Гордей как бы случайно проходил мимо, Соня выбегала якобы размять ноги. Потом странник пропал, подруга искала его и погибла, потому что никого не оказалось рядом. Может, хотя бы совесть проснется? Но и она притаилась где-то там внизу, за громадной дверью с поворотным колесом, ключ от которой хранился у другого человека.


* * *


Бывшие соратники не сторонились, но и не заступали дорогу. Смотрели без злобы, но и без интереса, будто прошлой зимой ничего такого не произошло и жизнь идет своим чередом. Как и раньше, Гордея старались не замечать, как не замечают забытый гаечный ключ или ржавый топор.

— Все-таки пришел, — прохрипел Яков и растянул обветренные губы — и не понять, то ли это улыбка, то ли гримаса боли.

Он сильно сдал: от сурового, высеченного из гранита командира не осталось и тени, а на смятых захарканных кровью простынях лежала догорающая оболочка, немощный обломок былого величия.

— Присядь.

Мужчина подчинился — как и всегда.

Как и всегда, его лицо напоминало пластиковую маску с живыми глазами.

Яков хотел что-то сказать — вдохнул поглубже, чудом не сорвавшись на кашель, приоткрыл рот, но так и не произнес ни звука. Человек напротив — не тот, с кем стоит говорить по душам, даже если очень хочется.

Даже если очень надо.

Старик не ждал от него ни споров, ни упреков, хотя ученик имел на них полное право, лишь привычную выжидательную тишину, но странник вдруг спросил:

— Почему?

— Почему что? — речь больного превратилась в пьяное бормотание. — Почему взял тебя? Почему не давал спуску? Почему все время требовал большего?

— Нет, — перебил Гордей, ведь собеседник мог перечислять до утра, а стоящая у изголовья смерть не собиралась столько ждать. У нее и без того слишком много дел. — Почему я? Почему позвал не родных, не близких, не друзей... а меня?

Наставник с трудом повернул голову и долго смотрел в глаза, где горел не огонь, а северное сияние — столь необычным был этот взгляд, особенно в сравнении с бледным восковым лицом — лицом человека, чья душа таится в темнице за громадной дверью, в которой всего две узкие щелочки.

— А сам как думаешь?

Гость промолчал, Яков тоже не проронил ни слова, покуда зеленые пики на мониторе не сгладились в прямую линию.


* * *


Он пришел на кладбище, когда все разошлись. Посмотрел на старую фотокарточку на кресте, которую каким-то чудом отыскали в отделе кадров среди тысяч документов, и почувствовал что-то странное на лице. Коснулся острых скул, поднес пальцы к глазам и увидел странный блеск. Смахнул теплую влагу рукавом, но тут же появилась новая. Инфекцию, что ли, подхватил какую?

И тут дно взорвалось. Вязкий ил хлынул в стороны, дав дорогу чистейшему гейзеру, все эти годы окруженному непроницаемой стеной, которая не давала боли проникнуть внутрь и в то же время ничего не выпускала наружу.

Дверь с поворотным колесом не просто открылась, ее сорвало с петель, но цену свободы Гордею только предстояло узнать.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг