Сергей Семенов

Палач

Шорох во тьме. Тихий, точно шелест пожухлого листа, тронутого легким дыханием ветра. Вскакиваю, словно ошпаренный. Вглядываюсь в стылую темень, обступившую меня. Не видно ни черта, будто мешок на голову напялили. И тишина. Задумчива, молчалива ночная тайга.

Костер прогорел, только головешки переливаются, слегка присыпанные золой. Холодно. Промозглая осенняя стужа заботливо обнимает меня, предательски пуская в тело тонкие коготки. Подкралась незаметно, пока я дремал, улучила мгновение.

«Уснул-таки!»

Снова прислушиваюсь. Тихо, как в склепе. Разве бывает осенью в лесу такая тишина? Невероятная, безбрежная. И кого можно бояться в мертвой радиоактивной тайге? Ответ один — некого. Но больной воспаленный мозг он почему-то не устраивает.

Короткий тревожный сон не принес облегчения. Нахожу на ощупь фонарик возле лежанки, щелкаю тумблером. Луч молниеносно разрезает мрак, выхватывая из сумрака большие лапы сосен, обступивших маленькую поляну, и чахлые молодые лиственницы подлеска. Скудный свет не всесилен, он способен лишь немного раздвинуть границы видимого пространства. Хоть какое-то спасение от темноты, сводящей с ума.

Сколько я спал? Скорее всего, не больше получаса. Непроизвольно смотрю в ту сторону, откуда пришел. Там осталось тело моего командира. Я старался уйти как можно дальше от проклятого места, бездумно брел по еле различимой лесной тропе вперед, прочь от своей последней жертвы. Вздрагивал от любого неясного звука, рожденного ночным лесом. Боялся каждого поворота тропинки, за которым меня ждала неизвестность, окутанная мраком. А потом навалился дикий ужас, и я побежал, не разбирая дороги, уже в полной темноте.

Странный звук внезапно будит ночное безмолвие — где-то в чаще тоскливо скрипит старое дерево. Вскакиваю, словно обезумевший, трясущимися руками хватаю автомат. Фонарь откатывается в сторону, на меня обрушивается мрак. Стою, не смея шелохнуться, глядя в ночь. Может ли так скрипеть дерево в безветренную погоду?

Как раз в той стороне, где остался Сапер.

Неспешно ползут минуты. Постепенно сердце успокаивается, дрожь проходит. Одергиваю себя. Хватит об этом думать. Стараюсь дышать глубже и ровнее. Потом медленно наклоняюсь за фонариком, еще раз обвожу лучом света поляну. Все по-прежнему: потухший костер, моя лежанка из стволов молодых сосенок, накрытая лапником, куча валежника в стороне. Ничего не изменилось за время моего короткого сна.

Здорово похолодало. Надо было соорудить нодью, но, заплутав и выдохшись после безумного спринта во мраке, даже не догадался. Все, на что меня хватило — набрать сухих веток и запалить небольшой костер на лесной поляне. Был уверен, что не усну. Да и как вообще можно заснуть после того, что произошло? Но, видимо, усталость взяла свое.

В свете фонаря вижу, как медленно кружатся в воздухе редкие снежинки. Первые вестницы недалекой зимы ложатся на холодную землю, исчезают бесследно, тая на угольках недавно умершего костра. Холод донимает — надо действовать, так недолго и замерзнуть. Быстро нахожу топор. Осторожно ощупывая лучом света пространство вокруг, немного отхожу от бивака, углубляясь в лес. Шарю взглядом по стволам деревьев в поисках подходящего «топлива» для нодьи.

Спящий лес молчалив, задумчив. Ночь тихая и безветренная — такие нечасто бывают осенью. После коротких поисков нахожу сухое дерево. Положив фонарь на гнилой ствол поваленной ели так, чтобы светил, куда мне нужно, оглядываю сухостоину и начинаю рубить. После каждого удара замираю и слушаю, как гулкое эхо умирает в глубинах молчаливой тайги. Несколько сильных ударов — и снова пауза. Чем дольше я внимаю ночному безмолвию, тем страшнее мне становится. В тишине рождаются неясные шорохи, шевелятся ночные тени, мерещатся какие-то проблески в вязкой темноте. Ночь кажется мне полной невидимых опасностей.

Нет, так можно свихнуться. Что угодно, но только не слушать сводящую с ума тишину. Не буду обращать внимания. Рубить эту проклятую сосну!

Удар. Еще один. Щепки разлетаются в разные стороны. Фонарь, мирно лежащий на стволе, вдруг соскальзывает, и на меня обрушивается мрак. И разом все кошмары возвращаются. Руки до боли сжимают топорище. Бросаю взгляд вперед и мгновенно цепенею.

Теперь луч света смотрит прямо в чащу, он уперся во что-то темное, массивное.

Оно шевелится!

Холодный пот прошибает меня. Медленно отступаю, готовый в любую секунду броситься опрометью в ночь. Сквозь мутную пелену, застилающую глаза, гляжу на Нечто, напугавшее меня.

Ель. Всего лишь причудливая игра теней. Вот и все.

Бессильно опускаюсь на колени. Не могу больше так. Нет сил. Топор безвольно падает рядом на хвойный ковер. Господи, как пережить эту ночь?


* * *


В убежище возвращались, когда уже совсем стемнело. Погода испортилась окончательно, ветер тоскливо завывал в кронах вековых сосен. По защитной ткани костюмов стучали первые крупные капли. Сигнальный фонарь на вышке резаком вспарывал тьму, указывая нам дорогу «домой». От этого света, несмотря на разыгравшуюся непогоду, веяло теплом и уютом.

Сапер встречал нас у самого спуска в убежище. Мы еще от ограды разглядели его невысокую коренастую фигуру. Я почему-то был уверен, что он уже давно ожидал нас тут. Хотя вряд ли — командир не дурак, чтобы торчать наверху, где «фонил» каждый квадратный сантиметр местности.

— Вернулись, бродяги! — пробасил он, и я различил в его голосе радостные нотки. — Давайте, шевелитесь, дома отдохнете.

Командир еще не знал, что вместе с нами в убежище явилась смерть.


* * *


На какое-то время я все-таки сумел побороть страх. Пересилив себя, свалил сухое дерево. Минут сорок возился, разрубая его на бревнышки, и мастерил нодью. Хотя она неплохо грела, но света, к сожалению, давала мало. Со страхом глядя в темноту, подкрадывающуюся снова ближе и ближе, решил развести рядом обычный костер.

Страх чем-то похож на болезнь. Бывают приступы, но после обязательно приходят минуты облегчения. А может, это яркое пламя разгоняет ночные ужасы, рожденные больной фантазией и событиями последних дней? Я гляжу на красные языки, лижущие поленья, и немного успокаиваюсь.

Подбрасываю лапник в огонь. С громким треском пламя жадно пожирает хвою, и тучи искр светляками взмывают в темное небо. Слежу за этим удивительным хороводом и почему-то вспоминаю детство. Когда-то пацанами мы так же сидели у ночного костра на берегу речки, слушали ночь. Тихо бормотала вода в реке, перекатываясь через камни на отмели, шепталась прибрежная трава. И привычный мир казался каким-то иным, сказочным, таинственным.

Удивительно, впервые за последние дни ужаса вспоминаю детство. Видимо, это отдушина для измученного разума. Может быть, мозг таким образом борется с безумием? Поднимает со дна памяти картины прошлого, самые яркие и светлые. Ну что же, в любом случае, неплохое средство.

Но лишь костер начинает гаснуть, круг света сжимается, и страх вновь подкрадывается ближе. Опять начинаю считать секунды, вглядываться во мрак. Минуты спокойствия чередуются с короткими приступами беспричинного страха. Снова пытаюсь слушать ночь, но плотная резина противогаза и капюшон моей «АРКашки» приглушают звуки. Нет, хватит. Вскакиваю с места, бросаю охапку сосновых веток в костер.

Нужно попытаться заснуть. Укладываюсь на жесткую лежанку и смотрю сквозь пляшущие языки пламени на стволы спящих деревьев. «Уснуть, уснуть!» — мысленно твержу я. Хоть как-то скоротать эту ночь.


* * *


ЭТО началось на вторые сутки после нашей вылазки. Уверен, мы притащили «светофора» в убежище. Не помню уже, кто его так прозвал. Толком мы так не узнали, что это такое. То ли экспериментальное оружие, сброшенное вместе с ядерными бомбами, то ли неизвестная зараза, случайно просочившаяся из какого-то тайного «схрона». Это было уже неважно.

Первым мучительно умер Борода. Леха Бородин, балагур и шутник. Предсмертные вопли друга впечатались в мою память навсегда. Помню, как он бился в дикой агонии, словно его жарили заживо на сковороде. Страшные судороги сотрясали его тело, несчастный будто пытался сбросить с себя нечто невидимое, причиняющее ему жуткие страдания. На крик сбежались все, кто жил в соседних комнатах. На наших глазах лицо товарища покрывалось какими-то волдырями, кожа приобретала серый мертвенный оттенок. Волк попытался удержать парня, но тот вырвался так, будто сила в умирающем была недюжинная.

Когда прибежал доктор, все было кончено. На полу лежал скорченный труп человека, с которым всего сутки назад мы вернулись из похода. Сзади вдруг раздался топот ног, и я услышал бас командира.

— Изолировать их, мать вашу! — рявкнул Сапер. И мы увидели автоматы, направленные в нашу сторону.

Нас заперли во втором секторе убежища. Всех, кто ходил в поход на поверхность: сержанты-контрактники Саня Шульга, Андрюха Волков и Вадик Фонарев, старлей Дима Николаев и я. Олег Денисович Сапегин по прозвищу Сапер, майор, бывший начштаба нашей войсковой части, а сейчас — старший в убежище, умел быстро принимать решения. И командира можно было понять — в его руках были жизни двух с половиной десятков человек, к тому же в убежище он успел забрать жену и сына.

— Потерпите, мужики! — отвечала трубка старого телефона голосом майора, когда мы были уже внутри искусственного «изолятора». — Надо узнать, отчего он умер.

И мы молчали, не зная, что ответить. Тянулись минуты в ожидании неизвестности. И нам было страшно.

А через два часа не стало старлея и Волка. Парни умерли той же мучительной смертью, что и Борода. Помню, как Вадик зажимал ладонями уши, чтобы не слышать, как орут в предсмертной агонии товарищи. Спустя десять минут после начала приступа крики оборвались. Два мертвых тела со страшными волдырями на руках и лице застыли посреди комнаты.

Зазвонил телефон. Я протянул дрожащую руку, чтобы снять трубу, но не успел. Лампочка мигнула, затем вспыхнула с новой силой. Но за короткий миг я успел заметить, что с трупами было что-то не так.

Они как-то странно светились в темноте.

Не обращая внимания на надрывающийся аппарат, я щелкнул выключателем. Мгновенно темнота обволокла нас. Я осторожно подошел к мертвым товарищам и замер. Их кожа светилась во мраке слабым зеленоватым сиянием. Почти минуту я не мог оторвать взгляд от непонятного явления. Затем оцепенение спало, и я вернулся к столу.

— МАТЬ ВАШУ, ВЫ ТАМ ЖИВЫ?! — взорвалась трубка басом командира.

— Живы, товарищ майор! — дрожащим голосом произнес я. Потом собрался с духом и добавил. — Вам нужно немедленно осмотреть всех людей в убежище.


* * *


Сколько я спал? Это даже сложно назвать сном. Стоит сомкнуть веки — и опять возвращаешься в кошмар. Поднимаюсь с лежанки, подбрасываю дрова и лапник в огонь. Слушаю безмолвие тайги. Все по-прежнему, ничего не изменилось за время моего тревожного беспамятства. Снова укладываюсь на импровизированную «кровать».

Смотрю в бездонное ночное небо. Звезд не видно — они спрятаны под толстым слоем облаков. За месяц, проведенный в убежище под землей, я уже успел соскучиться по этим маленьким небесным огонькам. Никак не могу привыкнуть к противогазу. Хочется снять его и бросить в костер, вдохнуть полной грудью. Нельзя!

Кажется, что нет ничего вокруг. Только холод осенней ночи и пугающая, невозможная тишина. Мне страшно. Я чувствую, как озноб пробегает по коже на затылке, как постепенно становятся мокрыми глаза. Это похоже на безумие. Наверное, так сходят с ума.

Я хочу только одного — проспать как можно дольше.


* * *


Почему эта дрянь не трогала меня?

К утру в «изоляторе» я остался один. Невозможно передать словами, что я пережил за несколько ночных часов. Я не сомкнул глаз ни на секунду. Каждый миг я ждал прихода страшной мучительной смерти, но она так и не явилась за мной.

Командир строгим голосом по телефону приказал мне вытащить трупы товарищей на поверхность, сказал, как открыть гермодвери и где находятся ОЗК с противогазами. Я оттащил тела парней к ограде и оставил их там. Стараясь не оборачиваться, бегом бросился к спуску в убежище. Долго отмывался в «шлюзовой», будто вместе с заразой с поверхности хотел смыть грязь и страх со своей души. А когда открыл внутреннюю герму, сразу услышал, как надрывается телефон.

— Вернулся? — железным голосом спросил Сапер. — Артур, слушай меня внимательно!..

Когда я положил трубку, меня била крупная дрожь.

Ночью в «изоляторе» оказались новые «гости».

Помню, как командир говорил мне по телефону, что они осмотрели всех. Просто раздевали догола и выключали свет. У зараженных кожа кое-где чуть заметно отсвечивала зеленым светом. Майор не стал медлить.

Герма «изолятора» отныне стала разделительной чертой для здоровых и обреченных. Границей между жизнью и смертью.

Я, словно завороженный, слушал тяжелые слова майора, звучащие в трубке.

— Артур, я скажу тебе, где сейф. Возьмешь там «Макара» с патронами. Не давай им умирать в муках.


* * *


Образы мелькают перед глазами. Одни страшные картины сменяются другими. Ворочаюсь, пытаясь проснуться, но снова проваливаюсь в тревожный сон-воспоминание.

Взгляды людей, обреченных на мучительную смерть.

Предсмертные слова. Страх, застывший в их глазах.

Эта тварь словно издевалась. «Метила» каждый день по одному-два человека. Помню, как командир рассказал мне по телефону, что наш доктор разобрался в природе «светофора». Странный грибок с удивительными свойствами, способный жить и размножаться на теле человека. А на следующий день я пустил пулю в лоб врачу, освободив его тем самым от адских мучений.

Я возненавидел себя. Возненавидел Сапера. И первых «меченых» я не смог убить, не хватило мужества. Они умерли в чудовищных муках. От их криков я едва не свихнулся. И тогда я понял, что проще дарить обреченным легкую смерть и брать грех на душу, чем глядеть, опустив руки, на адские мучения несчастных товарищей.

Я не стрелял в них до тех пор, пока эта зараза не начинала «пожирать» их тела. Боялся? Или все-таки надеялся, что товарищи смогут чудесным образом выжить? И я слушал в последние минуты истории жизней, переживал с людьми все то, что испытали они. Словно грехи отпускал перед смертью, священник хренов! Сапер боялся пускать меня к людям, думал, что я был заражен, хотя «светофор» почему-то не трогал меня. Командир пытался оградить меня от остальных жителей убежища. На самом же деле здоровым был я, а чумной барак был там, за гермой.

Образы снова водят хороводы перед мысленным взором.

Моя рука с пистолетом.

Выстрелы.

Господи, помоги им! Помоги мне!


* * *


Этот вечер был самым страшным. Звонка я ждал, как приговора. Наконец заверещал телефон, и я подскочил, словно ошпаренный. Я боялся снимать трубку.

Звонил майор. Он выдержал паузу. Я понял, что Сапер боится задать мучающий его вопрос.

— Как... они? — превозмогая себя, спросил командир.

— Все! — обреченно ответил я. Трубка молчала. Я даже не мог представить, что творится в душе у Сапера.

— Давно? — прохрипела трубка.

— Десять минут назад.

И снова страшная томительная пауза.

— ПОХОРОНИ! — прорычал командир мне в ухо. — По-человечески. — Майор сделал над собой усилие. — Это просьба.

Я положил трубку.

Они оказались на удивление легкими. Без особого труда я перенес Дашу и Вадика к шлюзу. Облачился в защитный костюм, вооружился лопатой. Через десять минут мы «втроем» были на поверхности. У бетонной ограды я воткнул лопату в землю и принялся копать могилу. Многого от меня не требовалось. Хоронить всегда проще, чем убивать.

Когда обе ямы были вырыты, я немного перевел дух. Глядя на груду сырой земли, освещенной тревожным светом прожектора на вышке, я думал о жизни. И о командире. Что он чувствовал, о чем думал сейчас, когда я здесь хоронил самых дорогих ему людей, закапывал в землю чужую радость и боль.

Вот так вот с женщиной, с которой делил жизнь и любовь, мерил единой душой счастье и горе.

Вот так вот с сыном, которому отдано все родительское тепло, на кого возложены все надежды отца и матери.

Медленно росли могильные холмики, я механически работал лопатой, а по щекам текли слезы. И дождь плакал вместе со мной.

Когда-то я точно так же копал одну общую могилу для жены и годовалого сынишки. Я сам обрек их на смерть там, за пеленой прошедших лет, на скользком полотне дороги. Сам отнял у себя бесконечное счастье. Палач, безвольно казнивший самых дорогих сердцу людей.

Лопата выпала из рук. Я сел на землю и закрыл лицо ладонями.


* * *


Приперся мутный холодный рассвет. Он приволок какой-то серый влажный туман. Белесые клочки его лежали в низинах, прятались под деревьями. Стрелка компаса уверенно указывала направление на север. Давно уже скрылось за поворотом неприметной лесной тропинки место моей ночевки. День разогнал ночные страхи, затолкал мглу в непролазную чащу.

Стараюсь не думать ни о чем. Просто шагаю по петляющей среди деревьев-великанов лесной тропинке. Низкие тучи лениво ползут в далекую неизвестность. Нет даже намека на солнце. Понимаю, что очень устал. Ночь, полная страхов, тревожные сны и кошмарные воспоминания не дали мне отдохнуть. Буду идти, пока есть силы.

К полудню уперся в болото. Усердно разглядывал карту, растерянно водил пальцем по бумаге, пытаясь разобраться, куда нужно идти. Нашел болото, мысленно определил, где на местности нахожусь я. Прочертил маршрут к конечной цели. Все-таки мы здорово отклонились из-за неполадок с компасом.

Решил двинуть напрямую. Ноги утопали в мягком мху, я быстро выдыхался, но упрямо шел вперед. Часто делал короткие остановки, переводил дух и шагал дальше. Далекая полоса леса, проглядывающая за чахлой болотной порослью молодняка, притягивала магнитом. Я просто старался не глядеть под ноги, пытался как можно увереннее идти вперед. После получаса такой ходьбы усталость все же взяла свое. Замученный и выдохшийся, я опустился на мягкую кочку, и вдруг увидел что-то у себя под ногами.

Рассыпанные красные бусинки клюквы, скрытые наполовину переплетением сухой травы. Удивительное зрелище. И неважно, что где-то лежали в руинах разрушенные войной города и радиоактивный дождь оплакивал миллионы потерянных в один миг жизней. Здесь все было так же, как раньше. Тут ничего не изменилось.

И память потащила меня в прошлое, снова в детство, в родную деревню. Эти походы с отцом и бабушкой за осенней ягодой. Мокрый прохладный рассвет, рождающееся за грядой леса солнце и не сравнимый ни с чем запах болота. Отец говорил, что так пахнет багульник. А я еще, оказывается, не забыл, как он пахнет! Хотелось снять противогаз, вдохнуть полной грудью осенний воздух. Забыть обо всем...

Когда я добрался до леса, я совсем выбился из сил. Просто вышел на гриву и растянулся на земле, уткнувшись фильтром противогаза в мягкий мох. Не помню, сколько лежал так. Затем перевернулся на спину, устремив взгляд на кроны сосен. Какое-то умиротворение охватило меня. Надолго ли? Короткая передышка перед очередной пыткой.

Здесь, в лесной глуши, мир почти не изменился после ядерной катастрофы. Все та же девственная природа, дикий лес, свободный ветер. Интересно, что стало со страной, с миром, в котором я жил? Неужели вся планета погибла в атомной войне? Спасся ли кто-нибудь? Должны, ведь в городах есть бомбоубежища, метро. Думаю, сколько можно протянуть в каком-нибудь бункере. Месяц, два? А может быть, чуть дольше, пока не закончатся фильтры или не придет голодная смерть.

Даже страшно думать о родном городе. Перед глазами все еще стоит ослепительная вспышка на горизонте. Где-то там, за километрами леса, осталась старая жизнь. Детство, друзья, радости, первая любовь, страдания и надежды. Там осталось все.

А я здесь. Измученный, одинокий, сходящий с ума убийца.

Воспоминания снова душат. Сажусь на поваленное дерево, чтобы перевести дух. Запрокидываю голову — кажется, что так мне немного легче. Низко склонившееся над землей пепельное небо бесстрастно. Оно равнодушно к одинокому путнику, глядящему на него с тоской. На стекло противогаза ложатся маленькие капли дождя. Я закрываю глаза.

Вспоминаю тот день, когда мы поехали на учения. День, круто изменивший нашу судьбу. Благодаря этой поездке я остался в живых. Внутренним взором я вижу раскаленный добела горизонт, слышу испуганные крики товарищей. Страх, недоумение. И среди общей суеты — резкий и властный голос Сапера. Тряска в армейском «Урале по каким-то таежным неезженым дорогам. Старый забор из бетонных плит и одинокая вышка на окраине леса. Спуск в темноту.

Убежище.

Открываю глаза. Пора идти.

Часа через полтора я добрался до перевала. Я был голоден и измотан, восхождение отняло у меня остатки сил. На вершине я решил отдохнуть. Радовало то, что, судя по карте, до моей конечной цели оставалось пройти совсем немного. Прислонившись спиной к камню, я смотрел вдаль. Отсюда видны горбатые сопки и зеленое море тайги. Свобода, простор. И горечь утраты чего-то важного, тоска по несбывшимся мечтам.

Надо идти. Вечереет. С ужасом думаю о том, что придется провести ночь наедине с собой. Сегодня надо хорошенько подготовиться к ночлегу. Спускаюсь осторожно, глядя под ноги. Камни сырые, только бы не оступиться.

Я уже почти спустился к подножию сопки, когда вдруг поскользнулся и поехал вниз по камням. Чудом спас стекло противогаза, но ударился затылком так, что зазвенело в ушах. Ногу пронзила адская боль. Я вскрикнул, и сознание покинуло меня.


* * *


Ветер надрывался, хлестал по стенам бетонной будки. Бросался, как безумный, но, натолкнувшись на рукотворное препятствие, умерял свой пыл. Мелкая морось кружила в воздухе, оседая на стекле маски противогаза.

— Ну и погодка, — угрюмо прозвучало справа. Гимнаст зябко поежился, поправляя ремень автомата.

Я глянул в сгущающиеся сумерки. Увидел у бетонной ограды согбенную фигуру командира.

Сапер прощался с семьей.

Что ждет нас? Сумеем ли мы убежать от смерти? Вроде бы «светофора» на нас не было. Командир сказал, что в четырех днях пути отсюда секретная военная часть. Сможем ли добраться?

Маршбросок в неизвестность.

Майор вынырнул из сумерек неожиданно. Поправил автомат, глянул на нас.

— Пошли! — твердо приказал он. И мы шагнули навстречу неведомому. Оставив за спиной убежище-склеп с заключенной в нем смертью. Семеро баловней судьбы, оставшихся в живых.

Прочь, прочь от чумного бомбаря, прочь от несбывшихся надежд, от старого мира. Каждому из нас хотелось надеяться, что этот путь будет пройден не зря.

Мы шли всю ночь. Двигались на север. Сапер то и дело доставал карту и компас, сверялся, стараясь держать верное направление. А когда забрезжил немощный рассвет, сил идти уже не оставалось. Командир объявил привал, и, пока мы усаживались на поваленную сосну, Олег Денисович в очередной раз достал указывающий нам верное направление прибор и нахмурился.

Стрелка компаса крутилась, как сумасшедшая.


* * *


Сознание возвращается неохотно, медленно. Пытаюсь пошевелиться. Резкая боль неожиданно простреливает левую лодыжку, в глазах стремительно темнеет. Крик вырывается из моего рта. Господи, где я?

Обвожу мутным взглядом видимое пространство. Темные камни, качающий кронами деревьев лес. В душу закрадывается страх, устраивается поудобнее на привычном месте. Пытаюсь снова подвигать правой ногой, и адская боль пронзает конечность. Хочется закричать, но на этот раз я проглатываю крик.

Стремительно темнеет. Осенние сумерки коротки. Ползет из сырой чащи холод, разливается по земле. Что-то тяжело ухает в лесу. Резко вздрагиваю, и нога тут же отвечает нестерпимой болью.

Неужели сломал? Нет, этого не может быть!

Холодно. Меня всего колотит, к горлу подкатывает тошнота. Снова стараюсь подбодрить себя. Ну, чего разлегся? Давай! Пытаюсь двигать стопой, но она словно онемела, лишь боль каленым железом прижигает снова и снова. Кружится голова. И совсем нет сил. Лес медленно сливается с темнотой, превращаясь в сплошную чернильную стену. Зыбкие сумерки стирают привычные очертания. Я медленно ползу вперед, стискивая зубы. Кажется, тропа.

По ткани защитного костюма стучат первые капли дождя.

Я наконец не выдерживаю. Утыкаюсь маской в сгиб руки, и тело сотрясают рыдания. Нет сил терпеть все это. Я чувствую, как слезы текут по щекам. С рычанием, борясь с болью, я подползаю к большой ели и ныряю под нее. Тут почти не мочит. Роняю голову на хвойное покрывало. Не могу больше.

Перед глазами плывут размытые картины. Сюжеты из фильма ужасов. И я уже не могу сопротивляться им.


* * *


Первым «засветился» Субоч. Смерть подкралась незаметно, надменно ткнув в товарища костлявым пальцем. Миша Суббочев, отошедший от весело пылающего костра за дровами, вдруг растеряно замер.

— Эээ, — испуганно протянул он, опустив руки. И я разглядел на его лице под стеклом маски тревожно светящееся пятно. Похоже, он увидел отражение «светофора» на стекле противогаза. Смерть догнала нас. Мы бежали от опасности, но эта тварь оказалась хитрее. Наши усилия были напрасны.

Все словно по команде замерли. Олег Денисович выдохнул тяжело, словно паровоз. Достал из кобуры пистолет.

— Готов умирать, солдат? — спокойно произнес он. А Субоч тем временем отступал к разлапистым елям, глядя на Сапера. Командир медленно поднял пистолет.

— Нет, нет, — все твердил Миша, будто спорил с капризной и жестокой судьбой, так несправедливо обошедшейся с ним. Я отвернулся.

Выстрел в одно мгновение оборвал жизнь товарища. Повисла тягостная тишина. Затем хриплый голос майора нарушил безмолвие.

— Так обязан поступить каждый, кто узнает, что его друг заражен. Ясно?

Растерянные кивки товарищей.

— Хватай вещи! — приказал Сапер. — Перебазируемся.


Следующим был Гимнаст. Он прожил ровно на один день больше Субоча. В сгущающихся сумерках я вдруг разглядел, как под маской его лицо слабо засветилось тревожным фосфоресцирующим сиянием. Леха понял все моментально. Рука нырнула в кобуру на поясе, выхватила пистолет. Гимнаст отступил во тьму, под прикрытие полога леса.

— Прощайте, ребятушки! — услышал я тихое, адресованное нам послание.

— Отставить! — рявкнул Сапер, но было уже поздно. Раскатистое эхо прокатилось по тайге и умолкло где-то за недалеким перевалом. Майор поспешно шагнул вперед, на самой границе света и тьмы остановился, склонив голову. Поднял руку, и... Я был готов поклясться — командир перекрестился. Затем подошел к нам, тяжело выдохнул.

— Противогаз испортил, дурак! — устало сказал майор. — Пошли!


Этим же вечером не стало Беса и Веника. Они отошли к ручью за валежником. Два выстрела, один за другим, заставили нас вздрогнуть. Ребята ушли, не попрощавшись.

Теперь нас оставалось трое. Дима Колпаков, командир и я. Мы смотрели друг на друга. Пугающая тишина нависла над нами. Я знал, что у каждого из нас на уме в тот миг одна-единственная мысль.

Кто сдохнет следующим?


Колпак «съехал» сам. Бросил автомат и побежал в лес. Он пережил Беса и Веника на сутки. Я почему-то уже был твердо уверен, что Димка — следующий.

— Стой, идиот! — крикнул Сапер. Он два раза выстрелил в сумерки, поглотившие обреченного, но не попал. Чертыхнулся, опустил автомат. Голова повернулась в мою сторону.

— Ну вот, вдвоем остались, Артурчик. Как думаешь, кто следующий? — голос его ни разу не дрогнул. Железная воля у этого «шакала».

Я не ответил. А потом раздался дикий вопль, смешанный с болью и ужасом. Димка выбрал мучительную смерть. Я пошел на крик. Два раза едва не упал, поскользнувшись на влажных камнях. Потом увидел движение у самого закрайка болота. Передернул затвор и нажал на спуск. Треск автомата разорвал в клочья вечернее спокойствие.

Кажется, я стрелял уже в труп.


* * *


Тьма. Словно кто-то нечаянно опрокинул чернильницу на мир. Лес гудит, будто растревоженный улей. Шквальный ветер раскачивает вершины деревьев, стонет в вышине над перевалом. Погода свирепствует.

Боль приводит меня в чувство. В сгустившейся темноте уже ни черта не видно. Шарю вокруг себя. Нахожу автомат. Пытаюсь подняться и снова падаю, подкошенный болью.

Нет никаких сомнений — я сломал ногу. Даже через ткань защитного костюма чувствую, как здорово опухла лодыжка. Меня сильно знобит, голова идет кругом, перед глазами плывут какие-то шары. То и дело проваливаюсь в полусон-полубред, но боль в сломанной ноге снова вытаскивает меня из омута беспамятства, возвращает в страшную реальность.

Все! Мои странствия завершены. Палач должен получить по заслугам.

Хочется выть от бессилия. Ведь я уже почти у цели. Вспоминаю, как Сапер говорил, что где-то здесь находится бункер с центром управления запуском ракет. И на карте командира он был отмечен ручкой. Откуда старый «шакал» знал про него? Туда держал путь наш отряд смертников, но смог дойти один лишь я. И вот так нелепо подохнуть в двух шагах от цели?

Ужасно хочется есть. Лезу в рюкзак, рука находит брезентовый сверток. Плевать на все. Достаю свои скромные запасы. Галеты и каша с тушенкой. Скудное наследство погибшего мира. Отбрасываю капюшон и стягиваю противогаз. В легкие врывается дикая смесь запахов прелой листвы, сырой земли, хвои и свежесть осеннего леса. Забыв про смертельную опасность, витающую в воздухе, я чувствую желанное облегчение. Жую, давлюсь, снова мну пищу зубами и глотаю, позабыв про радиацию. Запиваю ледяной водой из фляги и опять набрасываюсь на еду. Как мало нужно человеку для счастья!

Кажется, я снова впал в беспамятство. Очнувшись, нащупываю противогаз и натягиваю его на мокрое от дождя и пота лицо. В кромешной темноте уже ничего нельзя различить.

Неужели мне суждено подохнуть здесь, под этой елкой, измученным, униженным? Нет!

И я бездумно ползу вперед, плача от боли, стискивая автомат. Потом я отбрасываю никчемное оружие. Зачем оно мне? Безумие захлестнуло меня. Я полностью в его власти.

Вперед, вперед!


* * *


Командир сидел сгорбившись, грел руки от костра. Я сидел напротив, не смея начать первым разговор. После гибели Колпака во мне что-то надломилось. Я уже твердо знал, что жить нам осталось не больше суток.

— Товарищ майор, а вы в судьбу верите? — неожиданно для себя спросил я командира, сохраняя видимость уставных отношений, в коих не было уже никакого смысла.

Тот не ответил, и мне стало неловко. Так мы и сидели молча, два спасшихся от страшной смерти. Два убийцы, два палача.

— Судьба, говоришь! Судьба мне всю семью в живых оставила, чтобы через месяц снова забрать. Сука драная! — Сапер презрительно сплюнул, глядя в сторону.

В сгущающихся сумерках глаза майора казались двумя бездонными пропастями. Сколько в них утонуло горя, боли, отчаяния?! Поистине, человек железной воли.

Что-то ухнуло в костре, и коленку Сапера осыпало искрами. Но он не обратил внимание. Командир будто смотрел куда-то в прошлое, и слова падали неспешно, тяжело.

— Когда с первой женой разошелся, этой стервой, — майор поморщился, — весь службе себя отдал, чтобы немного забыться, отойти. А Дашка... Вот это баба была. Я таких и не встречал раньше. Сильная — любой мужик обзавидуется. И терпеливая. Меня, урода, терпела. И любила. Сильно, как только настоящая баба мужика любить может. Даже когда Лешка, первенец наш, мертвый родился, все вынесла. Плакала в подушку, но и то когда я не видел. А потом твердо заявила — хочу сына, и все! Знаешь, это ведь она настояла, чтобы идти с Вадиком в изолятор. Думала, что сама с сыном умрет, но других спасет. Я не пускал, но...

Я молчал, не смея перебивать. Передо мной, словно книга, раскрывалась удивительная и трагичная история жизни этого непростого человека. За поступки его можно было ненавидеть. Но не уважать его я не мог.

— Все о вас, сволочах, заботился. Когда мы в этом обезьяннике собрались — надежда появилась. Подумал — побарахтаемся еще, не сдадимся. А видишь, как оно вышло. Думал, дойдем до этого сраного бункера. — Майор вдруг замолчал. Он увидел, как я пристально с ужасом в глазах смотрю на него. Он все понял.

— Все! — тяжело выдохнул командир. — Ждал я, чувствовал. Давай, щенок, не медли!

Лязг затвора — словно приговор. Но тут мои руки будто онемели. Все было как в кино: последняя исповедь перед казнью, а теперь — сама казнь. Но я не мог.

— Давай, Артурчик, чего ждешь? — прорычал Сапер, глядя мне прямо в глаза.

В сгущающихся сумерках я разглядел, как отсвечивает правая щека полковника под прозрачной маской. Смерть пришла за последней жертвой.

Дуло автомата уставилось на майора. Неужели все?

— Давай, сукин ты сын! — тихо и требовательно попросил майор. И у меня не хватило мужества взглянуть в последний раз в глаза Саперу.

«Даша... Вадик... Иду...» — услышал я еле различимый шепот командира.

Эхо выстрела разбудило безмолвие вечерней тайги.


* * *


Боль никуда не уходит. Она терпелива и настойчива.

Снова прихожу в себя. С неба на меня обрушиваются потоки воды. Тучи словно прорвало, тугие струи дождя льются с небес, оплакивая старый мир. Нет больше сил ползти. Механически загребаю перчатками мокрую землю, пытаюсь сдвинуться с места, но усталость и боль не дают. Сдавленный стон вырывается из груди.

Довольно! Хватит бороться. Все усилия напрасны.

Сейчас хорошо бы сдохнуть, быстро и без боли! Это было бы лучшим решением проблемы. Но это слишком легко для такой сволочи, как я.

С трудом переворачиваюсь на спину. Струи воды текут по маске. Вспоминаю товарищей. И Сапера — мою последнюю жертву. Мы все были обречены. Меченые смертью. Судьба поиздевалась надо мной сполна, сохранив жизнь только мне, чтобы потом замучить за грехи.

Картины жизни ползут перед глазами. Вспоминаю беззаботное детство, школу, техникум, армию. Счастливый день свадьбы и тот незабываемый вечер под окнами старого роддома, когда мне сообщили, что у меня родился сын. Помню, как, глядя на плачущий в руках кулек, мне с новой силой хотелось жить, смотреть на неуверенные первые шаги маленького человека к новой жизни. Верить, что у него получится то, чего не сумел сделать я. А потом гибель семьи, двухмесячный запой, когда я пытался утопить неизмеримое горе в вине; дни, наполненные страданием и безразличием ко всему. Поиски новой работы, крыльцо военкомата, мое нелепое решение идти на службу по контракту, потому что больше меня никуда не брали. Шаг, круто изменивший судьбу, подаривший мне спасение.

Кто я? Всего лишь палач. Убийца, забравший жизни у любимой и сына, отнимавший их у обреченных на мучительную смерть товарищей. Разве такой жизни я хотел?

А еще я понял, что я трус. Боюсь смерти, слишком любою жизнь, чтобы пустить пулю в лоб и облегчить страдания. Для того чтобы смыть грязь с души, нужно умирать в муках.

С трудом разлепляю веки. Где-то далеко за лесом в разрывах туч показалась луна. Мигнула и погасла. Затем снова вспыхнула.

Разве луна так может? Да и откуда ей взяться сейчас, в такую непогоду?

Господи, прожектор, вот что это! Сигнальный фонарь на вышке. То вспыхивает, то вновь гаснет. Скорее всего — подает сигналы возвращающейся группе. Спасительный свет.

И я заплакал. Не знаю, откуда взялись силы, но я снова пополз, превозмогая мучительную боль. На свет! И уже не важно, пускай к таким же палачам, одним нажатием кнопки отправившим на тот свет тысячи людей.

Лишь бы к людям.

Вперед, вперед. Сквозь залитое стекло маски вижу, как где-то в лесу шарят в темноте лучи фонарей. Разбегаются в разные стороны, скрещиваются. Они идут сюда, идут ко мне. Ко мне!


* * *


Он почувствовал, как сильные руки подняли его. Артур с трудом различал голоса: волнительные, радостные. Спасительный свет проникал даже через опущенные веки. Вот он, такой близкий, теплый, дарующий надежду.

Противный лязг железа. Спуск вниз. Кажется, его тащили на каких-то самодельных носилках. Артур чувствовал боль, но она теперь казалась ему далекой, маловажной. Он попытался разлепить веки.

Тусклый зеленоватый свет, отраженный в стекле маски, плавал перед глазами. Такой знакомый. Такой страшный.

Господи, как наивно было верить в то, что можно убежать от смерти! Нет, кровавая жатва еще не окончена. Костлявая всегда была рядом, шла по пятам, издевалась над ним, выжидая своего часа.

Смерть пришла и сюда. Нашла новую обитель, чтобы покарать людей за старые грехи, превратить спасителей в мучеников. Палачам нет места в новом мире!

— НЕЕЕЕЕТ!

Дикий крик разорвал безмолвие подземелья, эхо отразилось от бетонных стен и пошло плясать по длинному коридору.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг