Шамиль Алтамиров

Наемники

Басмач шел по когда-то асфальтированной дороге, морщась от тянувшейся с реки вони. Холодный ветер трепал полы плаща и нахально задувал через рукава, обещая сопли, чирьи и прочие прелести сквозняков. Басмач кутался в плащ, мерз и злился — дела шли хреново: поход с караваном не удался, денег нет, с оружием беда. Кто виноват? Да понятно кто — он сам. Седой как лунь, а все туда же, захотелось легких денег. Получил? Ага, сполна, еле ноги унес. Басмач сплюнул, отпихнул ногой в сторону трехрогий коровий череп, таращившийся на него с асфальта, и зашагал дальше.

В Курумоче он получил от Хоря наводку и шел теперь на встречу с заказчиком в Красную Глинку. Расстояние не то чтобы близкое, километров двадцать. При хорошем раскладе он бы купил место в караване и трясся бы в щелястом фургоне в обнимку с баулами, но расплатиться было нечем, а в услугах охраны местная торгашеская братия не нуждалась. Курумоч — богатое место, и в людях, могущих держать оружие стволом вперед, здесь недостатка не было.

Давид Хоревский, более известный как Хорек, был той еще падлой! Безногий, скачущий на культях, обутых в опорки, посредник местных наемников, вполне мог втравить в совсем уж нехорошую историю, а то и в рабы продать, слыхали про него такое. Но Басмачу была нужна работа, любая — с пустыми карманами выбирать не приходилось. Нет, конечно, «НЗ» на самый непредвиденный случай имелся — и таял с каждым заходом в поселок. Охотиться здесь было особо не на кого — людное место, все съедобное переловили и перестреляли. Потому и топал.

Если бы не острый, как нож, холодный ветер, выбивавший слезу из глаз, то дорогу, по которой Басмач шел, он мог бы назвать красивой. Справа, на желто-глиняном Царевом кургане, вопреки годам и непогоде, все еще стоял почерневший и чуть покосившийся крест; по обе стороны бывшего Красноглинского шоссе росли деревья, успевшие нарядиться в медь и золото — осень, рано вступившая в свои права, вытесняла зелень. Плоская гора у едва держащегося моста через реку Сок походила на черепаху из-за чередования еще зеленого и уже пожелтевшего кустарника.

Чуть левее догнивали у причала сбитые в кучу яхты. Под самим мостом, у лежавшей поперек русла затонувшей баржи, плескалась черная вода, время от времени в бурунах виднелись блестящие чешуйчатые спины, мелькали хвосты. Басмача передернуло: ну не любил он воду, и особенно — вымахавшую за послевоенные годы до размеров лошади речную живность, когда-то бывшую сомами, щуками, окунями. Мост пересек почти бегом — а вдруг вот прям сейчас решит рухнуть?

Он прошел уже большую часть пути. Впереди виднелся поселок Красная Глинка, вернее, дым, поднимавшийся от домишек, сбившихся в кучу в низине по левую сторону. Стреляя в глушитель и тарахтя полумертвым движком, догнала непонятного вида колымага. Смесь конной брички и тягача-длинномера без кабины, груженная тюками, протащилась мимо, а бандитского вида охранники хмуро провожали Басмача стволами ружей-автоматов до тех пор, пока «Колхида» не скрылась за поворотом. Басмач плюнул им вслед, посмотрел на часы — старенькие «командирские» показали 14.15, — затянул шнурки на ботинках и зашагал дальше.

Привычка сверять ставшее никому не нужным время давала ощущение порядка и даже — в какой-то мере — мирной жизни. Глупо? Наверное. Когда вокруг дерьмо, кровь, смерть, рвут глотки за кружку воды и горсть грязной соли, то, разменяв четвертый десяток, хочется этого давно забытого ощущения рутины: встал, умылся, почистил зубы, собрался на работу...

Время, а вернее — необходимость его измерения, уже лет двадцать как утратила свое значение. Наверняка где-то в заросшем паутиной и пылью НИИ все еще тикают, неумолимо отсчитывая секунды, атомные часы. Мир за стеной успел вернуться в темное средневековье, люди заново учатся делать луки, копья и изобретают порох, а молекулярные, квантовые часы тикают. Хронометры стали дорогой безделушкой-аксессуаром, вроде перстня.

Басмач снова посмотрел на часы, сверился с видневшимся сквозь облака солнцем, подвел стрелки и затопал вперед. Встретиться с заказчиком предстояло ближе к закату в плавучей рыгаловке «Скрябин».

Когда часы показывали 15.00, он стоял перед длинной, ржаво-синей, облупившейся от времени посудиной, пришвартованной в старице реки Сок. Дебаркадер — не то плавучий ресторан, не то баржа-склад, переделанная в подобие корчмы, — цеплялся тросами за бетонные блоки, сложенные на разрушенной набережной, и приглашал зайти, выпить-закусить, выпростав на берег «язык» широкого дощатого трапа. Ветер, шуршавший пожелтевшим камышом и рогозом, пах тиной, болотом, помоями и сто раз пережаренным жиром. Басмач поморщился, шмыгнул породистым носом и взошел на борт по скрипящим доскам.

Сразу у входа его встретили они! На глазок — где-то третий размер. Обладательница сразу трех сисек под тонкой, облегающей тканью застиранной блузки подпирала широкой задницей косяк и улыбалась. Басмач не то, чтобы не любил шлюх, да и они не то, чтобы не любили его в ответ, но сейчас было не до нее. Включив на секунду «кавказца», он ткнул пальцем в потолок и громко воскликнул:

— Уай! Какой красата радом, а я ай-ай на мэли, што подэлать... — и прошел мимо сразу потухшей «бабочки».

Корчма, судя по сцене и барной стойке с зеркальным стеллажом и шеренгой бутылок, все же была в прошлом плавучим рестораном. Пол из грубо обструганного горбыля белел свежей древесиной и пах хвоей. Было просторно и не людно, из всех столов, накрытых клеенчатыми скатерками, была занята едва ли треть.

Справа от стойки виднелась доска, наверняка уворованная из ближайшей школы. На черной поверхности рисовала «меню», переставляя от усердия ножки в потертой джинсе, опрятно-круглозадая деваха с пушистой шевелюрой цвета кофе. Из-под ее мелка выходили то рыба на тонкой спице, то подобие чебурека, в который завернули мясного и овощного вперемешку. Басмач почесал переносицу, вспоминая название мексиканской шаурмы...

— Чего желаете? — прогудело справа.

Басмач чуть не подпрыгнул, чтобы попутно рубануть кинжалом по источнику звука, но вовремя остановил руку, вынув клинок из ножен до половины. Сумевшая подобраться на расстояние вытянутой руки двухметровая сисястая бабища в клетчатой рубахе, заметив это, лишь приподняла бровь и чуть ухмыльнулась некрасивыми, тонкими, как разрез ланцета, губами на крупном лице. Басмач ругнулся про себя, убрал руку с ножа и вспомнил:

— Така! — на его окрик обернулась деваха, рисовавшая меню для неграмотных, не умевших читать имбецилов — как когда-то делали в сети кафешек с утиным названием. Обернулась, посмотрела вокруг, повела круглым плечиком и продолжила рисовать горшочек с варившимся в нем, судя по полоскам, окунем.

— Чего? — снова прогудела клетчато-сисястая.

— Я спрашиваю — чем кормите, хозяйка?

Пока «хозяйка», пустившись в пересказ всего рыбно-грибного многообразия, включила заученную и сто раз говоренную пластинку, Басмач ругал себя мысленно за то, что расслабился — еще и в людном месте. Терять бдительность — это неправильно, опасно. Отвлекся на мелочь, а проснулся уже на небесах, ну, или у бурлящих котлов, что скорей всего.

— Так, — он побарабанил пальцами по липкой клеенке. — Суп, говоришь, из рыбы? Нет, пожалуй. Шашлыков из сомятины. Почем?

— Две пятерки.

— Дорого, — хмыкнул Басмач. — Ну, давайте две порции.

— Хорошо, — кивнула лошадиной головой официантка-вышибала.

— Травник?

— На чайном грибе.

Басмач сморщился. Помои из плесени, по недоразумению названные чаем, он как-то не уважал.

— Кипятку, пожалуйста, чайничек. И стакан.

— Три пятерки, — прогудела гренадерша. Басмач мысленно пересчитал свои финансы и кивнул. Топая ножищами сорок пятого размера, официантка скрылась за стойкой.

Глядя ей вслед, Басмач решил, что есть еще бабы в русских селеньях, которые могут и танк на скаку, и в горящий бункер, если понадобится. Вот собрать дивизию таких сисясто-двухметровых — и можно континенты захватывать.

Бородачу было скучно и досадно. Надо было выплеснуть, выместить зло на подходящей мишени. Басмач гулял взглядом по кабаку, любовался джинсовыми округлостями художницы, но та, дорисовав меню, вытерла с пола осыпавшуюся с мелка белесую пыль и ушла за сцену.

На сцене вяло извивались две девахи-мутантки с плохой кожей в наростах-бляшках. То, что кожа у них плохая везде, было понятно сразу, так как прикрыты они были лишь ошейниками и подобием трусов из оконного тюля в крупную ячейку. Танцевали они не в такт под назойливое бряцанье на доске с натянутой леской. Звуки этой «гитары» царапали слух, распаляя и без того кипевшую в груди черную злобу. Басмач решил, что жертву он выбрал. Из-за стойки вынырнула клетчатая, подхватила у толстого, опухшего донельзя одноглазого бармена чайник и зашагала к столу.

Широкая жестяная плошка-поднос с шашлыками, тихо звякнув, плюхнулась перед Басмачом, ударив в нос приятным, только что с огня, шкворчащим жарено-мясным. Рядом стукнул об доску-подставку пыхтящий алюминиевый чайник где-то на пол-литра.

— Вай! Спасыба, хазаюшка! — вновь включив «кавказца», воскликнул Басмач, улыбнувшись официантке своей самой обаятельной улыбкой. Гренадершу тут же как ветром сдуло, лишь плоская задница мелькнула за стойкой. А бармен злобно зыркнул, грохнув стаканом об стойку. Но Басмачу было плевать, он откусил горячее, сочащееся жирком мясо сома и заурчал от удовольствия.

«Хорошая еда, хороший дом, что еще нужно?» — вдруг всплыла в памяти фраза. Еда и впрямь была хороша, но чего-то не хватало. Он полез в изрядно похудевший рюкзак, порылся и выудил туго свернутый целлофановый пакет. Развернул хранящийся в нем пузырек, открутил крышку и обильно посыпал мясо смесью черного и красного перца. Что-что, а поесть он всегда любил.

Покончив с первой порцией, бородач вытер руки о кусок материи, служивший ему и платком, и паклей для чистки оружия. Порылся еще, достав из рюкзака пучок сушеных трав: иван-чай, веточку шиповника с пятеркой крупных, чуть сморщенных коричневых ягод. Закинул травки в чайник и принялся поедать второй шашлык, присыпав его перцем.

Откинувшись на скрипучем стуле, он тянул горячий травник из обжигающей алюминиевой кружки, чуть помятой с одного бока, чувствовал приятную тяжесть в желудке, и казалось, что, в общем-то, жизнь налаживается. И оплывший от жира бармен — не зажиревшая на харчах свинья, а вовсе даже больной человек и, судя по отеку во всю рожу, переходящую в плечи, больной почками. Рабыни, топчущие когтистым маникюром дощатую сцену, пожалуй, хорошенькие. А мелькнувшая на минутку круглопопая и растрепанно-пушистая художница — так вообще красавица из красавиц.

Правда, двухметровая официантка с сиськами в крупную клетку все такая же страшная, но какое его, Басмача, дело? Сделал еще глоток. Обжигающая волна прошла по языку, оставив чуть вяжущее послевкусие шиповника и душистую, шибающую в нос горечь иван-чая, прежде чем ухнуть вниз по пищеводу. Красота. Сахара вот не хватает, ну или меда, но чтоб прям в сотах. Бородач посмотрел на часы: без четверти четыре.

И когда же придет заказчик? На еще одну порцию у него не хватит. А сидеть здесь просто так, возможно, и не дадут.

— А что это вы посыпали на мясо, мелкую соль или травки какие? — в этот раз официантка подкрасться не смогла. Да если бы и смогла? Хе, Басмачу было плевать, ему было хорошо.

— Перец, хозяюшка. А что? — он отхлебнул свой чай с самым независимым видом, какой только смог придать свой бородатой харе прожженного убивца.

— Настоящий?! — удивленно подпрыгнули по-мужицки кустистые брови «хозяюшки»

— Ага. Есть немного, стародавние запасы. Эксклюзив, можно сказать, остренько-пряный.

— Обмен? — прогудела официантка, наклонившись почти вплотную и выпятив все, что могло выпятиться и почти вываливалось из-под клетчатой рубахи с расстегнутым на две пуговицы воротом. Сдобрив в конце, как вишенкой на торте, вонью сто лет не чищеных зубов. Басмач отодвинулся:

— Можно. Там, правда, немного, пара столовых ложек, не больше.

— Обедаешь за счет заведения.

— М-м, — притворно задумался Басмач, делая глоток подостывшего чая и пощипывая бородищу. — Еще столько же принеси сейчас, и столько же — еще раз, когда приду, сегодня или завтра.

— Идет! — выпалила сисястая, чуть не выпрыгнув из одежды. Басмач полез в рюкзак, вытащил на свет пузырек от лекарства с пробкой под винт и передал в лапищу официантки. Она свернула пробку, неосторожно вдохнула, сунув нос в баночку, и тут же чихнула, забрызгав соплями-слюнями сидевшего позади мужика. Бородач его не видел, лишь слышал возмущение, пока гренадерша не зыркнула на того и бухтение прекратилось.


Басмач допивал чай, сисястая хвасталась приобретением художнице и бармену, одноглазый показал большой палец, Басмач отсалютовал стаканом. Безрукий гитарист все так же издевался над слухом посетителей, а голые мутантки топтались на сцене невпопад.

— Басмач? — на стул напротив плюхнулся мужик явно моложе его самого, в сущей рванине, в какой не всякий довоенный бомж согласился бы в луже валяться.

— Он самый, — бородач прищурился недобро, рассматривая наглеца, севшего за его стол без спроса, смерил взглядом, но решил покамест не ломать ему ноги. — Чем могу?

— Хорь рекомендовал тебя... вас, — заказчик поерзал на стуле под «добрым» взглядом Басмача.

— Отлично. Что нужно? — перешел сразу к сути борода.

— Есть дело одно. Серьезное. Очень, — мямлил заказчик.

А Басмач тем временем внимательно, хоть и ненавязчиво, его разглядывал: лицо обычное, неприметное, моложавое, гладко бритое; сам чуть не по уши в дерьме, в тряпках, по которым вши с собаку размером скачут, а руки — чистые, мягкие, с когда-то выбитыми костяшками и черными, навечно въевшимися точками пороховой гари. Ногти выскоблены, подстрижены, подточены. Это были руки богатого человека, в прошлом много «работавшего», но удачливого в делах. Да-а, руки могут рассказать о своем хозяине многое.

— И стоящее многих и многих благ за выполнение, верно? — Басмач посмотрел в свой опустевший стакан, но доливать не стал. — Какое дело?

Собеседник промолчал, глядя куда-то за спину бородача. А топот двух мужиков кило под сто двадцать весом тот услыхал сразу после того, как заказчик занял жопой стул. Еще двое бугаев под видом посетителей заказали пожрать, сев лицом к нему, в паре столиков впереди, и, будто невзначай, кидали «незаинтересованные» взгляды. Получалось, охранники этого «бомжа» взяли его в клещи на всякий случай. Еще один наверняка остался сторожить вход снаружи. Сам бы Басмач так и поступил.

— Теряем время, — он начал раздражаться. — Слушай, Гарун аль Рашид, ты приперся сюда с пятью холуями, одевшись в тряпье, при этом воняя гаванскими сигарами и керосином с Курумоча. Любишь косить под бомжа? Не хватает острых ощущений? Твое дело. Но если и дальше станешь тянуть вола за яйца и портить мне обед, то тебя я убью последним. Слышишь мудака, что насилует гитару?

Заказчик, пошедший пятнами и игравший желваками, кивнул.

— Так вот, я забью ее тебе в задницу, причем с широкой части. Веришь? — как подскочили охранники впереди, он видел. Подскочивших позади — услышал. Заказчик, поиграв желваками, поднял руку, мол, все в порядке. Видимо, чтобы так обращались с его сиятельством, явно не привык, а вернее, отвык, став состоятельным дельцом.

Басмач же, конечно, малость блефовал, сидевшего перед ним он бы просто проколол кинжалом, как бабочку — иголкой. И пока несостоявшийся заказчик верещал бы от осознания своей кончины, Басмач планировал прорываться к выходу, прикрываясь еще теплой тушкой его сиятельства. Но обошлось, и сорок сантиметров откованной стали с клинком в половину ладони и долом посередине вернулись в ножны.

— Все как Хорек и описывал, — криво усмехнулся заказчик. — Проверка, так сказать.

«Ага, проверяльщик, — про себя усмехнулся бородач. — Штанишки поменять не забудь». Басмач мысленно выписал в этом раунде себе один балл, заказчику — ноль и повышение цены за любую работу, как минимум, вдвое. А еще заинтересовался, чего такого мог распускать про него Хорек. Официантка поставила перед бородачом поднос и новый чайник.

— Спасибо, хозяюшка, того и гляди закормишь, — улыбнулся тот, принимаясь за еду.

— В общем, вы правы. Во всем. Так и есть. Просто у нас есть конкуренты, мой брат. Задание, как я говорил, важное, но рекомендация рекомендацией, а проверить вас в деле надо.

Басмач, не отрываясь от сомятины на шампурах, приподнял бровь.

— Нет, просто проверочное дело, ну, как бы, тоже важное и будет оплачено отдельно.

— Што делать, — прожевывая мясо, спросил бородач.

— Надо передать привет. Не убивать, только покалечить слегка, но не убивать. И по возможности — понимаете, именно по возможности — не шуметь. А еще, что крайне желательно, — сделать не затягивая, в ближайшие два — три дня максимум.

— Кого же мне облагодетельствовать вашим приветом?

Заказчик несколько секунд переваривал сказанное Басмачом:

— Есть тут недалеко, в Богатыре, один монастырь, сектанты, довольно мутные, поклоняются какой-то водной твари.

— Ктулху?

— Нет, вроде, — на полном серьезе ответил заказчик. — В общем, фанатики, костры жгут, песни поют, говорят, людей в жертву приносят, но владеют хорошими механическими и химическими мастерскими. Я веду с ними некоторые дела. Так вот, их наместник — смесь политрука с коммерческим директором, второй человек в ордене, брат Иннокентий, — заказчик гадливо поморщился. — Жирная, под два метра, вконец оборзевшая мразота.

— Цену ломит? — догадался Басмач, вытирая бороду от жира.

— Именно. Причем непомерную.

— Убить не проще?

— Не проще. Придет другой на его место — неизвестно, кто именно. А вдруг фанатик — и как тогда договариваться? — развел ухоженные руки собеседник.

— А Кеша, выходит, хоть и плохой, да свой-родной?

— Что-то вроде, — кивнул заказчик.

— От кого привет-то передать? — Басмач наполнил свой стакан ароматным травником.

— От островных. Так и сказать: мол, привет тебе от островных. Он поймет, — мужик повел носом и покосился на чайник. Басмач усмехнулся и позвал:

— Хозяюшка, стаканчик нам принеси.

Получив требуемое, бородач сам налил островному травник и передал. Дождался, пока тот распробует.

— Хорошо, сделаю. Задаток — двести патриков пятеркой — сейчас, и четыреста — потом.

Заказчик поперхнулся, пустил струю чая носом.

— Дорого? — участливо поинтересовался Басмач, отряхивая с рукава долетевшие капли. — Конечно. Но и дело непростое. Снять-то жирдяя Кешу из «плетки» шагов за двести, через окно, любой дурак сможет, да даже вон тот, щекастый, — он ткнул пальцем в хлебавшего уху охранника в двух столах впереди. — А вот пощекотать ножиком вплотную и не убить — только я. Ну, или мало кто. И потом, сроки...

Выдав Басмачу карту расположения монастыря, нарисованную под копирку, портрет Иннокентия, также нарисованный карандашной штриховкой, и отслюнявив двести пятерок, островной собрал холуев и ушел. Бородач остался один на один с остывающим чайником и порцией сомятины и был совсем не против. Жизнь была хороша, взор ублажали прелести красавиц, желудок тяжелел мясом, а карман — звонкой «монетой».

Басмач привычно сканировал взглядом пространство вокруг, вгрызался в сомячий стейк, пока не наткнулся на ложку дегтя в его личной бочке меда: чуть поодаль, у самой стены, сидел какой-то бородатый тип.

Этот неведомый бородач смолил табак, скрываясь в полумраке, ездил по ушам утиномордому мужику и точно так же сканировал пространство. Их взгляды встретились. Басмача кольнула давно спящая иголка, он видел перед собой соперника: короткие, скупые и расчетливые движения, даже когда выбивал трубку; крепкие, короткопалые, заскорузлые от «работы» руки с набитой и ороговевшей шкурой на костяшках. А еще взгляд — оценивающий, взвешивающий за и против, глаза бывалого убивца, чертившего в пространстве схемы нападения и пути отхода так, походя, по привычке. Басмач будто смотрелся в зеркало, и отражение ему категорически не нравилось. Этот бородатый гад потягивал трубку и глядел нагло, чуть насмехаясь, с вызовом!

Черная злоба, всегда бурлившая тяжелым осадком где-то в глубине души, вновь стала пениться, подниматься, грозя захлестнуть с головой. Басмач внутренне одернул себя. Ведь если бы он стал кидаться в ненужную драку из-за каждого взгляда, то попросту не дожил бы до сегодняшнего дня.

Посмотрел косо? Да хрен бы с ним, есть проблемы важнее. Дело — на первом месте. Если звериная, первобытная сущность характера только помогала Басмачу в драке или на войне, то в условно мирное время — мешала и с трудом поддавалась обузданию холодной логикой, прямо как сейчас. Он допил-доел, собрал и закинул на плечо рюкзак, кивнул бармену, через зал в ответ донеслось:

— Приходи, сделаем в лучшем виде!

После чего Басмач направился к выходу — и столкнулся лицом к лицу с довольно скалящимся бородачом. Тот, не стесняясь, демонстративно положил руку на рукоять висевшего на бедре мачете, Басмач в ответ вытянул из ножен кинжал.

— На улице, — пророкотал одноглазый, стукнув по стойке обрезом автоматического ружья, — ругаться, резаться и драться не здесь.

— А мы и не собирались ругаться, дружище, верно? — наглец улыбнулся Басмачу. — Нахальные монологи с самолюбованием — это для других, серьезным мужчинам языком трепать не к лицу. А чтобы резаться, нужен весомый повод.

Басмач лишь пожал плечами и махнул рукой на выход — мол, проходи.

— Баркалла, — бородач ущипнул центральную сиську у замершей проститутки. — Баркалла, милая моя, по-ихнему, басурманскому, это спасибо. До свидания, абрек Заур.

Басмач лишь кивнул и «дружелюбно», как умел, ухмыльнулся.

«До встречи, наглец», — подумал он, глядя на спину удалившегося бородача, тот ему определенно нравился. Басмач не знал точно почему, не мог объяснить словами, а лишь ощущал приязнь: не каждый день можно встретить смелого, любящего ходить по самому краю и не падать человека. Быть храбрым на расстоянии, держась за рукоять пистолета, несложно. А вот так, лицом к лицу... Басмач от души хохотнул, бросил трехсисечной горсть патронов, сэкономленных на обеде, после чего направился по делам — ему предстояло найти лодку.


Обойдя округу, не смог-таки найти лодочника. Все в один голос сватали какого-то Ерша — мол, и с рекой-фарватером знакомый, и посудина у него ходкая. Но тот карась куда-то уплыл, и говорили, что прибудет не ранее, чем завтра, а Басмачу было надо уже сегодня. Помог давешний одноглазый бармен, свел с рыбарем одним, Стерхом.

Сухой и длинный, как каланча, дед молча выслушал, куда надо бы сплавать, запросил тридцать «пятерки», был послан на хрен, в итоге сторговались на двадцати патронах с конечным пунктом в Ширяево. От Ширяево Басмач планировал дойти пешком, а перед дедом играл в жмота, чтобы не сильно афишировать конечную цель путешествия, ведь у монастырских вполне могли быть стукачи среди окрестных жителей.

Резкий и холодный ветер поутих, солнце уверенно клонилось к закату, и до полной темноты оставалось час-полтора. Старая, советских времен жестяная моторка надсадно ревела допотопным движком, плевала синим дымом, но исправно резала носом темные воды Волги. Предстояло пройти вверх по реке километров от силы десять, даже меньше. Басмач представлял, куда он попадет, лишь отдаленно, про непонятных фанатиков и пропадающих из окрестных деревень мужиков и в особенности молодых баб, он слыхал от торгашей с Курумоча. Слухами вообще земля полнилась, и чему верить, а чему нет — дело хозяйское. Плохо было с оружием, из огнестрела — лишь АПБ с прогоревшим глушителем и два магазина. Из холодного — кинжал на поясе, короткий и сбалансированный, ну и в рукаве рабочий нож, кастет. Все. Шибко не повоюешь, хотя Басмач и не собирался.

Движок ревел совсем безбожно, их слышала наверняка вся округа на километры. Но старик явно плавал здесь не впервые и шума не опасался. Басмач обернулся к Стерху, правившему на корме, крикнул:

— Дед!

— Чо?

— А ты не боишься, в реке-то всякое водится, не сожрут?

— Неспящий, тьху-тьху, хранит меня, — дед погладил свои жидкие, висевшие моржовыми клыками монгольские усы. — Да и опасные рыбы на середину реки не ходят, они все больше у берега, в камышах или омутах кукуют. И шума страсть не любят, приучили мы их: раз шумит, значит, опасно.

Как приучали, Басмач и сам догадывался, знай плыви и взрыв-пакеты в воду швыряй. В прежние времена такое бы не прокатило, а вот с явно поумневшими рыбомутантами срабатывало, пусть и не стопроцентно. Но близость бурлившей — руку протяни — воды Басмача пугала — он не умел плавать. Вот перевернись лодка — и что, идти ко дну? Этот хрыч вряд ли станет его спасать.

Солнце уже наполовину скрылось за горизонт. Лодка шла ровно, берега проплывали мимо, пейзаж, если и менялся, то не сильно, в основном, чередовались заросли ивняка и жилые да заброшенные дома. Басмач даже успел попривыкнуть к надсадному реву подвесного мотора и замечать его почти перестал. Да, шум никуда не делся, но он отсекал все прочие звуки, вроде всплесков и гулких ударов волны в жестяное ржавое днище. Это успокаивало.

— Слышь, бородатый... — позвал лодочник.

— Чего, дед?

— А на кой тебе в Ширяево?

— Надо. Привет передать. Ага, родне.

— Родне, говоришь? Ну-ну. Так не живет никто в Ширяево-то.

— Дед, а не все ли равно? — Басмач обернулся. — Может, в монастырь хочу уйти, на старости лет грехи стану замаливать.

Дед рассмеялся, хрипло и громко, громче вопящего движка моторки. Но тут же посерьезнел.

— На кой ты там сдался, басурманин? Не берут таких в братия, ненужные Неспящему такие...

Басмач обдумывал слова Стерха, понимая, что знает дед явно больше, причем намного. Да и усы эти длинноперые ему кой-кого с карандашного рисунка напоминали... Лодка вильнула, почти завалившись набок, Басмач, потеряв равновесие, ухватился за брякнувший борт и заметил краем глаза блеск в лучах почти скрывшегося солнца. Дед, замахнувшись ножом, с рыком поднялся во весь рост. Два выстрела почти слились в один, лодка, потеряв управление, крутанулась на месте, Стерх брызнул во все стороны мозгами и брякнулся за борт. Движок чихнул и затих.

— Сука, опять плащ испортил.

Две аккуратные дырки и пороховая гарь на подкладке. Стрелять с минимального расстояния и из неудобного положения, сквозь одежду, было не впервой. Басмач брезгливо смахнул с лавки кусок черепушки. Однозначно, у монастырских фанатиков были агенты, и дед, пораскинувший вокруг мозгами, оказался одним из них. Совпадение? В него Басмач ни чуточки не верил, и с одноглазым барменом стоило предметно побеседовать. Непременно.

— Неспящий, говоришь, хранит? Ну-ну, — он сплюнул за борт, туда, где чуть поодаль, раскинув руки-ноги, увлекаемый течением, уплывал труп лодочника.

Край солнца уже едва виднелся над горизонтом, времени осталось совсем ничего. Басмач дернул шнур стартера, покрутил ручку газа, раскочегаривая движок, и направил лодку вверх по реке — остановка в Ширяево отменялась.

Высадившись намного дальше села Ширяево, Басмач припрятал лодку в кустах — возвращаться вплавь он как-то не планировал. Заложив приличный крюк в сгустившихся сумерках, устроился на склоне горы: внизу вдоль берега раскинулось село Богатырь. Вооружившись биноклем, бородач рассматривал, что еще можно было рассмотреть. Территория «монастыря» освещалась очень неплохо — кострами, факелами, а наиболее важные здания — даже таким нынче дефицитным электричеством.

Сектанты оттяпали себе почти все село. Справа ярко освещался прожекторами, пыхтел, лязгал, дымил и стрелял пламенем в небо из десятка труб завод, когда-то добывавший известняк. Припоминая слова островного, Басмач решил, что те самые мастерские расположились именно здесь.

Значительно левее мерно поднимались и опускались красные огни горевших бочек — пристань Богатырь. К ней вела цепочка из огоньков поменьше, видимо, дорожка. Ну и посередине расположилась вакханалия из трех-пятиэтажных советской постройки домов, лепившихся к ним разнокалиберных пристроек, башенок, и как будто бы маковки с колокольней. Басмач отнял бинокль от глаз:

— С размахом устроились, падлы.

В бинокль виднелись тропинки и явно очерченный периметр со слепленным из чего попало забором: от бревен и бетонных плит — до стальных листов и всякого хлама. Но забор был, и он охранялся. Часовые в плащ-палатках, кто простоволосый, кто в капюшоне, мерили шагами территорию или подпирали жопами стены, курили, собравшись у горевших бочек, а после расходились. Дисциплинка так себе, но все же присутствовала. Плохо. Темнота, конечно, друг не только молодежи, но Басмач решил устроиться на ночлег и дождаться утра. Завернулся в плащ, забрался поглубже в густые кусты и заснул.

Снилась какая-то ерунда: Басмач видел, насколько хватало глаз, водную гладь, и его кто-то звал. Звали будто из-под воды, словно кого-то топили, а он кричал последним воздухом из легких. Но вода была безбрежной. Проснулся Басмач от собачьего холода и падавших с неба крупных капель.

Территория монастыря плавала в предрассветном тумане, а с небес хлестал дождь. Часовых было уже как-то поменьше, они старались не патрулировать и жались к козырькам и навесам, видно, шкуру мочить совсем не хотели. Басмач их в этом поддерживал даже очень. При свете виделось уже гораздо больше, чем впотьмах. Например, рукотворный канал шириной в несколько метров, который тянулся от Волги и оканчивался небольшим озерцом. Оно явно не должно было находиться так близко к когда-то жилым домам, значит, вырыто сектантами. Чего там говаривал заказчик — поклоняются водной хреновине? И с котлованом стало сразу понятно. Правда, в то, что эти, явно отожравшиеся от безделья, монахи-вертухаи копали сами, не верилось совсем. Закинув в рот остатки соминого шашлыка, Басмач продолжал наблюдать. А внизу тем временем наметилось оживление.

Фигуры в балахонах сновали туда и сюда, подметали, носили, убирали, разжигали бочки-жаровни. Большое количество людей топталось у озерца. Один, вооружившись книгой, мерно вышагивал по мосткам вокруг котлована против часовой стрелки, в то время как другой макал швабру на длинной палке в ведро и возюкал по стреле крана, наверняка снятого с манипулятора из тех, что «сам гружу — сам вожу», нависшего над этим бассейном. Правда, бурая железяка с висевшими хвостами тросов с крючьями становилась еще более ржавой. Басмач навел резкость в бинокле, присмотрелся: макая импровизированную кисть в ведро, стрелу густо мазали кровью. Третий, взобравшись на стремянку, протирал тряпкой статую с бараньими рогами, простирающую когтистые ручищи к воде. Что-то намечалось, а любая неразбериха, как известно, всегда на руку диверсанту.

Басмач уже собирался упаковать бинокль в чехол, когда заметил шевеление в небольшом закутке, примерно там же, где прошлой ночью у костра в бочке грелись часовые. Двое, воровато оглядываясь, терлись несколько минут у потухшей бочки. Затем, пока один оставался на стреме, второй отодвинул стальной лист, бывший частью забора, и вылез наружу, придержав «дверь» для напарника.

— Ага, в самоволку намылились, это хорошо, — радовался Басмач за «подаренный» скрытый лаз.

Лист железа опустился на прежнее место, сектанты странно поднимали ноги, будто перешагивая нечто невидимое. Отошли от забора на пару метров и кинулись другу другу в объятия, а затем один спустил штаны...

— Тьфу ты, — скривился Басмач. — Штоб вас...

Продолжалось действо недолго, пару-тройку минут. «Голубки» оправились, перешагнули «невидимку» и скрылись за забором. Упаковав бинокль в чехол, Басмач пополз с горки вниз, человеческим раздолбайством вот прямо грех было не воспользоваться!

Крадясь и переползая от куста к кусту, Басмач подобрался к лазу в заборе.

«Ага, голубки не просто так перешагивали», — убедился он, глядя на тонкую стальную проволоку растяжки, уходившую концами в неприметные, рукотворного вида холмики из почерневшей, пропитанной олифой стружки. Что там, МОН-50, ОЗМ-3 растяжка из Ф-1 или какая сигналка-самоделка? Проверять явно не стоило, но руки так и чесались кинуть хлыст от растяжки к дверце лаза, чтобы как только кто полезет... бах! Делать этого он не стал, при удачном раскладе возвращаться Басмач планировал этим же путем, но петельку из тонкого шнура все же накинул и запрятал в жухлой траве. Приник к ржавому листу, прислушался: по ту сторону кто-то был.

— ...брат Николай приволок девку, сначала избивал ее ногами, а потом стал трахать. Предложил мне, но я отказался. Это же противно, — жаловался один голос.

— Согласен, брат, согласен, — отвечал второй. — Ладно, Кирилий, пойду, сегодня моя очередь стоять на бдении у алтаря Гласа.

— Везет тебе...

— Так в везении ли дело? Я выпросил у келаря бутылку наливки и передал эклесиарху, ну, в благодарность. Вот меня к алтарю и распределили. Смекаешь?

— Головаст, однако. И мне, штоль, наливкой разжиться?

— А и попробуй. Только погоди малость, пропусти одно бдение и не говори, что от меня узнал.

Трепались они долго, Басмач уже был готов оторвать лист лаза и передушить этих болтунов голыми руками, как вдруг голоса стихли. Он осмотрел лаз, нашел потайной «замок» из кривого гвоздя и такие же петли. Дверца отошла беззвучно. Спиной к забору, уставившись в одну точку, курил мужик в хламиде. Судя по запаху, в куреве табака не было от слова совсем.

Кинжал вышел из ножен быстро и тихо, клинок скрипнул по раздвоенной бороде курильщика, упершись над кадыком.

— Хенде хох! — прошептал Басмач.

— Чего?.. — испуганно просипел часовой, выронил самокрутку и попытался обернуться, но сталь тут же впилась в кожу, а за ворот потекло красное.

— Говорю, стой тихо, держи руки на виду и не рыпайся, иначе примешь смерть лютую, жуткую. Доходчиво?

— А-ага.

— Говори быстро, где найти брата Иннокентия?

— Так в кабинете, наверное, где ж... А! — сталь снова врезалась, но уже глубже.

— Не зли меня, болезный. Говори, как пройти, в деталях говори.

— Ну, эта... выйдешь за угол, пройдешь через улицу до дома двухэтажного, стоящего отдельно, с намалеванной дланью Неспящего. Вот он и есть. Иннокентий или на первом этаже, в кабинете, или в подвале, с новоприбывшими. Мальчиков привезли недавно. А он их любит, вот...

Басмач легонько подхватил голову сектанта, вскинул подбородком к небу и ударил того под коленки. Ноги часового предательски подогнулись, увлекая к земле, но Басмач держал голову крепко. Хрустнуло. Тело дернулось и обмякло. Бородач хотел воспользоваться балахоном сектанта, потому марать его кровью и дырявить было совсем ни к чему. Он вытянул мертвяка через лаз в заборе, оттащил подальше в кусты, попутно насчитав несколько растяжек, и примерил балахон. Оружия при сектанте не оказалось, видно, брат был не из охраны. Зато по карманам оказалось распихано с десяток пахучих самокруток. А на шее сектанта болтался железный медальон: жестянка с оттиснутой раскрытой правой ладонью с отрубленным мизинцем. И торчала эта лапа из волнистых полос, которыми обычно рисовали воду.

Они поклонялись чему-то, что обитало в воде. И рука как бы протягивалась из-под воды. Правая рука с отрезанным мизинцем что-то напоминала, он знал этот символ. Откуда? Пока кутался и распихивал ножи-пистолеты, чтобы удобно было выхватывать, вспомнил.

Дед рассказывал ему в детстве страшилки восточных совсем не сказок, говорящих, что у шайтана только четыре пальца. И если бы их все же было пять, то он смог бы задушить спящего человека насмерть. История, как палец был потерян, тоже присутствовала, но Басмач за почти сорок лет совсем ее позабыл.

Выходило, что сектанты поклонялись дьяволу? Холодок пробежал по спине. Нет, никаких дьяволов Басмач не боялся, люди бывали как-то порой и пострашнее. Основал эту секту человек явно непростой, с выдумкой и недюжинными познаниями, а это уже совсем, как говорится, не баран чихнул. При этом сектантов было немало, они обладали агентами, основали производство чего-то, в этом мире ценного, и Басмач мог дать руку на отсечение, что совсем не хлеба и сушеного мяса а, скажем, огнестрела или пороха. Хорошего выходило мало, но подумать о том следовало позже.

Ливень перешел в морось, а потом и вовсе закончился, из-за туч выглянуло солнце, и земля стала парить. Басмач шел по асфальтированной улице с аккуратно подстриженными кустами у подъездов и старался не привлекать внимания. Мимо сновали люди-тени, прятали глаза и норовили обойти его за два-три метра.

Один, пытаясь обойти, запнулся ногой за ногу и покатился по асфальту, дряхлая мешковина слетела с обритой головы. Под капюшоном оказалось нечто бесполое, бородач не понял, мужик это был или баба. Успел заметить затравленный, полный ужаса взгляд и клейма. Выжженные тавро на лбу в виде раскрытой ладони без мизинца и руны молний — на висках.

Басмач невозмутимо прошел мимо, но увиденное зацепило. Рабы — не такая уж невидаль в нынешнем мире, но столько страха плескалось в глазах... Он испытал жгучее желание лично, раз за разом, раскручивать рукоятку электрокатушки, наблюдая, как реактивные снаряды залповой системы утюжат этот сатанинский гадюшник в шахматном порядке.

Из раскрытых окон на первом этаже пятиэтажки слышался гомон, пение, тянуло густой вонью чего-то горящего и жирного, паленого мяса и свежей крови. Бубнящий голос читал какую-то тарабарщину. Двери подъездов украшали распятия, прибитые вниз головой. На мгновение задумавшись над бубнежом, с настойчивостью самореза виток за витком ввинчивающимся в уши, Басмач понял, что слышит знакомый текст, но читаемый задом наперед. Остро захотелось сплюнуть, но он сдержался и прибавил шагу.

— Постой, брат, — донеслось от последнего подъезда.

Басмач остановился, оглянулся через плечо: в черном провале подъезда стояли двое в балахонах с длинными бородами, подстриженными широким пробором до подбородка.

— Куда ты идешь, когда все здесь, на бдении!

Эти были при оружии. Говоривший держал АКСУ за цевье, второй же стоял полубоком, с чем-то охотничьим, висящим на плече стволами в пол. Стрелять из пистолета сейчас было неудобно и шумно, проще было бы сразу крикнуть: «Я не из ваших, убейте меня!»

Басмач, улыбаясь во все оставшиеся зубы, направился к сектантам. Те тоже поначалу засияли начищенными бляхами, но до того, что с ружьем, вроде стало доходить. Это заметно было по сползающей улыбке и особенно — по тянущейся к огнестрелу руке.

Подойдя максимально близко, Басмач сделал вид, что запнулся, и подался вперед, мол, ловите меня, братья, я падаю. Сектант с двустволкой, видно, не был уверен до конца в том, что пред ним чужак, потому стал ловить — и поймал.

Почти «упав» в руки сектантов, Басмач выхватил кинжал из ножен и полоснул левого по лицу. Наверняка не смертельно, но хватило, чтобы тот бросил автомат и схватился за рану. А правого, не останавливая руки, по инерции ударил торцом рукояти куда-то в нос.

Ших. Хрясь. А-а-а!

Разораться Басмач подранку не дал. Размозжив «охотнику» нос, обратным ходом пробил клинком горло сектанта с АКСУ, рванул на себя, вспарывая трахею и артерии, довернул и всадил острие под ключицу одновременно пытавшегося схватиться за расплющенный нос и взвести курки двустволки противника. Шумновато и грязно, но все получилось. Благо певшие ересь все так же ее пели, а по тропинке никто не шел.

Басмач оттащил трупы в подвал, вооружился «ксюхой», разжился парой магазинов на «5,45» и одной РГД, а поднявшись к подъезду, просто закрыл дверь. Задерживаться здесь становилось с каждой секундой все опаснее, ну не походил он на сатаниста, а уродовать бороду ни за что бы не стал.

Проржавевшая и едва читаемая табличка указателя гласила: «Управл...ая». Управляемая? Управительская? Да и номер — не то шесть, не то шестьдесят шесть. Но это было неважно, главное, по описанию дом подходил: малоэтажный, с очень уж ухоженным газоном и рукой без мизинца во всю стену. У входа была вкопана дыба, на которой висела рогатая кукла. Подойдя ближе, Басмач понял, что не кукла это вовсе, а кожа человека, снятая целиком, прокопченная до желтизны, набитая тряпьем, натянутая на остов и зашитая. Башка с бараньими рогами, стеклянные глаза, щучьи зубы и медвежьи когти на длинных пальцах.

Он проскочил порог, но пройти дальше не вышло из-за зарешеченного, подсвеченного изнутри окна — в будке-караулке у самого входа ютилась консьержка с бородой до пояса.

— Брат, куда?! По какому делу?

— Э-э, би-рат, — гнусаво тянул нараспев Басмач, — кури, бират, все-е на, бир-ат, — на узкую полку перед решеткой одна за другой посыпались самокрутки.

Курево, любое, — какой-никакой, а товар, и вообще, ресурс. А значит, эти сатанюги вряд ли получали его столько, сколько хотели, и, как минимум, нажраться в сопли им попросту никто не давал. Экономика должна быть экономной. Переключившийся с непонятного, но щедрого брата на курево сектант протянул руку сквозь окошко, сграбастав самокрутки.

Басмач дернул на себя жадную руку, впечатав консьержа носом в прутья. Кольнул для верности кинжалом меж прутьев — прямо в пульсировавшую на шее жилу. Выбил дверь в каморку, добил еще живого, корчившегося на мраморном полу сектанта, наскоро протер окошко от ярко-алых брызг и затушил лампу. Уходя, закрыл фанеркой окошко, прикрыл дверь и навесил замок.

— Все, перерыв на обед.

Широкий холл разделялся, уходя, как в старорусской сказке, налево, направо и прямо. Слева отчетливо тянуло едой — похоже, гороховым супом на копченостях. Справа коротенький коридор упирался в нишу, закручивался спиралью и уходил вниз, наверняка, в подвал, оттуда явно так сквозило сырой землей, мочой и болью. Слышался едва уловимый плач и гомон десятка голосов, повторявших какую-то галиматью про антрацитово-черное ледяное озеро, про вмерзший трон и семь карающих пастей.

Путь прямо выбирался как-то сам. Басмач осторожно шел по ровным квадратам мраморных плиток, наверняка привезенных с какой-нибудь Италии еще до Напасти.

«Интересно, а что же это за здание — местная администрация? Шибко дорохо-бохата. Частная клиника или бизнес-центр? Все может быть. Правда, откуда в селе на тыщу жителей с единственным предприятием, добывающим известку, такие излишества?»

Не все плитки были целые и чистые. Попадались с бурыми, едва затертыми пятнами, с почерневшими от набившейся грязи трещинами и швами-стыками. Вот только Басмач был вполне уверен, что это не грязь. Плитка перешла в красную, в потеках, ковровую дорожку. Бородач решил, что путь выбран верно, ведь каждый начальничек, едва поднявшийся выше уровня плинтуса, сразу же старается окружить себя какой-никакой роскошью, в соответствии со своими скудными представлениями об оной. Подтверждение не заставило себя ждать — стену украшала картина: свинорылые черти и римские легионеры сношались друг с другом, голая девка с рогами хлебала чего-то кровавое из чаши в форме черепа. Короче, сплошной Босх, объевшийся мухоморов.

Дверь в стене справа, обитая красным дерматином, скрипнув, отворилась. В коридор вышли двое — как Басмач догадался по рванине и клейму, рабы. Они тащили за ноги сплошной кровоподтек, когда-то бывший женщиной. Молодая? Пожалуй, меньше тридцати, и, судя по животу, рожавшая. Над ней издевались, прижигали, резали, кололи, душили и поджаривали. Живого места не было вообще!

Следом выплыл, утирая довольную, потную и красную, как из парилки, харю, сектант. Закрыв дверь на щеколду, он обернулся и заметил стоявшего Басмача.

— Что, брат, нравится? Моя работа, — горделиво выпятил вполне женскую грудь садист.

— Да-а, — протянул борода. — Чувствуется рука мастера. Не подскажешь, где я могу найти брата Иннокентия? Меня послал к нему келарь, а я недавно обращенный, не разбираюсь еще, что где.

— Ну, чего проще-то! — прошлепал губами сектант, крякнув и подтянув балахон на пузе. — Иди сейчас прямо, а потом направо. Вторая дверь.

Рабы к тому времени утащили труп к вестибюлю, до слуха донеслось гулкое и костяное.

Тук. Тук. Тук.

Они тащили ее за ноги, а голова отсчитывала каждым «тук» ступеньки, ведущие из основного коридора в холл, все три. Басмач давно понял, что постарел, так как стал сентиментальным. Труп? Подумаешь. Их было много в его прошлом, не меньше будет в будущем. Но труп замученной до смерти женщины не давал пройти мимо. Даже ради задания. Она могла оказаться так и не случившейся для него женой или ребенком, про которого не знал, — ведь святым Басмач не был. Трупы мужчин на войне — это нормально. Трупы женщин — нет.

Видать, что-то совсем нехорошее проявлялось на лице Басмача, раз хотевший было пройти мимо улыбавшийся сектант вдруг испуганно вскинул руки и прижался к стене. Обоюдоострый кинжал выпрыгнул из ножен сам, заняв место в правой руке.

Кинжалы, что исстари ковали на Кавказе, от маленького до почти сабельных размеров, делали широкими, обоюдоострыми, с плавно сужающимся к острию клинком и широким долом посредине. Рукоять тонкая и для непосвященного неудобная.

У любого иного ножа рукоять, как правило, в полный хват. У кинжала — лишь на три пальца. Зачем? Эти кинжалы не были рассчитаны, чтобы прорубать стальной латный панцирь. Кинжал — это жало, стилетто рассчитанный на умение фехтовальщика отбить вражеский выпад и найти заточенным острием брешь в кольчуге или просвет меж ламелей. Он всегда был колющим оружием и одновременно многофункциональным рабочим ножом. Рубящие сабли пришли с арабского Востока много позже.

Завидев сталь клинка, «монах» дернулся было заверещать, но жесткая пятерня тут же схватила его за челюсть. Басмач ударил острием в живот, вгоняя все сорок сантиметров в мочевой пузырь.

— Я очень надеюсь, суки, — цедил Басмач, глядя в полные ужаса глаза, — что, сдохнув, вы попадете именно к тому, кому поклоняетесь. — Медленно, чуть покручивая, он вытянул кинжал из раны и ударил выше, в живот, полный кишок. — А я буду о-очень способствовать вашей скорейшей с ним встрече.

Сектант, истекая кровью, сполз по стене. Тонко всхлипывая, он зажимал пухлыми ладошками рану на пузе. Басмач криво усмехнулся, скинул щеколду, подцепил сектанта за ногу и потащил по полу в комнату. А она оказалась именно тем, чем он и думал — пыточной. Дыба у стены, запах паленого мяса и волос, уйма инструмента — от ржавых садовых ножниц до противно никелированных, поблескивающих гранями хирургических молоточков, ланцетов, щипцов. В центре коптила еще горячая жаровня с вертелом человеческих размеров.

Басмач подтащил пытавшегося отползти сектанта к костру:

— Любишь боль, падла? Наслаждайся. Уплачено, — и швырнул его лицом в раскаленные угли, для верности наступив на затылок ногой.

Шипело, шкворчало и вопило недолго, ровно до того, как под грубой подошвой хрустнула шея. Комната явно пользовалась спросом, и сюда могли зайти и обнаружить труп. Басмач потянул мертвяка за ногу и, как мог, утрамбовал под шипастую «кровать» с кандалами для рук-ног и воротом с веревкой в изголовье. Выйдя из пыточной, он прикрыл дверь на щеколду, как было.

А в конце коридора тем временем вприпрыжку шла здоровенная оглобля в черно-красном бархатном балахоне. Дав поцеловать руку охраннику, задремавшему в нише, брат Иннокентий — а это, судя по описанию, был он — поскакал за угол.

Басмач поспешил следом, походя, не сбавляя шага, ткнул наметившегося снова задремать охранника под челюсть, смахнул кровь с кинжала и свернул направо. Он был зол, он сам был злом, пусть и с маленькой буквы, и то, что кипело в душе, требовало выхода. Островной наказал не убивать Иннокентия? Плевать!

Дверь, обитую черным бархатом, он выбил, пнул в спину стоявшего на коленях перед похабной картиной толстяка. Личных телохранителей, двух гладких, с подведенными глазами, бугаев, он убил быстро. Правый кинулся защищать хозяина и получил второй рот от ключицы до уха. Левый, успевший последовательно оценить, восхититься, а затем обосраться, схлопотал пулю в глаз из громко чихнувшего пистолета. Убегавшего на четвереньках Иннокентия Басмач догнал на пороге и от всей души наподдал ногой по ребрам. Схватил за висящую раздвоенную бороду и швырнул на труп охранника.

— Ну что, Кеша, поболтаем?!


Басмач правил надсадно тарахтящим движком, удерживая катерок ровно посередине Волги, помня слова Стерха о плавающих вдоль берега рыбомутах. Газовать сильно не приходилось, течение само несло в нужном направлении. Он посмотрел на часы. «Командирские», треснувшие стеклом, показали 13.20, выходило, что управился быстро. Но Басмач все еще был зол: ему пришлось бороться с собой. Убить свиномордого Кешу очень хотелось, но... раз согласился выполнить задание на условиях островных и только лишь передать «привет», значит, нельзя было нарушать слово.

Там, в аляповато обставленном кабинете с полированным столом и кожано-позолоченной мебелью, он едва сдержался, чтобы не свернуть хныкающему Иннокентию голову набок. Да-а, второе лицо в ордене сатанистов, как дошло до совсем реальных звездюлей, очень быстро все осознало и расклеилось. Станет ли этот боров лучше? Нет. Да и не нужно было это Басмачу, в исправление он не верил. А вот принцип «нет человека — нет проблемы» работал много надежней.

В этот раз обычный денежный заказ стал личным делом, и это было совсем нехорошо — как ни крути, поганенький звоночек. Басмач скрипнул зубами из-за бушующего внутри пламени и сплюнул за борт. Но задание он выполнил: напугал Кешу до усрачки. Теперь оставалось встретиться с заказчиком и получить остаток. В душе Басмач отчего-то искренне желал, чтобы островной просто взял и кинул.

Бородач доплыл до Красной Глинки, нашел на шумном токовище первого попавшегося калеку, клянчившего пульку на прокорм, и передал пятерку с нацарапанной просто и без выкрутасов двойной буквой «Х». «Безногий» внимательно посмотрел на Басмача:

— Чо передать?

— Скажи, что Басмач выполнил заказ и забил на сегодня, как можно быстрее, у «Скрябина».

Калека кивнул, вдруг отрастил обе ноги, подхватил свое тряпье и бросился бежать. Бородач не удивился чудесному исцелению, с армией стукачей по-настоящему безногого Хоря он уже был знаком.

Заказчик прибыл через час, ну, может, чуть раньше. Теперь уже не в бомжацком прикиде, а во вполне себе богатом пальто с воротником под каракуль. Тонкие золотые очки, под стать светлым пшеничным волосам, подчеркивали, что человек он в высшей степени деловой и состоятельный. Он стоял, улыбаясь, в окружении пятерых угрюмых охранников на внушительном и, возможно, бронированном катере.

— Сохатый, — протянул руку заказчик.

— Басмач, ага, — ответил на рукопожатие борода.

— Прогуляемся?

Они шли вдоль берега Волги, ленивые волны накатывали на песчаный бережок.

— Идиллия. Прям голубки на променаде. Долго гулять будем? — терпение Басмача таяло, а этот хлыщ совсем напрасно его испытывал.

— Как всегда, к делу? — усмехнулся Сохатый.

Басмач порылся в кармане плаща, выудил сверток, передал заказчику.

— Палец? — вопросительно покосился Сохатый.

— Только перстень, — вздохнул Басмач.

Сохатый развернул сверток, оказавшийся перчаткой из черного с красным бархата, в которой лежал кроваво-медный большой перстень в форме козлиной головы с черными глазами.

— Мерзость какая. Но дело сделано, — он махнул оставшимся у лодок охранникам.

Басмач внутренне напрягся, сжал в кармане РГД, ожидая подляны, но бугай нес блестящий на солнце низкий цинк.

— Как договаривались, и немного в качестве премии. За скорость. Время, как говорится, деньги.

— И сейчас мы их тратим, — буркнул Басмач недовольно, разочарованно разглядывая маркировку на еще советской, початой «консерве» — заказчик не кинул. — И что там за дело на мильен песо?

— Дело вот какое. В Мелекессе есть один человек, техник. Светлая голова — и очень мне нужный. Его необходимо выкрасть и доставить на Острова. Время идет буквально на часы.

— Сколько платишь, Сохатый?

— Даю карт-бланш, ваша цена: техникой водной-сухопутной, патронами, оружием. Топливом? Но быстро, и чтоб с головы волосок не упал. В дорогу укомплектуем всем, ну, в пределах разумного, конечно.

Басмач думал недолго, ему уже осточертело торчать в этих краях:

— Машину с полным баком, две бочки по полтиннику топлива, два полных цинка пятерки и чего еще вспомню, по мелочи.

— Ли-ихо, — протянул Сохатый.

— Машину сейчас. На ней и поеду в Димитровград, на ней же и привезу техника. А что по времени?

— Самое минимальное. Мой брат, Лось... ну, мы с ним не очень в ладах.

— Догадался, — буркнул Басмач. Эта рогато-парнокопытная семейка уже начала ему надоедать.

— Он знает об этой авантюре и уже нанял очень похожего на вас человека.

— Кого?

— Наемника. Уверен, весьма серьезного.

Нехорошие сомнения насчет случайной встречи на «Скрябине» царапали черепушку изнутри, в случайности Басмач вот нисколько не верил. И много ли похожих на него наемников?

— Ну, за снаряжением, думаю, лучше сразу с нами, так быстрее. Время.

— Да-да, конечно, — Басмач рассеянно огладил черную с проседью бороду судьба, видно, играла с ним в пятнашки, раз решила столкнуть с тем бородатым наглецом. — Только на «Скрябин» быстро загляну, мне там глаз задолжали...

Паскудно ухмыляясь, Басмач развернулся и, уверенно вминая тяжелыми ботинками волжский песок, направился прямо к дружелюбно выпроставшему «язык» трапа плавучему кабаку.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг