Швета Такрар

Дочь солнца

Посвящается колдовскому Сестринству Луны, которое сияет все ярче и становится все сильнее.


Родители Савитри Мехты назвали ее в честь света. В честь солнечного сияния, и золотых слитков, и всего золотого. Прежде всего в честь бога солнца Савитара, или Сурьи, чье благословение отметило Савитри в момент ее рождения: в груди она носила не бьющееся сердце, а шар ослепительно желтого света самого Сурьи.

Родители Савитри служили смотрителями музея в бывшем уединенном поместье раны[1], где было полно роскошных цветущих деревьев, фазанов, накликающих дождь, и даже имелось озеро с песчаными берегами, усыпанными сосновыми иглами. Именно туда они удалились вместе со своим необычным ребенком. Хотя они и их немногочисленные слуги старались прятать Савитри от глаз посторонних, случайные посетители замечали ее, когда она сворачивала за угол, одетая во все черное. Чанья чоли детского размера цвета оникса, платья в складку и маленькие бантики. Позднее, когда она выросла, она стала носить угольно-черные мини-платья, и в ее черных как смоль волосах появились пурпурные прядки. Черная одежда с красной, как кровь дракона, губной помадой на фоне очень смуглой кожи. Черная одежда с серебряными сережками-пуссетами в мочках ушей и такой же бинди[2] на лбу.

Черный, всегда черный цвет. Несомненно, взрослые посетители шептались год за годом — она в беде, она отчаялась, она нуждается в помощи. Иначе почему девочку постоянно тянет в темноту? Посетители ее возраста высказывались откровеннее и более жестоко:

— О, посмотрите, малышка-гот. Она просто хочет быть печальной. Ненормальная.

Год за годом ее родители со смехом отмахивались от подобных высказываний. Они напоминали ей, что если бы не черные одеяния, как бы она могла скрыть свое сияние? В ответ звенел веселый смех Савитри. Но когда она оказывалась одна в лесу, ее смех умолкал. Даже излучающее свет сердце не могло спасти от одиночества.

Она проводила дни вдали от безопасных туристических троп, пряталась под пологом ветвей, где однажды нашла беседку из лоз жимолости, всегда усыпанных цветами. Держа в руках десертную ложку и горшочек домашнего сиропа, она бродила там, все время прислушиваясь к жужжанию медоносных пчел.

Желто-черные, как и она, они будто рассказывали глубоко скрытые тайны тем, кто умел их слушать. Савитри умела. Так она узнала множество вещей, например, как хранить верность, чтобы приносить больше пользы; что небо меняет цвет, потому что его служанки постоянно меняют различные шелковые сари, которые оно носит; и самое лучшее — научилась петь.

Она пела своим родителям, меняющим оттенки небесам, самой себе. Она читала волшебные сказки, эпические поэмы и легенды и представляла себе, как играет в постановках на сцене, одетая в бархат. Но этого ей было мало. Ей очень хотелось иметь друга.

— Почему мое сердце такое пугливое? — спросила Савитри у пчел однажды в летний день. Теперь она была уже достаточно взрослой и понимала, что живет не как все, что у большинства людей есть друзья, которые разговаривают словами, и что большинство детей родители не изолируют от мира, считая его грубым и нетерпимым.

— Немногим в наши дни нравится магия, дочь солнца, — пчелы оставили на время осмотр лоз жимолости и закружились вокруг нее. — Ваше племя часто боится того, чего не понимает.

Миниатюрное солнце в груди Савитри заныло. Оно вспыхнуло, выбросив теплые золотые лучи из-под ворота и лямок ее черной блузки. Она скрестила руки, но свечение все равно просачивалось наружу.

Чувствуя ее отчаяние, пчелы собрались вокруг нее, образовав ореол. Они сообщили ей, что свое сердце она разделит с тем, кто сможет не только выдержать его свет, но даже будет отражать его обратно, на нее.

«Когда-нибудь, — шептали волшебные сказки, эпические поэмы и все легенды, — когда-нибудь такой человек появится».

— В золоте, — прибавила подслушивающая стрекоза. — В золоте и в серебре.

Не успела Савитри расспросить ее поподробнее, как она улетела прочь, как блик на сине-зеленом цветном стеклышке.


Шли годы, и колодец терпения Савитри пересох. Она устала: устала прятаться, устала познавать окружающий мир только с помощью кинофильмов, телепередач и обрывков разговоров туристов. Она мечтала праздновать дни рождения вместе с девочками-ровесницами, обмениваться с ними признаниями и одеждой, мечтала танцевать на сцене. Каково это было бы — петь, шагая по многолюдным, усыпанным лепестками слюды улицам города, и одеваться в черную одежду только по собственному выбору?

Она тосковала по человеку, который не испугался бы ее сияния. Она тосковала, тосковала... о, как она тосковала!

Даже сады с их беседками из жимолости и пчелами становились слишком тесными, слишком знакомыми — казалось, Савитри почти не могла дышать. Ее солнечное сердце грозило прорвать ее кожу и залить невыносимо ярким светом все поместье, если ничего не изменится. Никакое количество черного цвета, черного как смола, или как эбеновое дерево, не смогло бы подавить этот свет.

В ночь накануне своего семнадцатого дня рождения, когда ее тоска стала слишком сильной, чтобы от нее отмахнуться, она решила украдкой убежать из дома и создать для себя свой мир.

Когда родители уснули, Савитри уложила в маленькую сумку шаль, немного денег и баночку сиропа с ложкой. Небольшая часть особняка бывшего поместья раны сдавалась внаем приезжим историкам, но все комнаты, кроме одной, оставались незанятыми. Она убедилась, что гости, семья утомленных путешествием ученых с сыном-подростком, которого она видела только издалека, уютно устроились на ночь. Казалось все спали, только вечерний дежурный администратор сидел за своей стойкой в вестибюле, где под потолком жужжал древний вентилятор, заглушая стук его пальцев по клавиатуре. Придется воспользоваться черным ходом.

Но когда она подошла к выходу, то увидела, как за кем-то как раз закрылась дверь.

Кто бы это мог быть? Савитри задрожала, быстро прошептала молитву перед мраморной статуей бога Ганеши[3], разрушителя препятствий. Потом девушка на цыпочках вышла из дома.

Снаружи небо уже набросило сари из дымки и звезд, пчелы и стрекозы спали, а хор сверчков начал свою ночную серенаду. Кожа Савитри покрылась мурашками от охватившего ее восторга: она вышла из дома и могла следить в сумерках за незнакомцем. Конечно, ей не нужен был фонарь, чтобы идти в темноте, ведь ей стоило только расстегнуть пуговку у ворота.

Чувствуя себя очень смелой, она сняла с себя все, кроме короткого топа, завязала рубашку вокруг талии и побежала.

Поток солнечного света ослепил даже ее саму, поэтому она только через минуту заметила поверхность озера. На ней мигали звезды и плавали лебеди. Лебеди? Она никогда их здесь раньше не видела.

Лебеди мерцали в темноте, будто освещенные своим собственным внутренним светом. Высоко выгибая грациозные шеи, они образовали полукруг. Савитри подкралась ближе. Они пели!

А у кромки воды стоял на коленях мальчик и пристально смотрел на лебедей.

Савитри сначала его не заметила, потому что он сливался с ночью. Он даже носил ее кусочек — прекрасный черный шервани[4], отделанный серебром, оттеняющим теплую смуглую кожу его щек.

— Сатьяван, — пели лебеди, и их слова были подобны нежному дрожанию струн ситара. — Сатьяван, пойдем домой.

Сатьяван. Услышав это имя, Савитри перестала дышать. Ей не следовало открывать свой солнечный свет. Теперь в любую секунду он может обернуться и заметить ее.

В любую секунду. Это было глупо. Она должна бежать.

И все-таки она осталась на месте и рассматривала его, застыв в бесконечном предвкушении, а лебеди пели, мелодичными, колдовскими голосами, призывая его.

Сатьяван стянул тунику через голову и бросил ее на землю. Должно быть, Савитри ахнула, потому что в следующий миг он обернулся.

Мальчик из главного дома! Мальчик, который, как она считала, крепко спал у себя в комнате.

Их взгляды встретились, соединившись друг с другом, как загадка и отгадка.

Между ними открылась тропа, усыпанная драгоценными камнями. Там сияло будущее, карта, выложенная драгоценностями алмазной огранки, зелеными и пурпурными, оранжевыми и синими, и сплавленными обещанием. Она видела этого мальчика там, в том будущем, где она знала вкус его губ, облик его души. Он принадлежал ей, а она ему.

Кто он такой, этот мальчик с такими темными, почти черными глазами? Черными, как кайал[5]. Черными, как тайна. Почему он здесь? Ее сердце сверкнуло, осветив озеро и красивого мальчика, стоящего возле него.

— Сатьяван, — еще раз позвали лебеди. — Сатьяван, пойдем домой, — один из лебедей вспорхнул, вспыхнул, и там, где только что была птица, теперь по песку скользила апсара[6]. Прекрасное лицо небесной танцовщицы раздраженно хмурилось.

— Оставь нас, глупая девчонка. Это не для тебя.

— Что не для меня? — спросила Савитри, больше заинтригованная, чем оскорбленная. Даже потусторонняя, притягательная красота апсары не могла заставить ее оторвать взгляд от Сатьявана. Вместо ответа апсара сердито посмотрела на Сатьявана.

— Пойдем скорее. Мое терпение заканчивается, хватить играть.

Но Сатьяван улыбнулся Савитри.

— Твой свет, — сказал он.

Ее сердце стремительно забилось, посылая золотые лучи над озером, пока не стало светло как днем. Через несколько мгновений его обнаженная грудь тоже начала светиться — мягким серебристым светом, похожим на лунные лучи.

Она вспомнила пророчество крылатых созданий: когда придет время, она найдет того, кто отразит ее лучи и вернет их ей, и будут они золотыми и серебряными. Как будто луна умерила жар солнца и вернула его ласковой прохладой.

При свете одновременно луны, солнца и звезд на небе она увидела на его лице удивление, потом понимание.

Апсара схватила Сатьявана за плечи и встряхнула его.

— Глупец, я пытаюсь тебя освободить! — она повернула голову и умоляюще взглянула на Савитри. — Хватит! Время истекает, отпусти нас!

Сатьяван вырвался из ее рук.

— Погоди минутку, Рамбха.

— Ты не понимаешь! — закричала Рамбха. — Нет времени! — она резко махнула рукой в сторону других лебедей. — Поспеши, иначе твои братья и я должны будем улететь без тебя!

Лицо Сатьявана исказила гримаса отчаяния, ужаса и волнения, все эти чувства боролись в нем.

— Ты права, — наконец произнес он странно равнодушным голосом. На глазах Савитри он нырнул в озеро — и исчез в его темной глубине.

Ее любопытство переросло в панику, когда он не появился снова на поверхности. Прошла одна минута, две, затем три. Он тонет! Почему эта апсара просто сидит на берегу, спокойная, как озеро, которое его поглотило?

Савитри сбросила туфли, уронила сумку и бросилась вслед за Сатьяваном.

— Стой! — закричала апсара. — Этот мальчик — не мальчик, а девата[7], один из девяти божественных сыновей Чандры[8], нашего лунного повелителя. Один риши[9] наложил на них заклятие, и они должны были возродиться простыми смертными в семье, которая не сможет должным образом заботиться о них.

Но было уже слишком поздно. Савитри задержала дыхание и нырнула в озеро. Она плыла сквозь мутную воду по серебристому следу, пока не обнаружила висящее в воде тело Сатьявана. Слова апсары дошли до нее только после того, как она вынырнула на поверхность, крепко держа в объятиях Сатьявана.

Сама апсара нависла над водой, сжав руки в кулаки, ее божественная красота не стала менее соблазнительной от гнева.

— Я умоляла смягчить заклятие, — прошипела она, — и наконец мудрец уступил: по истечении семнадцати лет каждый девата может утонуть, и таким образом покинуть свое смертное тело и найти дорогу домой. Другие сейчас уже летят вместе с моими сестрами; и этот был готов присоединиться к ним, — злость, подобно свернувшейся в кольца змее, наполнила ее следующую фразу: — Пока ты все не испортила!

Остальные лебеди уже поднялись в облака, и теперь можно было видеть, что тени семи братьев-девата сидят на их гладких, покрытых перьями спинах. Они все вместе растворились в лунном свете.

— Я должна была вернуть его обратно, — каждое слово разъяренной апсары напоминало ядовитый шип. — Он не может существовать в этом мире слез и трагедии. Он проживет, возможно, год, и с каждым днем его страдания будут усиливаться, а потом он умрет. Надеюсь, ты довольна! — Апсара подняла обе руки, на них по всей длине выросли перья, и полностью превратившись в птицу, она взлетела.

Савитри вытащила мокрое тело Сатьявана на берег, где тепло ее солнечного сердца высушило их обоих. Вскоре он открыл глаза.

— Ты меня спасла.

В тот момент она забыла о своих мечтах выступать на сцене. Забыла о задуманном бегстве. Забыла обо всем, кроме того, что ее одиночество закончилось. Сын луны для дочери солнца. Несомненно, это не простое совпадение.

— Останься, — сказала Савитри, и это единственное слово было полно тоски, любопытства и удивления. Теперь она узнает вкус его губ, его душу. Она стала по ложечке вливать в него свой сироп из жимолости. — Ты не можешь умереть! Я тебе не позволю.

— Продолжай кормить меня этим, что бы это ни было, — согласился Сатьяван, дочиста вылизывая ложку, — и я останусь здесь навсегда!

Когда он посмотрел на нее, луна в его черных глазах осветила усыпанную драгоценными камнями тропинку, по которой им предстояло идти вместе.

Они провели остаток ночи, беседуя и передавая друг другу горшочек с сиропом, пока пальцы не стали их ложкой, и они кормили друг друга, облизывая пальцы. Они говорили о разных историях, о любимых фильмах, о моде. Они спорили и соглашались друг с другом, потом опять спорили, пока небо снова не сменило одежды, и тогда они поспешили обратно в поместье.

Оказалось, что Сатьяван ничего не помнит об апсарах, которые явились за ним и его братьями-девата, и даже о том, зачем он вообще пошел к озеру; он только знал, что Савитри, живущая в бывшем поместье раны, спасла его во время смертельно опасного ночного купания.

Однако Савитри ничего не забыла, — и уж конечно не забыла предостережения апсары, — но она об этом молчала. В конце концов, в ее распоряжении был год, чтобы найти ответ.

И чтобы понять этого мальчика, о котором говорило пророчество.


* * *


После того, как накрывали стол к завтраку, а после убирали посуду, Савитри вела Сатьявана в свое тайное убежище под деревом и читала ему волшебные сказки и сборники мифов с иллюстрациями. В ответ он читал ей наизусть непристойные баллады и смастерил для нее меч из веток. Наконец, когда даже адреналин, поддерживающий бодрствование заканчивался, они засыпали, свернувшись в клубок в объятиях друг друга; их головы покоились на подушках из мха, а охраняли их собирающие нектар пчелы, которые продолжали жужжать секреты тем, у кого есть уши, чтобы слышать.

Так прошла неделя. Уговорить родителей Сатьявана остаться еще на две недели было нетрудно. Когда его мрачное настроение сменилось ликованием, им не потребовалось другого довода. Когда они в конце концов уехали, то договорились, что Сатьяван останется погостить в поместье, при условии, что он будет здесь готовиться к выпускным экзаменам.

— Не знаю, что ты сделала, — сказала мать Сатьявана Савитри, — какую магию использовала, но я никогда еще не видела его таким счастливым.

Савитри только улыбнулась. «Я его выбрала», — подумала она. Именно это она сказала своим родителям.

Они переглянулись и нахмурились.

— Ты уверена, что поступила разумно? Этого чужака? Он понимает?..

— Да, — твердо ответила она. Она не сказала им, что, когда ей исполнится восемнадцать лет, невзирая ни на какие выпускные экзамены, они с Сатьяваном убегут в город, наденут золотые и серебряные одежды и будут петь, чтобы заработать на еду. Они уже начали готовить свое собственное шоу. Она не хотела думать о своем дне рождения — пока еще не пришло время думать об этом.

Так шли месяцы, они проводили их весело и приятно: с зажженными масляными фонариками, ранголи[10] всех цветов радуги, лакомствами, украшенными серебристыми листьями на фестивале Дипавали[11]; с подбрасыванием красок и шутками во время Холи[12]. Вечеринки, песни, пикники и марафоны фильмов ужасов занимали все остальное время. Савитри развешивала волшебные фонарики в их беседке, где они обменивались пахнущими жимолостью поцелуями, обсуждали философию и наслаждались ароматными легкими закусками, которые Сатьяван готовил на кухне.

— Я никогда не встречал никого, с кем мог бы разговаривать так, как с тобой, — с удивлением сказал он однажды в солнечный день, когда они сидели в беседке, держа в руках блокноты, и спорили, нужно ли добавить еще одну строчку к песне в их шоу, а пчелы жужжали над ними. — Это так весело! Это заставляет меня думать о том, во что я действительно верю, а не просто о том, во что я считал, что верю.

— Мне это тоже нравится, — призналась Савитри. — Но все равно, Химаншу[13] не нужна эта лишняя строчка, прости, — она теснее прижалась к боку Сатьявана.

— Нет, нужна. Если он ничего не скажет, покажется, будто ему безразлично, что Анджали его бросает.

— Нет, не нужна. Он потрясен тем, что она его покидает, поэтому потерял дар речи. Он не может говорить. Его сердце разрывается, — Савитри сморщила носик. — Это вызывает сострадание.

Сатьяван тоже сморщил нос.

— Дополнительная строчка. Позволь мне ее написать, и ты получишь в награду сольный номер Анджали.

— Прекрасно, — ответила Савитри и надула губки. Но сердце ее сияло, несмотря на ворчливый тон.

— Мне было так скучно до того, как ты появилась; ты даже не представляешь себе, — Сатьяван положил свой блокнот и погладил ее по голове. — Мне просто хотелось исчезнуть.

Чувство вины вонзилось в Савитри как острый клинок. Она должна открыть ему истинную причину того, почему он так себя чувствовал. Но что, если он уйдет, когда все узнает?

Она бы не вынесла одиночества, после того, как нашла его, ведь он стал человеком, который отражает ее свет! А еще его глупые шутки всегда заставляют ее смеяться, а ее родителей стонать и закатывать глаза. Его познания во всем, от средневекового способа сборки бананов до обычаев приготовления пищи в разных районах страны, поражали ее, а его интуитивное понимание музыки рождало внутри нее собственную мелодию.

Ведь ей до сих пор хотелось целовать Сатьявана под дождем, когда капли пропитывали их одежду и заставляли теснее прижиматься друг к другу. Хотелось вместе с ним гулять по тропинке в недавно открытой оранжерее поместья и выбирать любимых бабочек. Сыграть их уже придуманное шоу перед публикой, сияя, как солнце, и одновременно мерцая, как луна — быть волшебной, раскованной, без маски, чтобы весь мир ее увидел.

Да, она должна все ему рассказать. Она это понимала.

Вместо этого она смотрела на календарь и убеждала себя, что момент еще не настал.


Предостережение апсары так и не сбылось; месяц за месяцем Сатьяван оставался совершенно здоровым. Он даже продолжал заниматься, как обещал. Савитри никогда больше не видела Рамбху. Может быть, думала Савитри, она напрасно тревожилась.

Она начала расслабляться. Сосредоточилась на нескольких последних песнях для их шоу. Вспоминала о тропе, усыпанной драгоценными камнями.

Но однажды, пока Савитри резала лук для ланча, Сатьяван, напевая мелодию из неоконченной жалобной песни Анджали, вышел в сад, чтобы выкопать несколько морковок и срезать несколько веточек кинзы. На это у него должно было уйти несколько минут.

Когда он не вернулся, Савитри отложила нож, сполоснула руки и вышла, чтобы позвать его. Никто не отозвался на ее крик, а когда она добралась до сада, там было пусто.

На всякий случай она проверила беседку. Там роились пчелы, деловито собирая крохотные капельки нектара внутри каждого цветка жимолости. Сатьяван туда не заходил, сообщили они Савитри, но ей известно, что неподалеку выросло несколько кустов дикой сирени?

Сердце Савитри вспыхнуло от страха и боли. Небо разделяло ее чувства — оно оделось в серое, как тоскующие голуби, сари. Она поняла, куда именно он ушел. К озеру.

Она побежала изо всех сил, так быстро, как только могла, уверенная, что уже опоздала. Она молилась на бегу, ее ноги стучали по земле, она все бежала и бежала, и выбежала из деревьев на песчаный берег.

Она увидела его. Он задумчиво смотрел на воду, словно что-то искал. Его тоскливо склоненная голова, бледность его щек испугали ее больше всего. Даже его черная рубаха и штаны казались тусклыми на фоне угрюмого горизонта. Казалось, что он уже ушел, и вскоре его тело тоже исчезнет.

Солнце в ее вздымающейся груди почти обожгло ее при виде этой картины. Ей хотелось броситься к нему, оттащить его назад, увести домой, в поместье. Там его место! Он стоял так близко к воде, будто ждал сигнала. Возможно, трепета лебединого крыла, или падения одного-единственного перышка.

Зова его прежнего существования. Того, к которому она его не отпустила.

Савитри тогда почти позволила ему уйти. Почти.

И все же, она не жалела, что спасла его в ту ночь, и она отказывалась притворяться, что это не так. Медленным шагом, потихоньку, она подошла к нему и достала из кармана баночку с сиропом. Она забыла ложку, но окунула в сироп кончик пальца и провела им по его губам.

Потом отняла руку и стала ждать. Сатьяван машинально облизал губы. Его взгляд прояснился, и он удивленно улыбнулся:

— Савитри!

Ее охватило чувство облегчения, мощное, как приливная волна. Она прижалась к нему, чтобы поцеловать, чтобы напомнить ему о том, что он собирается оставить. Отвлечь его. Может ли поцелуй действительно снять заклятие? Может ли это сделать преданность?

— Я пришла за тобой. Мы уже почти закончили писать жалобную песнь Анджали.

Его глаза широко раскрылись, луна в его груди зажглась, запела вместе с ее солнцем.

— Что я здесь делаю? Нам надо писать песни! Придумывать танцевальные номера, — все еще держась за ее руку, он зашагал размашистым шагом. — Целые театры, полные зрителей надеются на нас!

— Не думаю, что у нас уже достаточно людей, чтобы заполнить театр, — рассмеялась Савитри. — Или хотя бы одно кресло.

На тот случай, если Рамбха наблюдала за ними, она произнесла одними губами:

— Ты его не получишь. Он предназначен мне.

Она от всей души надеялась, что это правда.


Через год после той ночи, когда Савитри в первый раз нашла Сатьявана вместе с превратившимися в лебедей апсарами, она проснулась на рассвете, чтобы нарвать розовых роз и лиловой сирени. Вернувшись на кухню, она оборвала с цветов горсть лепестков, потом сполоснула их и отложила в сторону.

Ей оставалось только нарезать фисташки, но Савитри позволила себе несколько мгновений просто посидеть в тишине. За окном небо надело свой самый свежий, самый яркий лазурный шелк, кое-где украшенный кружевом пушистых облаков.

Что-то внутри нее дало трещину, хрупкое, как яичная скорлупа — надежда. Сегодня ее первая годовщина с Сатьяваном. Это день накануне ее восемнадцатилетия, когда она должна будет сказать родителям, что уезжает в город вместе с Сатьяваном.

Даже Сатьяван еще не встал; он устроил себе день, свободный от занятий. Савитри приветствовала солнце, в честь которого ее назвали, потом принялась украшать расмалай, который приготовила накануне. Диски сладкого сыра в густом кардамоновом молоке стали чудесно мягкими. Довольная, она положила две порции на хрустальные тарелки и украсила обе порции нарезанными фисташками и душистыми цветочными лепестками.

Рамбха говорила, что Сатьяван не проживет и года. Савитри докажет, что она ошибалась.

К тому моменту, когда он пришел с мокрыми после душа волосами, она накрыла стол для завтрака на патио.

— Что все это значит? — спросил он, глядя на тарелки, украшенные по краям оставшимися цветками.

Савитри обняла его, наслаждаясь его свежим запахом, его теплом.

— Прошел год с момента нашей встречи. Я решила, что мы могли бы это отметить. Комедии, видеоигры, пазлы, караоке! О, и закончим нашу последнюю песню.

— Похоже, ты распланировала весь день! — он поцеловал ее в щеку, потом сжал ее руки. — Савитри, я давно собирался тебе кое-что сказать: я тебе всем обязан за то, что ты меня спасла. Всем, — он содрогнулся. — Я до сих пор не знаю, что со мной случилось в ту ночь.

— Я все равно собиралась поплавать, — поддразнила его Савитри. Ей не хотелось признаваться, что она почувствовала укол вины. — Давай, ешь!

Они начали есть, и Сатьяван поднес к носу цветок сирени. Когда он сделал вдох, из глубины цветка вынырнула пчела и ужалила его в ямку под подбородком.

— Ой!

— Пчела! — в ужасе закричала Савитри.

Она бегом обогнула стол и упала на колени возле Сатьявана, который уже начал задыхаться.

— Почему? Вы сказали, что я найду того, кто будет отражать мой свет!

— И ты его нашла, но никто не говорил тебе, как долго это продлится, — сказала первая пчела и взлетела. Ее жало осталось в теле Сатьявана и продолжало впрыскивать яд. Импульсы серебряного света вырывались из его торса, Савитри прижималась к нему. Она не могла его потерять. Не хотела потерять.

Мгновения летели одно за другим. В тот момент, когда она уже решила бежать за помощью, раздался чей-то голос.

— Я же тебе говорила, чтобы ты его отпустила, — произнесла Рамбха, хоть и не слишком настойчиво. На ней было сари в розовых и лиловых тонах тех цветов, которые сегодня нарвала Савитри. — Я бы избавила тебя от этого.

— Но... но тут нет воды. Он все еще здесь, — настаивала Савитри. Она прижала обмякшее тело Сатьявана к груди. Слабеющие вспышки его лунного сердца сливались с золотыми лучами ее солнечного сердца. — Видишь?

Но она понимала, что он вот-вот умрет, иначе Рамбхи здесь не было бы.

— Все равно, — Рамбха склонила голову к плечу и слушала. — Вот. Он сделал последний вдох.

Савитри одновременно почувствовала и увидела, как перестало биться сердце Сатьявана. Его свет погас. Ее руки разжались, и она не сопротивлялась, когда Рамбха извлекла тень Сатьявана из его тела.

— Будь довольна, — бросила Рамбха через плечо. — Ты наслаждалась его обществом гораздо дольше, чем ему было отведено в этом мире. Порадуйся за него, ведь заклятие наконец снято, и он снова займет свое место при лунном дворе.

«Одна», — подумала Савитри, и солнечное сердце сжалось у нее в груди. Несмотря на весь солнечный свет внутри нее, весь жар, она тоже становилась темной и холодной. Она отодвинула тарелку Сатьявана и нежно опустила его голову на стол. Она обхватила себя руками, но как сильно она ни обнимала себя, не получалось ничего похожего на любовные объятия.

Бороться не было смысла. Она не могла еще раз спасти его. Она даже не предоставила ему выбора в тот, первый раз.

Чувство вины жгло ее, как пчелиный яд. Может, она заслужила одиночество. Он дважды пытался уйти, и оба раза она его останавливала.

Она соскользнула со стула на землю. Когда она закрыла глаза, что-то блеснуло. Тропинка, усыпанная драгоценными камнями! Она должна была исчезнуть со смертью Сатьявана, но все-таки продолжала простираться перед ней. Она видела себя стоящей на сцене в одиночестве. Она видела себя в беседке, одетой во все черное, закутанной в одеяла и окруженной книгами. Она видела себя вместе с другими людьми, которых не выбирала или выбрала.

Ей нужен был Сатьяван, но он тоже заслужил возможность сделать свой выбор.

— Погоди! — крикнула Савитри, открывая глаза и бросаясь бежать вслед за Рамбхой и тенью Сатьявана. Когда она пробегала мимо беседки, ее окружил хоровод пчел. «Никто не говорил тебе, как долго это продлится», — повторили они снова, и на этот раз она поняла, что они имеют в виду. Это не судьба, а еще один выбор.

Она догнала Рамбху на берегу озера.

— Погоди! Отпусти его.

Изящное лицо Рамбхи озарило выражение веселого удивления.

— Твоя решимость и безрассудная вера, будто ты можешь на что-то повлиять, мне нравится. За это я исполню твое желание. Проси, что хочешь, кроме жизни Сатьявана, и это будет твоим.

— Подари мне... — Савитри подумала. — Подари моим родителям утешение, когда я их покину. Подари им покой и уверенность в том, что с какими бы трудностями я ни боролась, со мной все будет хорошо. Пусть они поймут, что мне больше не надо прятаться.

Рамбха щелкнула своими тонкими пальцами. Крошечные колокольчики на ее кольцах нежно зазвенели.

— Большинство людей выбрали бы богатство и славу. Но дело сделано. Теперь уходи, смертное дитя. Возвращайся к своей жизни и оставь нам наши заботы, — она шагнула в прозрачную воду, которая почему-то не проникала сквозь ткань ее сари.

Савитри без колебаний тоже вошла в воду. Хотя ее бы нисколько не удивило, если бы Рамбха приняла свой образ лебедя и плыла до тех пор, пока Савитри не выбьется из сил и не сможет больше плыть, и позволила бы ей утонуть.

Они по пояс вошли в теплую и спокойную воду, и только тогда Рамбха повернулась к ней.

— О, да ты настырная, правда? И все же я считаю, что такая преданность заслуживает награды. Проси, что хочешь, кроме жизни Сатьявана, и оно будет твоим, а потом ты должна уйти. Я тебе не нянька.

— Позволь ему помнить все, что произошло. Все.

— Даже если он будет винить тебя?

Савитри кивнула.

Взгляд Сатьявана, только что ничего не выражающий и далекий, теперь стал ясным и наполнился пониманием.

— Ты меня здесь удерживала, — произнес он. — Потому что я тебе подходил, и ты не хотела быть одна.

Савитри высоко держала голову.

— Да.

Что бы теперь ни случилось, по крайней мере, он все знает.

Сатьяван ничего не сказал. Она не могла понять, о чем он думает. И на душе у нее стало грустно. Она питала слишком большие надежды. Было слишком самонадеянно воображать, будто он обрадуется, что она скрывала от него его истинную сущность и этим вынудила его сделать такой выбор — задержаться на целый год дольше, чем необходимо.

И все-таки она не отвела взгляд.

Рамбха взяла Сатьявана за руку и продолжала плыть. Теперь Савитри видела полукруг из лебедей. Она должна последовать совету Рамбхи и вернуться домой. Она это понимала.

Вместо этого она бросилась в воду вслед за Рамбхой. Вслед за Сатьяваном, который оглянулся с непроницаемым выражением лица.

Дно под ее ногами давно исчезло, а Савитри все плыла и плыла. Силы ее уже иссякли, но над ней сновали пчелы, жужжанием подбадривали ее. И Сатьяван не приказывал ей уйти.

Рамбха остановилась у самого полукруга лебедей.

— Ты надоедливое существо, — сказала она. — Ты меня развлекла, но теперь начинаешь раздражать. Назови твое последнее желание и плыви домой. Прошли все сроки, когда мы должны были сделать то же самое. И я повторяю: ты можешь просить все что угодно, кроме жизни Сатьявана.

Лебеди захлопали крыльями, явно проявляя нетерпение, требуя, чтобы Савитри поторопилась. Ей нужно было увидеть знак.

Она смотрела в черные глаза Сатьявана, пытаясь взглядом спросить, чего он хочет и испытывает ли еще к ней какие-то чувства. Вспоминает ли он их поцелуи под ветвями беседки с восторгом или с гневом. Хочет ли по-прежнему, чтобы они шли вместе по усыпанной драгоценностями тропе, связанные обещанием.

Он нахмурился и отвел глаза.

«Нет, — подумала она. — Нет, пожалуйста!» — она не может его потерять. Только не сейчас.

— Назови свое желание, — приказала Рамбха, — или все проиграешь.

Прошла минута, и Савитри охватило отчаяние: она не сможет долго продержаться на воде. И все же она ждала. «Я знаю, что ты меня слышишь».

И в тот момент, когда она опустила голову, сдаваясь, Сатьяван обернулся. Его лицо смягчилось, он показал на свое сердце, потом на ее сердце. Когда он улыбнулся, его лунное сердце ярко вспыхнуло серебряным светом.

— Обещай мне, что наше шоу, когда оно будет готово, будет иметь успех. Я так старательно работала над моими песнями, — сказала Савитри, ее усталые мышцы расслабились, и только вода озера поддерживала ее.

— Согласна, — ответила Рамбха. — А теперь пойдем, Сатьяван. Твой отец ждет.

— Но Сатьяван так и не закончил писать жалобную песнь Анджали, — Савитри широко улыбнулась, ее радость будто покрыла все золотой патиной. — Как наше незавершенное шоу может быть успешным, если его не будет здесь и он не сможет ее дописать?

Рамбха широко открыла глаза. Потом она запрокинула голову и расхохоталась.

— Полагаю, не может. Сатьяван? Что скажешь?

Серебристая душа Сатьявана двинулась туда, где на поверхности воды покачивалась Савитри.

— Я выбираю ее.

— Так получи его обратно, смертная девочка, — Рамбха кивнула ему. — Но, Сатьяван, ты понимаешь, что тебе самому предстоит объяснять твое отсутствие повелителю Чандре.

Лебеди и Рамбха исчезли, и внезапно Савитри и Сатьяван очутились на берегу озера. Они сидели, обнявшись, и закупоренная баночка с сиропом из жимолости стояла у их ног.


На следующий вечер, в день рождения Савитри, они с Сатьяваном сплели из лоз жимолости короны, одолжили машину ее родителей и поехали в город, в ночной клуб. Там, одетые в золото и серебро, среди броских декораций и под горловое пение нанятых вокалистов — и дав щедрую взятку менеджеру клуба, — они завладели сценой и пели проникновенными голосами песни о секретах пчел и о прелестных лебедях. Ее голос сверкал, как алмазная пыль, а его голос тек плавно, как рассеивающийся дым, и они околдовали слушателей, как до этого околдовали друг друга.

Когда они спустились в залитую синим светом толпу, встреченные приветственными криками, перед тем, как Савитри снова ощутила вкус и прикосновение губ Сатьявана, перед тем, как она запустила пальцы в его волосы и забыла обо всех, кто окружал их в клубе, ей показалось, что она заметила среди зрителей Рамбху.

Затем его руки легли на ее бедра, а его губы нашли ее рот, и все остальное исчезло, так как солнце устремилось к луне.


-----

[1] Исторический титул правителя раджпутов в Северной Индии.

[2] В индуизме – знак правды, цветная точка, которую индианки рисуют в центре лба, так называемый «третий глаз».

[3] Ганеша – индуистский бог мудрости, благополучия и изобилия. Считается, что он убирает препятствия с пути нуждающихся в этом.

[4] Длинное мужское полупальто или пиджак, одежда в странах Южной Азии.

[5] Кайал – контурный мягкий косметический карандаш для подводки глаз, в традиционный состав которого входят натуральная сажа или измельченные минералы и антисептические вещества растительного происхождения.

[6] Апсара – в индуистской мифологии небесная танцовщица, полубогиня, вечно юная и прекрасная.

[7] Девата – божество.

[8] Чандра – в индуизме бог луны.

[9] Риши – святой или мудрец.

[10] Ранголи – орнаменты на полу или на земле из крашеных зерен риса, песка и т. п.

[11] Дипавали или Дивали – главный индийский и индуистский праздник, «Фестиваль Огней».

[12] Холи – индийский фестиваль весны.

[13] Химаншу – распространенное индийское мужское имя.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг