Сона Чарайпотра

Под несчастливой звездой

Я знала, что мне не следовало приходить сюда.

Пакгауз битком набит потными телами. Глухая пульсирующая музыка, дробь живого дхола[1], оттеняющие мелодию басы и пьянящее, едкое глубинное течение мелодии по выбору диджея; фривольные мелодии в духе Пенджаба девяностых годов. Классика намного лучше. Я слушала ее недавно вместе с Ма, чтобы она могла «показать мне», как обычно, покачивая бедрами в шальварах и камизе[2] и тихо напевая при этом. Это был вариант музыки для поклонников хауса[3], звуки синтезатора перекрывали сбой ритма, который кажется случайным. Но толпе это нравится. Большинство одето в традиционную белую одежду, сейчас обсыпанную порошками всех цветов радуги в честь праздника Холи[4], точно как в тех старых фильмах Болливуда, которые Ма заставляет нас смотреть. Пригоршни красного, зеленого, цвета фуксии, оранжевого, пурпурного порошка летели, весело подброшенные в воздух; шла любезная Кришне война цветов с непристойным подтекстом. Вдалеке от внимательных глаз родителей гибкие, юные, смуглые тела сталкивались и терлись друг о друга в вызванном бхангом[5] ступоре, а влияние алкоголя превращало танец массы людей в медленное, сексуальное покачивание, под веселый ритм барабанного боя.

Так что — не моя сцена.

Мне не следовало тут находиться. И Ма просто взбесилась бы, если бы узнала.

Я дрожу, несмотря на удушающую жару, плотнее кутаюсь в жакет из денима, стараюсь скрыть гусиную кожу на моем обнаженном животе. Было не по сезону тепло для марта — из-за изменения климата, — но мне определенно не следовало надевать эту крохотную чоли[6], несмотря на то, что темно-бирюзовая, обшитая зеркалами юбка-ленга[7] идеально развевается, когда я кружусь по танцевальной площадке. Среди этого коричнево-белого вихря я выделяюсь, словно павлин на индийском шоссе, одинокий и растерянный. Моя лучшая подруга Лила настаивала, что старомодный раджастанский[8] узор на старой маминой ленге-«варёнке» — вынутой из того сундука, который, как она думает, по-прежнему заперт на чердаке, — «точно как в девяностые». Но когда она помогла мне зашнуровать блузку на корсете, и золотистые ленты крест-накрест опутали мою обнаженную спину, подобно извивающимся змеям-нагини, она ахнула.

Я видела фотографии потрясающей Ма — или Амриты, как, по ее словам, ее тогда называли подруги, — в этой самой ленге, когда ей было шестнадцать. Она смеется, кружится, танцует, и у нее такие лукавые, манящие, карие глаза, такие пьянящие, такие соблазнительные. Я просто должна была проверить, смогу ли я быть такой же, перенять у нее хотя бы часть этой энергии. Если бы я могла натянуть ее кожу, всего на одну ночь, может, кто-нибудь заметил бы и меня тоже. Хоть один раз. Разве не каждая девушка имеет на это право?

Но Ма убила бы меня, если бы узнала. Потому что добродетельные индийские девушки послушные. А я — настоящая добродетельная индийская девушка.

— Видишь, Тара, я тебе говорила, что этот диджей клевый, — говорит Лила. Она запустила пальцы в свои густые, темные, волнистые волосы, и ее тело уже в трансе, во власти музыки. Через несколько секунд ее уже окружает пульсирующая толпа, воздух плотный от пряного одеколона и липкого пота. Лила беззаботно отдается ритму, позволяет изгибам своего тела ласкать незнакомцев с непринужденной фамильярностью. Я пытаюсь делать то же самое, выкроить чуточку пространства для себя среди колеблющейся массы, стараюсь наслаждаться своей развевающейся юбкой так, как представляла себе всего несколько часов назад. Я поднимаю вверх руки, трясу бедрами и освобождаю волосы от заколок, позволяю им тяжелым водопадом струиться по спине подобно откинутой вуали. Музыка пропускает такт, меняется, и инициативу перехватывает новый, пульсирующий бас. Толпа вопит, громко и радостно, но в этой наркотической смеси голосов есть нечто печальное, и это вынуждает меня на секунду резко остановиться. Жестяное сопрано призывает давно потерянного возлюбленного; женщина говорит ему, что плач ночных птиц и звон ее браслетов не позволяет ей погрузиться в такой необходимый сон. Лила хватает меня за руки, втягивает в общий ритм, и я отдаюсь ему, музыка заставляет мои ступни и бедра совершать непривычные движения. Затем чья-то рука обвивает мою тонкую талию, властная, незнакомая, — будто по привычке.

— Эй! — я повернулась в сторону схвативших меня рук, почти ожидая увидеть Райана, но это последнее место, где он мог находиться. Какой-то парень — высокий, смуглый, определенно не Райан — возвышается надо мной, с надеждой улыбается, будто хочет, чтобы ему подарили поцелуй. Или по крайней мере улыбку. Но он не получит ни того, ни другого.

— Руки прочь, — говорю я и отталкиваю его, а слова «хочешь потанцевать» повисают в воздухе.

— Прости, — заикаясь, произносит он, и мне кажется, что я слышу стук его сердца, даже сквозь грохот музыки. — Я подумал... мне показалось, что я знаю тебя.

Он длинный и худой, мускулы выделяются под его тесно облегающей белой куртой[9], у него коротко стриженные черные волосы и твердый, гладко выбритый подбородок. Его глаза, возможно, единственная его интересная особенность: темные, почти черные, вспышки огней стробоскопа отражаются от них, как искры фейерверка. Они бы великолепно смотрелись, если бы их чуть-чуть тронуть подводкой для глаз, думаю я и смеюсь, что заставляет его снова улыбнуться, в уголках его глаз собираются морщинки, так что они почти закрываются. Это мило. Он полная противоположность тому типу, который Лила назвала бы моим: неряшливому, костлявому и немного грязному. Хотя у меня был всего один парень, но подруга была бы права: этот парень слишком уж чистый для меня.

Но потом я заметила татуировку — какое-то слово на пенджабском, тянущееся через его правое запястье. Прежде, чем я осознала, что происходит, я протянула руку, схватила его за руку и притянула ближе к себе, чтобы прочитать. Слово «Сони» написано на языке гурмукхи[10], который я знаю только потому, что Ма настояла, чтобы я в детстве по воскресеньям ходила в класс, где изучают письменность гурмукхи в школе при гурдваре[11]. «Драгоценная». Так мама иногда меня ласково называет. Парень прижимает свою ладонь к моей, и, несмотря на то, что все логичные мысли в моей голове говорят мне, что надо шевелиться, бежать, сейчас же уходить, я не могу отвести взгляд.

— Сони, — произносит он, и я опять дрожу, несмотря на пьянящую атмосферу, жар тысяч перегретых тел, на жаркий ритм барабанов. Своей другой ладонью он втирает щепотку ярко-синего порошка в мое лицо, потом смеется. — Я знал, что это ты.

Я снова беру себя в руки и отнимаю свою ладонь.

— Мне надо идти, — говорю я и бросаюсь бежать. Лиле придется самой найти дорогу домой, думаю я, на мгновение оглядываясь назад на танцпол. Но я ее не вижу. И его не вижу. Может быть, он был плодом моего воображения.

Я иду в бар и залпом выпиваю бокал лимонада, колючие лимонные пузырьки меня охлаждают. Но голова все равно медленно соображает, и мне кажется, что в лимонад добавили водку. Или бханг. Когда я перевожу дух, он снова рядом.

— Прости, Сони. Я не хотел тебя испугать. Я просто знал.

Его рука опять тянется к моей, но я слишком быстро выбегаю за дверь на стоянку для автомобилей. Меня тут же обдает волна холодного воздуха, и я опять жалею, что надела такую коротенькую чоли. Мне надо дойти до машины и выбираться отсюда, и поскорее.

Я шагаю, держа в руке ключи, мои каблуки цокают по бетону. Теперь музыка звучит вдалеке, и ночь тихая. Мы поздно приехали сюда, поэтому поставили машину на две стоянки дальше, и уличные фонари мигают, напоминая мне свет в его глазах. Я все еще чувствую на себе их взгляд, впитывающий каждый дюйм. Он видит меня, но не совсем меня: вихрь бирюзового шелка, обнаженную кожу на моем животе, вырез чоли и блеск кусочков зеркал на юбке. Очарование чего-то чужого и соблазнительного, и это точно не я.

Я сворачиваю за угол к парковке, и он опять там; он запустил пальцы в свои темные, жесткие волосы, и робкая улыбка — попалась! — медленно расплывается по его лицу. Что-то блестит у него на ладони, знакомое и незнакомое одновременно.

— Ты это уронила, — говорит он, задыхаясь. Голос у него более низкий, чем я думала, кора дерева и соты. Он поднимает вверх этот предмет, снова улыбается, и в его черных глазах отражается блеск золота, лежащего на ладони.

— Я ничего не роняла, — возражаю я и иду прочь, но он подходит ближе, его длинные смуглые пальцы касаются моей обнаженной кожи. Мое тело обжигает огонь, внезапный и манящий.

— Погоди, послушай, — говорит он, стоя всего в нескольких дюймах от меня. — Разве ты его не узнаёшь? — он берет мою руку в свои и кладет этот предмет в мою открытую ладонь. Он тяжелый и причудливый, на нем сотни крохотных золотых колокольчиков, я не могу их сосчитать. Браслет? Нет. Пайал, ножной браслет. Ну, во всяком случае, один из пары. Никогда не видела такого раньше, несмотря на то, что у Ма в магазине десятки разновидностей таких браслетов. Обычно их делают из серебра — золото на ногах оскорбило бы богов, конечно. Колокольчики звенят при каждом движении, будто подтверждая, что это чистое золото, а не какая-то недорогая подделка, позолоченная дешевка.

— Ты ошибаешься, — говорю я. — Он не мой. — Хотя в глубине души мне очень хочется почувствовать тяжесть колокольчиков на своей обнаженной коже, увидеть, как они качаются при каждом движении.

— Но он твой, — настаивает он. — Я сделал его для тебя.

— Тара? — голос Лилы зовет меня, он звучит совсем близко. — Почему ты... эй! — она переводит взгляд с меня на парня и обратно. Его рука все еще вытянута, на его ладони лежит пайал, изящный и соблазнительный, у него на лице смущение и надежда. — Думаю, нам надо ехать, — она берет у меня из руки ключи, мягко продевает свою руку в мою, потом ведет меня прочь. — Уже поздно.

Мы не останавливаемся, чтобы посмотреть, ушел ли незнакомец прочь.

Мы сидим несколько минут, молча, в моей машине, включив отопление, на телефоне Лилы звучит та же самая навязчивая песня, что и раньше.

— Кто он? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Он все время называет меня Сони. Он, видимо, принял меня за другую девушку, — и на мгновение мне хочется стать той, другой.


Мы с Лилой решили заскочить в «Часку» перекусить перед тем, как ехать домой. Конечно, там полно народа, потому что только что вышел новый фильм с Шахрух Ханом[12]. А просмотр такого кино — это именно то, чем занимаются смуглые люди (ну, во всяком случае, в Маленькой Индии в самом центре Джерси) в субботу вечером.

— Как тебе, понравилось? — спрашивает Лила у нашего обычного официанта Шанкара, который уже знает, что нам надо принести две порции чолы бхатуры[13] с добавочными маринованными луковками. — Он становится слишком старым, чтобы сниматься в таком дерьме.

— Не-е, он хорошо выглядит, — возражает Шанкар, который явно ценит Шахруха больше нее. — Он снова вернулся в то тело из фильма «Ом Шанти Ом», потому что Ранбир у него на хвосте? Я тоже не прочь быть у него на хвосте, а?

Мы с Лилой заходимся от хохота, а Шанкар приносит наш заказ. Мы макаем горячие, хрустящие и мягкие кусочки жареной лепешки в сочный нут с карри, я накладываю горку луковок на маленький черпачок, сделанный из хлеба. Потом еще одна компания вваливается в и так уже битком набитое помещение, и я чувствую его раньше, чем вижу. Того парня из клуба.

— Привет, Ник, — говорит Шанкар, он явно рад видеть этого парня. — Чола бхатура, одну порцию?

— Привет, Шанкар, — отвечает парень, приятельски хлопая его по спине. — Сегодня здесь людно, а? — он выдвигает пустой стул возле нашего стола, пристально глядя на меня сверху вниз. — Не возражаете, если я ненадолго присоединюсь к вам?

Лила встает.

— Вообще-то возражаем, — она уже собирается жестом отстранить Ника, когда я хватаю ее за руку.

— Не надо поднимать шум, — говорю я. Он садится, у него на лице опять появляется эта улыбка, от которой во все стороны от глаз расходятся морщинки.

Лила встает.

— Ну, тогда я схожу за чеком, — она в ярости бежит к кассе, а я сердито смотрю ей вслед.

— Я не очень ей нравлюсь, правда? — говорит Ник, на его губах играет насмешливая улыбка. Шанкар ставит на стол еще одну дымящуюся тарелку чолы бхатуры, и хлеб такой обжигающе горячий, такой круглый и соблазнительный, что я не могу удержаться и отщипываю кусочек, хоть он и не мой. — Он никуда не делся, да?

— Что? — спрашиваю я, мой рот набит рыбой чанна в пряной подливке.

— Твой аппетит. Я всегда говорил: «Тид э ки това»?

На мгновение я удивилась.

— Что это значит?

— У тебя желудок или колодец? — отвечает он, его руки тянутся к хлебу точно так же, как мои. Он макает и зачерпывает, накладывает сверху луковки, как и я. — Может быть, в переводе это выражение что-то теряет.

Я несколько мгновений смотрю, как он ест — неаккуратно, откусывая большие куски, как мальчишка из деревни в Пенджабе.

— Моя мама тоже иногда мне так говорила. Когда я была маленькая.

— «Тид э ки това»? — он смеется. — Я не удивлен.

Тут появляется Шанкар, с настороженным видом и с промасленным пакетом.

— Лила ждет тебя в машине, она просила это тебе сказать, — серьезно говорит он.

Ник опять улыбается мне, но понимает намек.

— Ладно, ну, как я понимаю, это значит, что ты должна идти, — он опять макает хлеб в чолу. — Или ты можешь остаться.

Во мне вспыхивает раздражение. Почему она хочет все мне испортить? Но я все равно поднимаюсь.

— Нет, я должна идти, — говорю я и беру у Шанкара пакет.

Но когда я шагаю прочь, мне почему-то хочется остаться.


Воскресное оживление уже спадает к тому времени, когда заканчивается время ланча. Я умираю с голоду, и мне надо провести еще массу исследований для моей научной работы, но я обещала Ма, что останусь до четырех. Я тихонько подпеваю болливудской песне, звучащей на моем телефоне, — это та самая жалобная песенка, которую я все время включаю после той ночи, неделю назад. Не могу выбросить ее из головы.

Я вскрываю пакет чоны чор гарам[14] и жую пряные, хрустящие кусочки. Они соленые и кислые, от них щиплет язык. Я тщательно вытираю прилавок, чтобы не осталось никаких крошек.

Ма терпеть не может, когда я ем в магазине. Все здесь идеально чистое: сверкающие стеклянные витрины, полные самых элегантных — и дорогих — украшений Маленькой Индии. Все ручной работы, сделанные мастерами нашего филиала в Раджури-Гарден[15], в Дели. Папа каждый месяц летает туда и обратно, организует доставку, а Ма управляет делами — слишком увлеченно, если хотите знать мое мнение, — здесь, в Джерси, под бдительным присмотром моих дядей, Камаля и Сунила. Это ее братья, они открыли этот магазин почти двадцать лет назад. Сейчас они почти не принимают участия в делах, а считают деньги в задней комнате, пока Ма вертится и обслуживает покупателей в самом магазине. У нее есть этот дар, она незаметно подводит вас к правильному выбору так ловко и быстро, что вы даже не чувствуете, что она что-то вам продает. Все дело в сиянии ее глаз и изгибе губ, когда она вот так улыбается, ямочки на ее щеках и подбородке такие милые, что покупатели поддаются очарованию и достают бумажники.

Я смотрю в зеркало на прилавке, приложив маленькое жемчужное ожерелье к шее, и смотрю на свое собственное лицо, точную копию ее лица, за исключением темно-карих глаз. Мои глаза имеют более стандартный ореховый цвет, и они становятся темно-карими только при определенном освещении, как сейчас. В моих глазах не хватает озорства — его подавили правила, ограничения и мамино убеждение, что я всегда должна поступать правильно. Это заставляет меня делать именно то, что неправильно. Мои мысли возвращаются к нему, к парню из той ночи, и я спрашиваю себя, не была ли я слишком осторожной, слишком осмотрительной. Почему я не позволила сердцу забиться чуть-чуть быстрее, хоть один раз?

— Снова эта песня! — говорит Ма, выходя из задней комнаты. От неожиданности я роняю ожерелье, и оно со звоном падает на стеклянную витрину. Она грозит мне длинным, тонким пальцем. — Сделай погромче.

Мои дяди пригрозили выгнать меня из магазина, если я буду такое слушать, но Ма говорит, что эта песня трогает ее душу всякий раз, когда она ее слышит.

— Та бедная девушка, — говорит Ма, напевая то одно слово, то другое, и ее бедра непроизвольно покачиваются. — Ее выдали замуж за иностранца, и она оплакивает свою давно утраченную любовь. Они всегда считали ее злодейкой, эту Сахибу.

— А разве это не так? — спрашиваю я. — Я имею в виду, что она предала свою единственную настоящую любовь.

— Она разрывалась, — отвечает Ма. Она смотрит в зеркало, но видит там мое отражение, тонкие морщинки на нем разглажены, и годы ускользают, как временно потерянный ножной браслет. — Ей пришлось выбирать между Мирзой и ее семьей, а в те дни было не так, как сейчас, когда ты просто убегаешь, когда поманит возможность завести шуры-муры. А тогда считали, что если ты покинула свою семью, то ты покинула всех — весь мир, какой ты знала.

— Да, — говорю я с улыбкой. — Но это была такая любовь, которая навсегда делала тебя бессмертной.

— Очень мало людей встречают действительно настоящую любовь, — что-то настораживает меня в том, как она это произносит... так тихо, так отстраненно, словно Ма обращается к себе самой, а не ко мне. Будто она знает, каково это — чувствовать такую любовь, такую потерю.

— Тогда, наверное, за такую любовь стоит бороться, правда?

— Ты не знаешь, Бебо, что сделаешь, — внезапно в словах мамы слышится скрытый гнев. — Не знаешь, что выбрать, пока не окажешься прямо там, над пропастью, отдавая все за нечто такое, что может стать реальным, а может оказаться тенью, призраком, за которым ты гонишься.

Чего бы я ни отдала, чтобы это узнать! Эта песня — всего одна из тех сотен, в которых поется о влюбленной Сахибе, которая отвергла любовь своего возлюбленного Мирзы ради спасения чести своей семьи, — но когда было уже слишком поздно. Всех других помнят за их безграничную любовь, за душевную привязанность, а ее считают предательницей обе стороны.

— У Сахибы было нечто такое, о чем большинство людей только мечтает, Ма, — говорю я, вешая браслеты на стойки. — Она отказалась от нее. Это ее собственная вина. Но мне все равно в это не совсем верится. Это просто народная сказка, правда?

— Как ты можешь так говорить, Тара? О такой любви можно лишь мечтать, очень немногим людям довелось ее испытать, — ее голос снова становится далеким, когда она произносит: — И, может быть, это действительно нечто такое, ради чего стоит рискнуть всем, — ее глаза вспыхивают, и она смеется. — Но немногие готовы рискнуть, правда? В любом случае в наше время, вы, дети, ничего не понимаете в любви, — она придвигает ко мне еще одну стопку бархатных коробочек. — Теперь все делается одним кликом на сайте знакомств. Истинная любовь в глазах, в воссоединении двух душ.

— Угу, — отвечаю я и начинаю распаковывать коробочки, которые Ма положила на прилавок.

— Как прошли танцы, Бебо? — внезапно спрашивает она меня, и странная улыбка появляется на ее лице. Она щиплет меня за щеку. — О, ты думаешь, я не знаю, куда вы ходите? Думаешь, я не делала всего того, что делаете вы, раньше вас и лучше вас? — она смеется. — Что-то интересное было?

— Ма!

— Ну, ну, ты слушаешь эту песню без конца. Наверное, неспроста, — глаза ее сияют, как только что отполированные камни, и я спрашиваю себя, действительно ли она верит в эти слова: воссоединение двух душ. — Самое время, Бебо. Развлекайся, но сохраняй чистоту, и не дай никому себя обмануть.

— Конечно, Ма, — со смехом отвечаю я. — Как будто.

— Что — как будто? — недоверчиво спрашивает она. — Ты действительно думаешь, что я не развлекалась в твоем возрасте?

— Да, Ма, я уверена, что ты развлекалась, — но моя улыбка меня выдает. Я будто вижу длинную dewanae[16] влюбленных, очарованных этими глазами, но та потрясающая Амрита не могла бы ответить на их любовь. Правда?

— Ты думаешь, что все знаешь, — говорит она. — Но у меня тоже есть тайны.

— Какие тайны? — теперь мне стало любопытно, и мои мысли продолжают возвращаться к Нику, к его знакомому прикосновению, к искрам его кожи. Может быть, это чепуха, но, наверное, в этом что-то есть.

— До твоего папы был другой парень. Сундер Сингх. Он только что приехал из Индии — и к тому же из Патиалы[17]! — и работал в лавочке, где продавали чолу бхатуру через дорогу от ювелирного. Да, «У Махи». Но тогда он назывался «У Сабравала». В то время нас было не так много, и все всех знали. Я заходила туда с девочками, и он всегда накладывал мне больше всех на тарелку жирной, горячей бхатуры. Потом, когда я все съедала, он смеялся и спрашивал: «Тид э ки това?»

Когда я смотрю на нее, пораженная, она объясняет.

— «У тебя желудок или колодец?» Точно так же, как я всегда говорила тебе, — она хмурится. — Во всяком случае, все это произошло очень быстро, от смеха за едой до...

— Куда он уехал? — спрашиваю я. — Сундер Сингх?

— Его убили. Раскроили ему голову. Мои братья... — тут ее голос замирает, пропадает где-то там, куда я могу дотянуться. — Я пыталась, но было уже поздно. Я до сих пор не могу поверить, что его нет.

— Подожди, что? — спрашиваю я, ожерелье, которое я раскладываю, со звоном ударяется о стеклянную витрину. — Его убили. Убили?

— Им так и не предъявили обвинения... — голос ее снова замирает. — Признали несчастным случаем. Затем его семья собралась и вернулась обратно в Лудиану[18].

— Мама!

Она тут, но ее уже нет, она снова напевает слова той песни о давно потерянной любви и о боли, которая всегда будет с ней.

— Ма, — зову я и прикасаюсь к ее руке.

Она отдергивает руку, удивленная.

— Давай, ты заканчивай, хорошо, Бебо? Потом дядя Сунил тебя подвезет, я понимаю, научная работа, — она поспешно выскакивает из задней двери, прижав ладонь к щеке, словно вспоминая знакомое прикосновение.

Я снова поворачиваюсь к прилавку, передо мной выложен ряд бархатных коробочек для украшений. В них лежит еще десяток золотых гарнитуров, их создали и украсили в той Индии, которую я никогда не видела: снова танцующие павлины, ревущие львы, грозно извивающиеся змеи с рубиновыми глазами, зовущими вас. Последняя коробка заполнена тяжелыми, звенящими ножными браслетами, все пайалы свалены в беспорядке, каждая пара выкована из блестящего серебра. Ни одного золотого браслета. Я раздумываю, не спросить ли ее об этом, но что-то меня останавливает. Вместо этого я просто отделяю пару за парой и раскладываю на бархате, расстеленном внизу, думая об упущенных моментах.

Я полирую какие-то новые гарнитуры — кованые золотые браслеты, раскрашенные в темно-синий и зеленый, цвета павлиньего пера, — когда раздается звонок в дверь. Я нажимаю кнопку «открыть», не думая, как всегда, хотя Ма вечно напоминает мне, что сначала надо посмотреть, кто пришел. Звенят колокольчики, дверь открывается, и мое сердце падает при виде него. Это Ник.

Не знаю, как он меня нашел, я была почти уверена, что никогда его больше не увижу, однако мне этого хотелось.

Но вот он здесь, улыбается той самой глупой улыбкой, его идеально чистая куртка из черной шерсти застегнута доверху, сверху наброшен клетчатый шарф фирмы «Берберри», от капелек мартовского дождя его волосы блестят. Руки он держит в карманах, приветливый и совсем не страшный. Совсем не страшный.

— Я знал, что найду тебя, — произносит он, и в этот момент мне хочется подбежать к нему и убежать от него, одновременно.

— Как ты меня нашел?

— Ты оказалась именно там, где я предполагал тебя найти, — он подходит к прилавку и вынимает одну руку из кармана. — Я знал, что это твое, и хотел, чтобы это было у тебя, — он осторожно кладет золотой пайал на шелковистый рубиновый бархат одного из футляров. Браслет кажется живым, он похож на змею, которой не хочется танцевать, но ее заставляет это делать мелодия заклинателя. — Он должен быть у тебя.

— Он не мой, — говорю я.

— Нет, он твой, — Ник криво улыбается, но с оптимизмом. Через его лоб тянется маленький шрам, точно над правой бровью; я не заметила тонкий и едва заметный рубец в мелькании огней на вечеринке. Единственный недостаток его лица. Не успев сдержаться, я протягиваю к нему руку. «Раскроили голову». Точно так, как сказала моя мама.

— Сони, — говорит он и берет меня за руку. У него холодные руки. — Я знаю, это ты. Но я дам тебе столько времени, сколько тебе нужно.

С этими словами он поворачивается и выходит из магазина.

Только после его ухода я замечаю, что он оставил пайал. Именно в этот момент Ма выбегает из задней комнаты, несомненно, готовая очаровывать очередного покупателя.

— Кто приходил? — спрашивает Ма, глядя на пустое пространство у прилавка. — Они уже ушли? — Несколько мгновений она выглядит разочарованной — я никогда не стану ее лучшей продавщицей, — но протягивает руку, тайна буквально распирает ее кулак. — Я должна тебе показать, — говорит она, задыхаясь. — Помнишь, я говорила о Сундере. Ты мне не поверила. Но это, он сделал для меня. — Она раскрывает ладонь и показывает блестящую змею, волшебный талисман, от которого у меня стынет кровь в жилах. Золотой пайал, затейливо выкованный, идеальная копия того, который оставил Ник.


-----

[1] Дхол – двойной барабан.

[2] Шальвары – свободные легкие шаровары, камиз – туника, обычно надеваемая поверх них. Традиционный индийский и пакистанский наряд, как мужской, так и женский.

[3] Музыкальное течение 80-х годов двадцатого века.

[4] Холи – индуистский весенний праздник в честь Кришны.

[5] Бханг – психотропное средство из растений индийской конопли. Может потребляться в виде курительной смеси или в составе напитка.

[6] Чоли – лиф с короткими рукавами и очень низким вырезом, который носят в Индии вместе с сари.

[7] Ленга – длинная индийская юбка.

[8] Раджастан – индийский штат, образованный в 1949 году.

[9] Курта – традиционная рубаха без воротника длиной до колен. Распространена в Пакистане, Индии, Афганистане, Бангладеш, Непале, Таджикистане и Шри-Ланке. Может носиться как мужчинами, так и женщинами.

[10] Сикхский вариант языка панджаби.

[11] Гурдвара – богослужебное здание, центр религиозной и общинной жизни сикхов.

[12] Шахрух Хан (род. в 1965 г.) – известный индийский актер, телеведущий и продюсер.

[13] Чола бхатура – блюдо панджабской кухни, комбинация чана масала (пряный белый нут) и бхатура (глубокозамороженный квашенный хлеб), жареный хлеб из муки майда (мягкая пшеница).

[14] Чона чор гарам – индийская холодная закуска из орехов со специями.

[15] Раджури-Гарден (также Раджори-Гарден) – район Дели, в котором находится множество гипермаркетов и торговых центров.

[16] Шеренгу (инд.).

[17] Патиала – город на востоке индийского штата Пенджаб.

[18] Лудиана – город на северо-западе Индии, в Пенджабе.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг