Татьяна Томах

Королева и цербер

О том, что его мама — королева, Игорь узнал в двенадцать лет. И, конечно, сразу решил ее спасать. А как иначе?

А до этого он жил с папой на острове и ни о чем таком даже не подозревал.


Остров был большой и маленький. В зависимости от расстояния. Насчет расстояния Игорю объяснил папа, когда они в первый раз летали на планелете. Планелет, похожий на пузатого блестящего жука, жил в гараже за домом. Когда его выкатывали наружу, он недовольно поскрипывал и с неохотой переставлял хрупкие суставчатые лапки. Мартин, тоже недовольный и хмурый, оглядывал «жука» со всех сторон, простукивал, протирал мягкими тряпочками и поил тягучим, остро пахнущим маслом, а потом залезал под плоское брюхо и что-то там подкручивал и настраивал. Заодно приспосабливал Игоря подавать нужные ключи и рассказывал ему про гравитацию и магнитные поля. «Жук» вздрагивал, ворчал и иногда потрескивал крыльями. То ли ему было щекотно из-за ключей, то ли просто смешно от рассказов Мартина. Уж он-то в гравитации и полях разбирался всяко больше присутствующих.

— Ну, готово дело, — говорил Мартин, вылезая из-под «жучьего» брюха, взъерошенный и грязный. Делал строгое лицо. — Имейте в виду, Павел Толич, на этот раз даю гарантию, а дальше не знаю.

— Дальше и поглядим, — непривычно покладисто соглашался отец. Видно, он тоже знал, что в следующий раз будет то же самое. Мартин и «жук» сперва поворчат друг на друга, а потом все равно договорятся, и «жук» опять согласится полетать.


Сверху остров был как кот, свернувшийся клубком. Желтая лапка узкого мыса, мягкое брюхо песчаного пляжа, круглый мохнатый бок, заросший лесом, острые уши северных скал и мерцающий глаз водопада. А дремал кот на ярко-бирюзовой, расшитой белыми пенными узорами, подушке. Посреди синего-синего моря.

— Что, нравится? — спросил отец, должно быть, услышав, как сын затаил дыхание, разглядывая чудесного морского зверя, баюкающего в лапах маленький, почти неразличимый дом.

Игорь молча кивнул.

— Запоминай, — сказал отец. — Запоминай, какой он. Вблизи этого не видать.

— Чего?

Отец наклонился, прижался щекой к виску сына и вытянул руку. Шевельнул пальцами, примеряясь, и уложил на свою ладонь весь остров целиком.

— Знаешь, почему говорят «как на ладони»? Видно, как на ладони? Потому что только вот так ты можешь увидеть верно. Когда хочешь что-то рассмотреть и понять, нужно смотреть правильно.

— Как?

— Все думают, что для этого нужно смотреть вблизи. Чем ближе, тем лучше. Ближе, ближе, потом тыкаются носом, а потом и вовсе вроде как упираются лбом в стену. И начинают туда биться. О то, что им кажется стеной. А на самом деле — об то, что они хотели увидеть. А так увидеть ничего нельзя, можно только сломать. Или свой лоб или то, что ты хотел узнать. Понимаешь?

— Не знаю, — смутился Игорь.

— Неважно. Потом поймешь. Запомни: любить можно только то, что знаешь. А чтобы узнать и понять, надо правильно посмотреть. А смотреть надо обязательно по-разному. Иногда — вблизи, иногда — издалека. Только издалека видно все целиком.

— Как на ладони? — уточнил Игорь. Неуверенно протянул руку, как недавно отец, и робко погладил островного кота по загривку. Планелет качнулся, кот повернул голову и подмигнул блестящим глазом-водопадом.

Игорь вспомнил, как они с Аш-о-Эхом охотились там, в ледяной прозрачной воде, под тугими, сбивающими с ног струями, на быстрых рыб. А потом грелись на теплых камнях, стуча зубами, и смотрели на облака в небе. Вокруг шумел лес, шелестел листьями, напевал по-птичьи, бормотал по-обезьяньи, шелестел по-змеиному. Из влажного сумрака среди валунов выскользнула ящерица, стекла серебряной струйкой к его лицу, замерла, уставившись блестящими глазами. Словно спросила: «Ты наш или нет? Можно с тобой поделить этот горячий камень, солнечный свет, небо, запах моря и лесную зыбкую тень?» «Бери, не жалко», — предложил Игорь. «И ты — бери», — согласилась ящерица, успокаиваясь и укладываясь шершавым брюшком на горячий камень, прижмурив янтарные в крапинку глаза.


Игорь вдруг вспомнил этот день и еще сотни других. Солнечных, когда можно до темноты бродить с Аш-о-Эхом в лесу, лазать по скалам, нырять за ракушками с мыса; и дождливых, когда можно есть оладьи с яблоками на кухне у Розы, сидеть с папой в библиотеке, листать книги, гладить сонного Цербера, смотреть в заплаканные окна на серое море... Все эти дни — целая жизнь Игоря — принадлежали острову. Они были как точка в длинной, тысячелетней, жизни острова. И если сейчас можно было бы каким-то волшебным образом увидеть сверху самого Игоря, разговаривающего с той ящерицей, он тоже был бы как точка, меньше пушинки на мохнатом боку огромного острова. Огромного — потому что нужно несколько дней, чтобы пройти от одного края до другого, и много лет, чтобы изучить все тропинки в лесу, пещеры в скалах, зверей, птиц и людей.

И маленького, потому что сейчас остров помещался в ладошку Игоря.

— Кажется, я, — пробормотал он, примеряя руки к острову то так, то эдак. — Кажется, понимаю.

— Вот и хорошо, — кивнул отец.


* * *


Отец был неразговорчивым и часто как будто сердитым. Днем пропадал в кабинете, вечерами любил сидеть на террасе. Вглядывался неподвижными глазами в море, покусывал кончик сигары, иногда забывая ее раскурить, крутил за тонкую ножку пузатый бокал с капелькой коньяка на дне. Иногда ронял руку вниз, поглаживал мохнатый загривок дремлющего у ног Цербера.

Взглянешь со стороны — вроде сидит человек, отдыхает, любуется морем, гладит собаку. Но с того самого разговора в планелете Игорь на все старался смотреть по-своему: сперва вблизи, разглядеть мелочи, а потом как бы собрать их в горсть, разложить на ладони и посмотреть издалека, чтобы увидеть все целиком. И если вот так собрать — нахмуренные отцовские брови, напряженный рот, убегающий за горизонт взгляд, забытый коньяк, пальцы, тревожно проверяющие собачий загривок, — получалось, что отец то ли чего ждет, то ли наоборот, опасается чьего-то приезда. И вся надежда, и вся его защита от этой неведомой опасности — пес возле ног. А Цербер понимал и в ответ на прикосновение чутко дергал ухом, косился на хозяина, иногда успокаивающе рыкал — мол, не бойся, я здесь, я вовсе не сплю — притворяюсь, а на самом деле посматриваю вокруг.

— Ты зачем назвал его Цербер, па? — решился как-то спросить Игорь.

— А, что? — вздрогнул отец. Натянуто усмехнулся. — Хорошее имя для собаки.

И по его взгляду Игорь догадался, что попал в точку.

Еще в семь лет он прочел много книг по мифологии. Только тогда ничего не понял.


* * *


В присутствии отца Игорь робел и редко решался задавать ему вопросы. К тому же это ничем хорошим не заканчивалось. Например, история с саркофагами.

А началось все со сказки Пушкина.

Дождливый день; чашка душистого чая дразнит запахом, и оладушки лежат на тарелке с абрикосовым вареньем, но пока горячие, обжигают; поэтому еще пять минут валяться на ковре возле камина, дочитывать завораживающие, одновременно жуткие и красивые стихи: «там... во тьме печальной, гроб качается хрустальный...»

За окном потемнело, дождь хлынул сильнее, ветер надавал мокрых оплеух по стеклу. Игорь дрогнул, отрываясь от страниц, но не от сказки. Подумал, где-то там, за окном, за дождем и ветром, «во тьме печальной», ждет спасения какая-нибудь царевна, и ей, закованной в хрустальный гроб, не шевельнуться и не вздохнуть, только надеяться, что королевич не собьется с дороги, не погибнет или просто не устанет бродить не пойми где. А то возьмет, плюнет на поиски, да и застрянет где-нибудь в теплом доме возле камина с чашкой горячего чая с оладьями. «Хорошо, что я не царевна, — подумал Игорь. — Да, в общем, хорошо, что и не королевич». Если знать, что тебя вот так кто-то где-то ждет в хрустальном гробу, пришлось бы тащиться, несмотря на недоеденные оладьи и бурю за окном. Игорь вздохнул с облегчением, расплываясь в счастливой улыбке. Эта мысль его так обрадовала, что он потерял бдительность и спросил у отца, который рассеянно читал что-то свое, прихлебывая чай:

— Па, а этот хрустальный гроб, где лежит царевна, — саркофаг?

— Что? — Отец отложил в сторону свою книгу и так посмотрел на сына, что тот сразу захотел куда-нибудь сбежать, забыв и оладушки, и варенье. Можно даже в компанию к королевичу Елисею, в дождь, ветер и печальную тьму.

— Почему саркофаг?

— Ну, она же потом оттуда ожила, эта царевна, — пробормотал Игорь, осознавая, что влип. И теперь придется признаваться про все подслушанные разговоры и про вопросы доктору Диме...


Насчет саркофагов отец сказал однозначно: «Этой дряни в моем доме не будет». Причем повторил два раза, чтобы уж точно все поняли. Может, и больше, но Игорь слышал два. Один раз — Розе, когда та жаловалась, что девушкам скучно, и они просят, чтобы им хотя бы позволяли на выходные. Второй — доктору дяде Диме.

Доктор рассердился, и они с папой долго ругались, забыв, что через дверь Игорю громкие слова очень неплохо слышно.

— Эгоистично! И безответственно. Подумайте о своем ребенке!

— Этой дряни в моем доме не будет, я сказал. Не для этого мы бежали на край света, чтобы...

— Вот именно!

— Что — именно?

— Вы бежали. Простите меня, Павел Анатольевич, но вы именно бежали. От своих собственных страхов. А теперь из-за этих страхов ваш ребенок...

— Я его спасал. Именно для того, чтобы его спасти... Это все — для него.

— Вранье.

— Что?! Да как вы смеете...

— Не орите на меня. Я вам не прислуга. И я не на пожизненном контракте. Будете так со мной разговаривать — завтра же уеду.

— И проваливайте.

— И провалю. А вы тут останетесь дальше врать своему сыну. И самому себе.


Игорь едва успел отскочить в сторону — дверь хлопнула, выпуская рассерженного доктора.

А потом дядя Дима, растрепанный, но против обыкновения одетый не в шорты и футболку, а в светлый помятый костюм — будто и правда, собрался уезжать — бродил вдоль моря, расшвыривая ногой в разные стороны ракушки, хмыкал и бормотал: «Павел, бедный Павел...»

Дядю Диму Игорь не боялся. Поэтому дождался, когда тот немного успокоится, усядется на камень у воды, и подошел ближе.

— Кто такой бедный Павел? Мой папа?

— Кто? — удивился доктор.

— Ну, вы сейчас говорили «бедный Павел».

— А, это. Ты историю учил?

— До четырнадцатого века. Включительно. Сейчас Возрождение прохожу, там много всего. Комната говорит, на ближайшие полгода еще точно.

— Комната?

— Ну да, моя учебная комната. Там кино на стенах показывают. И голос говорит. А программу папа настраивает.

— Бедный мальчик, — вздохнул доктор, вынул из кармана поцарапанную флягу и отхлебнул глоток, крякнул, смахнул выступившие слезы. — Разговаривает с комнатой... — Он покачал головой. — Так вот, Павел — это был такой император одной очень великой империи. Умный, талантливый, трудолюбивый... Он мог бы быть тоже великим, если бы...

— Если бы — что?

— Официальная версия — если бы его не убили.

— А на самом деле?

— Что?

— Ну, когда говорят «официальная версия», значит, это вранье, а есть еще то, как на самом деле.

— Какой умный мальчик, — восхитился доктор и отхлебнул еще. — Хорошо учишь историю. Ну, раз так, слушай, как на самом деле. На самом деле Павел очень боялся. Предательства, заговора, смерти. И он решил от своего страха сбежать. Спрятаться. Уплыть на остров среди океана, куда никто из убийц не смог бы добраться.

— Как папа?

— Эм... — невнятно отозвался дядя Дима, добавляя еще глоток. — Но поскольку у него там не было океана, он построил себе остров, где получилось. Посреди города.

— Как это?

— А вот так. Чудесный остров между обычных улиц, волшебный рыцарский замок с башенками среди плоских дворцов.

— Правда волшебный?

— Да, в общем, нет. Знаешь, когда получается волшебство?

— Как?

— Неправильный вопрос. Не «как», а «когда». Нет рецепта, есть необходимые условия. Поэтому — когда. Волшебство получается, когда в него верят.

— А тот Павел что, не верил?

— Он боялся. — Доктор многозначительно поднял указательный палец. — А между страхом и верой, юный друг, согласись, большая разница.

— А мой папа боится?

— Хм. — Дядя Дима еще раз глотнул, потом очень аккуратно завинтил крышечку и отправил флягу в карман. Посмотрел на мальчика странными, чуть диковатыми глазами. — А это ты у него сам спроси.

Игорь не стал говорить, что теперь уже он боится — спрашивать у папы. Вместо этого уточнил:

— Значит, тот Павел умер из-за своего страха?

Дядя Дима вздохнул. Стащил пиджак, под которым оказалась прежняя обычная футболка. Игорь подумал, что, наверное, доктор все-таки никуда не уедет. Это было здорово, потому что иначе с кем тогда можно поговорить? В смысле, из взрослых, Аш-о-Эх не в счет.

— Я не пророк, — почему-то устало сказал доктор. — И даже не историк. Извини, малыш. И я не могу ничего решить за твоего папу.

— Тогда вы знаете, что надо делать, чтобы не погибнуть из-за страха?

— Знаю. — Доктор забросил на плечо мятый пиджак. — Нужно не бежать, а идти ему навстречу.

Он встал, опершись на камень и неуверенной походкой, глубоко увязая узконосыми туфлями в песке, направился обратно к дому...

— Дядя Дима! — окликнул его Игорь, спохватившись, что не спросил самого главного. — А кого боится мой папа? Мертвых?

Доктор не ответил.


* * *


Про саркофаги Игорь сначала пытался выяснить сам. Прислушивался к разговорам прислуги, когда та собиралась у Розы на кухне за завтраком и ужином. Но обрывки, которые ему удалось расслышать, запутывали его еще больше.


— А я, когда вернусь, куплю себе целый год в Древнем Риме.

Это горничная, София, высокая, плечистая, с длинным костлявым лицом и злыми черными глазами. Она как верблюжья колючка — угловатая, пересохшая, ощетинившаяся иглами. Игорь старался обходить ее подальше — нет, конечно, она не трогала его и пальцем, но ее взгляд как серная кислота — кажется, что проплавит насквозь. Странно, что папа этого не замечает. Наверное, потому, что он вообще Софию не замечает.

— Гладиатором, что ли? — фыркнула Лиза, смешливая и пухленькая. Она возится со всяким зверьем на заднем дворе, и Игорь иногда помогает ей кормить кроликов и цыплят. Лиза добрая, цыплята ее любят, но с Софией она разговаривает сердито. Наверное, эта София заражает всех, ранит, царапает колючками, брызгается жгучей кислотой.

— Дура, — равнодушно сказала София. Она привыкла, что ей так отвечают.

— Девочки, не ссорьтесь. — Роза поставила на стол миску салата, разложила вилки. — Я сама туда заглядывала, в Древний Рим. Меня подруга затащила, она вообще была любительница разных... ну, авантюр.

— И что?

— Ну, это было давно. Много лет назад. У меня на прежней работе был оплаченный вечер по субботам.

— И что?

— Интересно, — Роза усмехнулась, пожала плечами. — Я там познакомилась с одним гладиатором.

— О-о, расскажи, Роза, — почти одновременно воскликнули девушки.

— Ну, мы разговаривали. Гуляли.

— С гладиатором? — изумилась Лиза.

— А что такого? Он был очень начитанный. По памяти читал мне Гумилева. «Далеко на озере Чад...» Вы, поди, не знаете, кто такой Гумилев? Молодежь... А еще говорите, что ищете романтику...

— А потом, Роза?

— А потом его убили. — Роза замолчала, задумчиво и неподвижно уставившись в стену. — Я прорыдала всю ночь.

— Как? — изумилась София.

— Гладиаторов часто убивают, детка. Многих — в первый же день. Просто не все внимательно читают договор, прежде чем его подписать.

— Боже, Роза, ты... — Лиза всхлипнула, сочувственно глядя на рассказчицу круглыми глазами.

— Его убили, а я, дура такая, даже не догадалась спросить номер его карты. И он про меня ничего не знал. А мертвым нельзя разговаривать, знаете?

— И ты его так и не нашла?

Роза вздохнула, налила себе компот, поднесла к губам, пряча за чашкой расстроенное лицо.

— Ну, Роза... — нетерпеливо вздохнула Лиза.

Роза допила, поставила чашку на стол. Улыбнулась.

— Не нашла.

— О-о-о...

— Он меня нашел.

— Как?

— Ну, говорит, секрет. Друг помог, да и сам он землю рыл несколько недель.


Тут Игорь, притаившийся за окном, совсем затаил дыхание. Вот оно, подумал он. Наверное, где-то здесь отгадка насчет саркофага. Потому что, как Игорь помнил из пройденной истории, в традициях многих народов было зарывать своих мертвых в землю. А еще если вспомнить суеверия, то иногда мертвецы снова выходили из-под земли, ошибочно считая себя живыми. Но можно ли в таком вопросе опираться на суеверия, Игорь не знал. А Роза больше ничего интересного про это не сказала.


— И что?

— Ну и больше мы не ногой в этот Древний Рим, чтоб ему провалиться! Я иногда до сих пор во сне вижу, как он умирает на арене, хрипит, хочет вдохнуть или что-то сказать, а кровь так и хлещет из горла и льется на грязный песок. Его кровь, его последние секунды. А я к нему бегу, но не могу прорваться сквозь толпу — эти чертовы зрители, которые пришли посмотреть, как он умирает. Гнусное дело, девочки, ничего там хорошего.

— А он?

— И ему иногда снится. Я знаю, хоть он мне и не рассказывает. Но по глазам видать. Такое всегда видать по глазам, если смотреть. Когда разок умрешь — уж поверьте, это запоминается навсегда. И повторять не хочется.

— Так, а он... А вы... ну...

— Мы уже много лет вместе. Живем на одном острове среди океана. Я заправляю кухней, а он чинит технику, — Роза улыбнулась.

— Мартин? Это Мартин! Роза, ты нарочно так это все рассказала! Я думала, умру от переживаний! — вытирая слезы и смеясь, сказала Лиза.

— Как было, так и рассказала. Но, слушай, Софи, так бывает редко. Мне просто повезло. Понимаешь? Вот вам на десерт история моей подруги, ну, помните, той, которая меня затащила в Рим? Она там рабыня уже несколько лет. И раз пять умирала... не очень приятной смертью.

— Как? Как так получается?

— Ну... надо всегда читать договор, девочки. Особенно то, что там написано мелким шрифтом. А лучше не влезайте вы в это дело совсем.


Дальше Роза сказала то, что Игорь почти пропустил мимо ушей. Он сначала подумал, что это обыкновенная женская болтовня вроде ахов-охов насчет прогулок с гладиаторами по Риму. Только потом, когда это почти слово в слово повторила Кита, третья жена Ашо-о-Этта, Игорь вспомнил Розины слова насчет королевы.

А тогда он думал только о том, что Мартин, оказывается, тоже был из мертвых. И как тогда, интересно, папа пустил его на остров?


* * *


Игорь сам догадался, что папа боится мертвых. Припомнил старый разговор. Из давних, глупых, детских, когда спрашивал у отца все подряд, не задумываясь еще, какие вопросы можно задавать, а какие — нет. Почему да почему. Почему небо синее, а река мокрая? Почему варенье сладкое, а море соленое? Почему в книжке-раскраске на севере снег и белые медведи, а у них на острове — только водопад?

— Потому что есть еще другой север на самом севере, — сказал папа. — Вот там и медведи.

— Значит, есть другие острова?

— Есть. И даже очень большие острова, которые называются материки.

— А другие мальчики и вообще другие люди на этих островах есть?

— Есть.

— А мы их посмотрим?

— Нет. Может быть, когда-нибудь потом. Когда ты вырастешь и станешь взрослым и сильным.

— А почему?

— А потому что они уже не совсем люди, малыш. Не живые люди.

— Они мертвые?


Папа долго смотрел вдаль, где небо, густея, превращалось в более темное море или наоборот — море растекалось по небу тонким слоем синевы. Может быть, папа ждал какого-то ответа оттуда, откуда каждый день появлялось солнце и новый день, но так и не дождался. Поэтому сказал непонятно:

— Преимущественно.


Сначала Игорь подумал, что это значит «да», но только в очень плохом смысле. А чего хорошего могло быть в том, что все остальные люди на других островах — мертвые? Только через некоторое время он узнал, что значит это слово. И тогда ему стало непонятно. Как это можно быть большей частью мертвым? Или, может, папа хотел сказать, что большая часть людей мертва, но встречаются и живые? Откуда-то же приехал на остров доктор дядя Дима. И новые горничные взамен тех, что уехали.


А с саркофагом получилось так, что папа его все-таки купил.

Потом, рассматривая происшедшее новым зрением, собирая на ладони свой остров, Игорь удивлялся, какие мелочи определили все. Стряхни песчинку — и остров бы уже утонул, исчез под синей безмятежной водой, как и не было. Окажись, например, Аш-о-Эх чуть дальше или отвернись в сторону, не заметь он, как побледневший Игорь валится на землю, а в заросли ускользает ярко-зеленый гибкий чешуйчатый хвост, — и было бы поздно. Но Аш-о-Эх увидел все верно и понял, что медлить нельзя. Уронив копье, он бросился к другу, подхватил, затряс за плечи, отчаянно закричал в самое ухо:

— Игор, Игор, не спи!

Игорь поморщился, мир ему виделся и слышался будто сквозь слой мерцающей вязкой ваты, в которой звуки и цвета странно перемешивались друг с другом. Встревоженное, блестящее, черное лицо Аш-о-Эха звучало гулкими ударами тамтамов, а его беззвучные крики вспыхивали ослепительно алым, режущим взгляд. Хотелось уже, чтобы этот фейерверк прекратился, Игорь попытался зажмуриться, но его опять грубо затрясли за плечи. Кажется, Аш-о-Эх спрашивал что-то про Цербера. Игорь вяло отмахнулся.

— Нету, — пробормотал он непослушными губами. — У папы есть Цербер, а у меня нету.

Вопрос он понял неправильно, но ответил, к счастью, верно.

Аш-о-Эх всхлипнул, опустил умирающего на траву, метнулся в сторону — бежать к большому дому, потом — в другую, потому что к его поселку было ближе. А потом остановился, замерев, с дрожащими губами и слезами в круглых отчаянных глазах. Понял, что не успевает ни туда, ни туда. Не успевает позвать взрослых. Поэтому решать, что делать, ему придется самому и прямо сейчас. На несколько мгновений он оцепенел от страха. Аш-о-Эху еще не исполнилось двенадцати, значит, он еще был мальчиком, не имеющим голоса и права принимать решения о жизни и смерти. К тому же он родился сыном шамана, а значит — будущим шаманом, который умеет разговаривать с духами и ходить между мирами через огненный мост. А шаманам запрещено задерживать души умирающих на этом мосту, как бы им этого не хотелось. Но сейчас умирал его друг, и Аш-о-Эх, прищурившись сквозь слезы, решил, что душа Игоря еще не ступила на огненный мост, а только-только приближается к нему. И так он и расскажет духам или старейшинам, если те будут спрашивать, зачем сын шамана нарушил правила. В конце концов слезы одинаково искажают видимое и невидимое, особенно, когда смотришь на умирающего друга. Поэтому Аш-о-Эх кинулся к Игорю, выхватил нож и быстро и точно, одним ударом разрезал мальчику бедро ладонью выше воспаленной метки укуса, а себе — запястье. И сразу же припечатал одну рану к другой.


Доктор дядя Дима потом говорил, что они могли умереть оба. Слишком сильно и глубоко махнул ножом Аш-о-Эх, желая щедро поделиться с другом своей кровью и жизнью. И если бы маленькие невидимые Церберы, которые бродили в его венах и защищали хозяина от болезней, ядов и смерти, приняли за врага не отраву в крови Игоря, а саму его кровь, последствия были бы печальными.


— Даже дикий туземный ребенок привит наностражами! — кричал потом доктор на бледного отца Игоря. — Что за бред — ядовитых змей на острове нет? Вы сами проверяли? Под каждым кустом? А если не змея, а паук? А столбняк от ржавой проволоки? А малярия? Какие прививки, что вы несете! Вы еще шерстяной ниткой от бородавок его перевяжите или от чего там нитками лечили ваши прабабки. Нет, как хотите, я умываю руки и уеду отсюда к черту, если вы хотя бы нормальный реанимационный комплекс сюда не поставите. Как я буду сейчас поддерживать вашего ребенка? Искусственным дыханием рот в рот? Двое суток?


На следующий же день в доме появился саркофаг.

— И совершенно не страшно, — бормотал довольный, улыбающийся доктор, легко сдвинув массивную крышку и осторожно укладывая Игоря в мягкое светящееся и тихо жужжащее нутро. — Правда?

Игорь испуганно вцепился слабыми пальцами в руку доктора. Он бы закричал, но воздуха не хватало даже на дыхание.

— Что, малыш? — склонился к нему дядя Дима.

— Саркофаг — это чтобы умирать? — с усилием спросил Игорь.

— Господи, что сделали с ребенком! Нет, это чтобы оживать, — почему-то сердито ответил доктор. — Засыпай и думай о чем-нибудь хорошем. Я бы пожелал тебе интересных снов, но твой папа велел эту функцию отключить. Я ему еще скажу за это отдельное спасибо. Будет тепло и темно, но ты не бойся. Просто спи, понял?

— Как царевна?

— Какая царевна?

— Которая в печальной тьме, — зевнул Игорь. Жужжание и мягкое покачивание саркофага убаюкивало, стоило к нему прислушаться — и стало совсем не страшно, а просто сонно. Он почувствовал что-то знакомое — то ли из снов, то ли из детства, то ли из сказки... — Ее королевич должен разбудить, чтобы она совсем не умерла...

— Я тебя разбужу вместо королевича, — пообещал доктор. — Королевичи сейчас раздолбаи, лентяи и непунктуальные...


* * *


На двенадцатый день рождения Аш-о-Эх приготовил своему другу подарок.

Непривычно серьезный и торжественный, он отвел Игоря в свой поселок, за всю дорогу так и не произнеся ни слова, — только покачивал головой и прикладывал к губам палец в ответ на все вопросы.

Подарок, видно, ждал Игоря в хижине Киты. Кита, третья, младшая жена Ашо-о-Этта, отца Аш-о-Эха, сама выглядела немногим старше мальчиков. Смешливая и легконогая, она не любила ни плести циновки, ни вышивать салфетки, как старшие жены. Кита иногда ныряла с мальчиками за ракушками и лазила по деревьям, но в основном проводила время за рисованием сказочных картинок на соломенных салфетках. Еще у нее, как оказалось, был секрет.

— Покажи, — строго велел Аш-о-Эх, после того как втолкнул внутрь хижины Игоря и опустил за ним занавеску. — Покажи ему.

— Я ничего такого не хотела, — почему-то жалобно пролепетала Кита, умоляюще глядя на мальчиков круглыми испуганными глазами, в которых блестели слезы. — Вы ведь никому не расскажете?

— Что? — удивился Игорь.

— Она нарушила запрет, — объяснил Аш-о-Эх. — Обещание, которое мы все дали твоему папе, чтобы жить здесь.

— Какое обещание?

— Покажи ему, — повторил Аш-о-Эх. — Тогда мы не расскажем. Да?

Игорь растерянно принял из горячей дрожащей руки Киты маленькую ракушку.

— Что это?

— Надень на ухо, — сказал Аш-о-Эх. — Это саркофаг.

— Что? Как?

— Это кусок саркофага, — поправила его Кита. — Тот кусок, которого у вашего не хватает. Тот, который запретил твой папа. Сейчас все по-другому, не так, как раньше. Твой папа, наверное, об этом не знает. Сейчас он может быть очень маленький. И если ненадолго, его хватает. Надолго нельзя, можно умереть.

Игорь удивленно разглядывал маленькую безобидную ракушку на своей ладони.

— Не бойся, — сказала Кита, — просто приложи его к уху.


Гибкое прохладное щупальце тронуло кожу и скользнуло в ухо. Игорь было дернулся — сорвать ожившую странную ракушку, но в этот же миг на него обрушился свет и гром.

Музыка. Торжественный гул барабанов, вой труб, перестук трещоток. Пламя алого бархата под ногами, трепет разноцветных шелков и белоснежных перьев. Черные лица, склоняющиеся перед ним с улыбками и почтением. Бархат щекочет босые ступни, на узком черном запястье — его, Игоря, запястье — тяжесть драгоценного, мерцающего звездами, браслета.

Теплая рука прикасается к тонким, черным, наманикюренным пальчикам Игоря:

— Прошу, ваше величество...


Он заорал и попятился, чувствуя, как комкается под ногами бархатный ковер и больно вцепляются в ладонь чужие пальцы, пытаясь удержать падение...

...И открыл глаза, стукнувшись затылком о циновку на полу хижины Киты.


— Ты бы ему рассказал, — упрекнула Кита.

— Всегда лучше смотреть, — пожал плечами Аш-о-Эх.

— Что это было?! — тяжело дыша, спросил Игорь.

— Я ничего такого не хотела. — Кита взяла обратно свою ракушку, сжала в руке. — Ничего. Я только хотела побыть королевой. Самую капельку. — Она всхлипнула и показала эту невидимую капельку кончиками своих тонких черных пальцев, жалобно глядя на Игоря.

И тут он вспомнил, что говорила Роза, рассказывая девушкам на кухне про свой Древний Рим: «Каждой женщине хочется стать королевой. Хотя бы на часок, хотя бы одолжить чужую корону и чужое королевство, раз нет своего. Но редко кто думает, чем потом придется за этот долг платить...»

— А почему им не хочется? — спросил Игорь, кивнув на занавеску у выхода, подразумевая старших жен Ашо-о-Этта. — И почему Розе не хочется быть королевой?

— Розе? — удивленно переспросила Кита. Подумала, покрутив в тонких пальцах свою ракушку. Нахмурилась, вздохнула. И сказала непонятно: — Может, она и так королева?

Игорь сначала недоверчиво хмыкнул. Королева булочек и оладий! Ха! А потом вспомнил, какая Роза на своей кухне. Ловкая, быстрая и величественная. Все тарелки, ложки и кастрюли ее слушаются, никогда не вывернутся из рук, как у других девушек или у самого Игоря. А тесто? Что было, когда София взялась напечь блинов, заменяя Розу? Горький дым, горелые вязкие лепешки. София потом громко ругалась на дурацкие устаревшие сковородки и баюкала обожженную руку. Роза, вернувшись, за полчаса навела на разоренной кухне порядок, утешила Софию и напекла чудесных, пышных и ароматных оладушек с яблоками. А еще Мартин. Он иногда смотрит на Розу так, как будто она и в самом деле королева. Может быть, уже одного этого достаточно для доказательства, даже не говоря про булочки и оладьи?

— Ты не знаешь главного, — сказал Аш-о-Эх. — Твоя мама не умерла. Твоя мама — королева. Где-то там. Кита ее видела, да?

— Да, — быстро закивала Кита. — Видела. Быть королевой — очень дорого, Игор. Я купила один час и теперь могу его жить тридцать раз. А потом надо опять платить, чтобы его жить. Но я могу купить дешевле час придворной дамы в другой стране, где другая королева. А дешевле всего случайный час — тогда я попаду в чей-нибудь мир неизвестно кем. Может, чьей-то рабыней, или воином, или служанкой или даже собакой. И в один случайный час я видела твою маму, Игор. Она — королева в очень богатой стране. И она там постоянная королева. Много лет. Это значит, она уже много лет лежит где-то в саркофаге. Но она там не мертвая. Понимаешь?

— Где? Где это?

— Никто не знает, — покачал головой Аш-о-Эх, — но я пойду с тобой ее искать.

— Почему?

— Что — почему, Игор?

— Почему ты пойдешь со мной?

У Игоря сжалось горло, и стало трудно дышать. Теперь стали понятны ответы на все вопросы, которые раньше его мучили. Все объяснения отцовским запретам. Чудовищная тайна, которую отец скрывал, о которой думал долгими часами, глядя на море, страшась незваных гостей, надеясь, что Цербер защитит его от мертвых.

Мама — королева, и она уже много лет лежит где-то в саркофаге. Где-то там «во тьме печальной гроб качается хрустальный». А отец бросил ее, вместо того чтобы спасти. Уехал на свой остров пить чай, есть оладьи и читать книги.

«Я найду ее. И оживлю, — подумал Игорь. — И мы никогда больше к нему не вернемся. Пусть он дальше сидит здесь и надеется, что Цербер защитит его от мертвых. Лжец. Трус».

Он выпрямился, чувствуя себя очень взрослым и очень одиноким. Ему хотелось заплакать, но он вспомнил, что Аш-о-Эх говорил: «Взрослые мужчины не плачут».

— Я пойду с тобой, — повторил Аш-о-Эх, сквозь слезы заглядывая в глаза Игорю. — Потому что я шаман. И потому что я твой друг.


* * *


— Он сказал, что у него все в порядке.

— Почему, черт подери, мой сын говорил с вами, а не со мной?

— Это вы меня спрашиваете? — уточнил доктор.

— Да! Я... — Павел осекся, фыркнул, дернул ворот рубашки и даже не посмотрел, куда покатилась оторванная пуговица. Отвернулся к окну, помолчал, а потом сказал уже другим, тихим и виноватым, голосом: — Простите.

— Такси скоро прилетит.

— Если бы у меня был новый планелет с контролем ай-ди, они не смогли бы его угнать, — глухо сказал Павел.

— У мальчика нет чипа? Я так и думал. И как вы собираетесь его искать в большом городе?

— В городе? Вы думаете, что мне трудно будет найти его в этом городе мертвых? Единственного живого мальчика? Вы давно были в городе, доктор? Не в транспортной капсуле между домом и больницей, а на улице? Когда вы последний раз гуляли среди темных домов, которые уже давно превратились в склепы? Вы знаете, что там, внутри, почти нет мебели, фотографий, памятных безделушек, потому что их хозяева уже давно спят в своих гробах? И никто не может их разбудить.

— В саркофагах, — поправил доктор. — И вы слегка преувеличиваете...

— Да? — Павел фыркнул. Прошелся по комнате, широко распахнул окно. Ветер тут же растрепал его волосы. — Сначала это выглядело безобидно. Что страшного в кино? И ей было скучно целый день ждать меня с работы. Она выпросила у меня последнюю модель, полное погружение, все ощущения, плюс мониторинг и поддержка жизнедеятельности. Я всегда дарил ей все самое лучшее. Все, что она хотела. Первое время она просыпалась до моего прихода. И я не понимал, как далеко это все зашло. Потом... потом было поздно. Я будил ее сам, вынимал из этого чертова гроба, из этого теплого киселя и трубок, как утопленницу. Как упырицу. Она злилась, что не вовремя, что я не дал ей договорить, дотанцевать или что-то там еще. Потом она стала сбегать туда и по ночам, когда я засыпал. Я с ней говорил. Просил. Иногда умолял. Кажется, один раз плакал. От бессилия. — Он шумно вздохнул, оперся кулаками о подоконник. Ветер трепал его волосы, дергал рубашку на напрягшихся плечах. — Я предлагал ей уехать, купить новый дом или целый остров, как она хочет. «У меня уже есть дворец», — сказала она. Еще она совсем перестала уделять внимание ребенку. Я ей об этом говорил. А потом... Однажды... Я пришел домой и увидел еще один чертов гроб. Детский. «А что такого! — кричала она. — Все так делают! Специальная программа, сказки-игры, самая лучшая!» Она испугалась. Потому что я ее тогда ударил в первый раз. И в последний. Потому что после этого я взял сына и уехал сюда.

— Вы ее оставили? — уточнил доктор.

— Она оставила нас.

— Ваш сын думает по-другому.

Павел дернул плечом.

— Она там счастлива, — глухо сказал он. — В своем придуманном королевстве. В своем гробу. А я плачу счета, чтобы она оставалась там, где хочет. Все, что я могу для нее сделать.

— Ваш сын думает по-другому.

— Черт вас подери, доктор, — оскалившись, Павел обернулся, и доктор увидел, что его глаза блестят от слез. — А вы? Вы тоже?

— Я думаю, — осторожно ответил доктор, подбирая слова, — что вы построили свое собственное королевство. Здесь, на острове. Свой особенный мир. И да, честно, я восхищен вами и тем, что вам удалось. Но теперь вашему сыну стало здесь тесно, и он придумывает свою сказку. Про королеву в хрустальном гробу, которую надо спасти и разбудить. И это нормально, и хорошо, потому что он взрослеет и...

— Он потерялся, и я его найду, — мотнул головой Павел.

— Боюсь, что он сейчас уже не в городе. Не совсем в городе. Вы знаете, что сейчас полно как бы бесплатных центров с прокатными саркофагами, где можно купить время в долг или в счет заказанной роли?

— Мой сын?

— Да. Он сказал, что собирается.

— Я найду его.

— Боюсь, это будет непросто — найти там мальчика, у которого даже нет идентификатора. Если хотите совет и помощь... — Доктор замялся.

— Ну?

— Я настроил ваш саркофаг. Функцию виртуальной реальности, которую вы велели отключить. Я думаю, что если вы хотите действительно помочь своему сыну, то...

— Что?! — взревел Павел. — Я?! Туда? Этой дряни не будет в моем доме, и я никогда...

— Еще, — перебил его доктор, с опаской взглянув на огромного пса, который, услышав гневный крик хозяина, поднялся, глухо ворча. — Еще ваш сын сказал, что Цербер охраняет мир мертвых от вторжения живых, а не наоборот. На тот случай, если вы вдруг это забыли, — торопливо добавил он, решив, что в этой маленькой, но решающей лжи нет ничего дурного. Особенно если она сможет спасти не только одного болтливого доктора от укусов свирепого пса, но и королеву, которая где-то спит во тьме печальной, королевича, спешащего ей на помощь, и маленького, но храброго шамана, который решил не оставлять своего друга одного на зыбкой дороге между миром живых и мертвых...


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг