Томас Перри

«Книга о льве»

Доминик Холлкин прослушал сообщения на автоответчике, снимая пиджак и вешая его в помещении для стирки, чтобы просушить. Запах мокрого твида у многих ассоциировался с ним самим, профессором кафедры английского языка и литературы. Пиджаки — твидовые и шерстяные зимой, полосатые хлопковые или ситцевые летом — были его рабочей униформой, как комбинезон у механика. Они ограждали профессора от скептицизма юных студентов.

Первые два звонка были самыми обычными: девушка, посещавшая его курс по средневековой литературе, заболела и сообщила, что сдаст реферат завтра. Без проблем. Ему и без того хватит работ, умерщвляющих душу. Мег Стэнли, заведующая кафедрой, хотела, чтобы он вошел в комиссию по приему устного экзамена на докторскую степень. К сожалению, отказаться Холлкин не мог. Читать суматошно настроченные ответы на вопросы предварительного экзамена и проводить устный опрос — все это обещало быть пыткой и для него, и для студента, унизительным, мерзким ритуалом, придуманным лишь для того, чтобы покарать обоих за любовь к литературе. Но работа есть работа.

Последний звонок не был связан с работой. «Профессор Холлкин, мне известно, что вы считаетесь одним из двух-трех ведущих мировых специалистов по средневековой английской литературе». Холлкин не слишком жаловал ученых, воображавших себя лучшими из лучших, но упоминание «двух-трех» его разозлило. Два — это сам Холлкин и Бетьюн из Гарварда. А третий кто? Что он выдумывает? Настроение профессора испортилось прежде, чем он услышал следующую фразу: «В мои руки попала „Книга о Льве“. Читается от начала до конца, написана на тонком пергаменте писарским почерком. Я скоро перезвоню. Ждите».

У Холлкина одновременно заколотилось сердце и закружилась голова, словно от удушья. На некоторое время он забыл, что надо дышать. Чтобы не упасть, он оперся руками на стол и сделал несколько глубоких вдохов. Конечно, это был обман. «Книги о Льве» не существовало.

О ней упоминалось лишь в одном месте, в «Заключении» чосеровских «Кентерберийских рассказов», где автор перечислял все свои главные труды: "«Книга о Троиле», также «Книга о Славе», «Книга о Двадцати Пяти Дамах», «Книга Герцогини», «Книга о Валентиновом дне» и «Книга о Птичьем Парламенте», «Кентерберийские рассказы», все те, что греха полны, «Книга о Льве» и многие другие книги, какие бы я смог и сумел вспомнить, и множество песенок и похотливых лэ, грех которых да простит мне Христос в неизреченной своей милости«[1].

Доминик Холлкин всегда умилялся коллегам, воспринимавшим текст «Заключения» всерьез. Он недоумевал, как подлинные знатоки Чосера могли не замечать его лихой иронии. «Заключение» было не исповедью, а рекламой.

Получается, звонивший издевался над ним. В «Заключении» Чосер перечислил не все свои творения. Лишь шедевры. Только те поэмы, благодаря которым шесть столетий спустя кто-то еще занимается средневековой английской литературой. Он выстроил их по важности, в порядке возрастания, закончив вершиной своего творчества, «Кентерберийскими рассказами». А потом зачем-то назвал еще одно произведение, всего одно — «Книгу о Льве». Чосер, один из трех столпов английской литературы, у которого Шекспир перенял глубокое понимание человеческой натуры, а Мильтон учился искусству поэзии, творил во времена, когда сам язык был еще юным. Усилий одного-единственного поэта хватило, чтобы английский язык вырос и окреп. Но что, если все эти годы ученые ошибались и «Книга о Льве» действительно существовала?

Доминик Холлкин глубоко задумался и, как подобает мыслителю, принялся пить. Он уселся на кожаный диван в кабинете, рядом с письменным столом восемнадцатого века, и уставился на книжные шкафы. Кабинет был материальным воплощением разума Холлкина, и профессор прекрасно знал, куда смотреть. Джеффри Чосер обитал в пятом по счету шкафу. На полке стояли часто используемое издание Дональдсона 1975 года, издание Блэйка, с поправками из частично сохранившейся Хенгуртской рукописи, издание Фишера, со множеством вспомогательных материалов и критических статей, и, конечно же, особо ценный семитомник Скита 1899 года, приобретенный Холлкином в бытность его студентом. Довершало коллекцию факсимиле Элсмирского манускрипта: Холлкин обожал все двадцать три иллюстрации, включая изображение Чосера-пилигрима.

Холлкин пил односолодовый виски — напиток, пропитанный духом Британских островов, с привкусом торфа, сырого мха, влажного ветра и древности. Решив, что второй части нынешнего приключения пока не будет, профессор принялся кое-кому звонить.

Человека звали Т. М. Спаннер. Его личный номер был доступен не каждому. Сильные мира сего носили его в кошельках на обрывках бумаги, без прочих пометок. Спаннер был богачом в каком-то там поколении — поговаривали, что один его предок изобрел гаечный ключ, на чем и сколотил состояние.

Когда Холлкин познакомился с Т. М. Спаннером во время учебы в Йельском университете, тот уже производил загадочное впечатление. Каких только слухов о нем не ходило!

Послышался ответ:

— Т. М. Спаннер.

Даже голос его был впечатляющим. С южным акцентом, со свойственной виргинцам модуляцией, необъяснимым образом пережившей годы обучения в северных школах и университетах. В голосе Спаннера звучала уверенность в том, что его хозяин владеет землей, на которой стоит, воздухом, которым дышит, и всем, что видит со своего места.

— Привет, Т. М., — сказал Холлкин. — Это Доминик.

— Герр доктор профессор, — ответил Спаннер. — Всегда рад вас слышать.

Холлкин надеялся, что это правда. В отличие от большинства звонивших Спаннеру людей, он никогда не просил у него ни денег, ни советов, ни помощи. Вот уже тридцать лет они обсуждали лишь то, что их изначально сблизило, — книги.

— Взаимно, Т. М. Я тебя не отвлекаю?

— Ничуть. Я дома, смотрю телевизор. Нет, «смотрю» — не совсем верное слово. Просто разглядываю альпийские пейзажи, без звука. Что нового, Дом?

— До недавнего времени — ничего. Но несколько минут назад поступил звонок, который не дает мне покоя.

— Что случилось? Ты не болен? — с искренним беспокойством спросил Спаннер.

— Нет, что ты! Дело вообще не во мне. Вопрос скорее интеллектуального и исторического свойства. Какой-то незнакомец утверждает, что у него есть «Книга о Льве».

— «Книга о Льве», — повторил Спаннер. — Из «Заключения».

— Именно, — подтвердил Холлкин. — Последняя в списке работ Чосера, за которые он якобы извиняется.

— Дом, подожди секунду. Я возьму с полки свой экземпляр «Кентерберийских рассказов». Он буквально в двадцати шагах.

Холлкин услышал, как телефон лег на твердую поверхность. Т. М. Спаннер вновь заворожил его. Он вращался в деловых кругах, занимался политикой, промышленностью, торговлей и всем, что требовало искусного использования власти, но в то же время беззаветно любил и изучал литературу. Он не просто был способен собрать библиотеку таких размеров, что двадцать шагов были коротким расстоянием: он помнил, где что лежит в этой огромной библиотеке. Наконец Спаннер вновь взял трубку.

— Загляни в самый конец, после «Рассказа Священника», — сказал Холлкин.

— Я помню, — ответил Спаннер. — Так, «Кентерберийские рассказы, все те, что греха полны, Книга о Льве и многие другие книги... и множество песенок и похотливых лэ». Эту «Книгу о Льве» ведь так и не нашли?

— Нет. Но звонивший мне человек утверждает, что она читается от и до и написана на тонком пергаменте писарским почерком.

— Думаешь, это возможно?

— Сомневаюсь, — сказал Холлкин. — Но бывало, что люди неожиданно находили самые невероятные вещи.

— Чего ты хочешь от меня?

— Сам не знаю, — признался Холлкин.

— По-моему, ты лукавишь, — заметил Спаннер. — Зачем тогда звонить старому другу, который вдобавок богаче остальных твоих друзей?

— Прости, — ответил Холлкин. — Я не хотел показаться неискренним. Мне нужна помощь, но я не понимаю, какая именно. Я узнал о книге лишь несколько минут назад и решил с кем-нибудь поделиться. Первому встречному об этом не расскажешь, и я обратился к тебе, старому другу, способному разгадать эту головоломку. У нас с тобой разный жизненный опыт, и ты наверняка распознаешь обман лучше меня. Незнакомец сказал, что у него есть эта книга. Возможно, он псих, простофиля или шарлатан. А возможно, он владелец ценнейшей утраченной рукописи.

— У тебя сохранилась запись его голоса?

— Да. Он не назвался, не сказал, откуда звонит и что собирается делать с книгой. Я даже немного жалею, что он не позвонил кому-нибудь другому — хотя, может, и позвонил. Например, этому напыщенному индюку Джеральду Бэтьюну. — Холлкин взял паузу. — По правде говоря, мне хочется, чтобы «Книга о Льве» оказалась подлинной, хорошо читаемой, написанной на тонком пергаменте писарским почерком. Надеюсь, что ее владелец хочет выяснить у меня, в какой музей ее лучше передать.

— Ты сомневаешься в его намерениях, — заметил Спаннер.

Доминик Холлкин встряхнул стакан, наблюдая, как густо-янтарная жидкость вращается внутри его.

— Библиотеки и музеи по всему миру существуют за счет пожертвований, — сказал он. — Мне известны великодушные, щедрые жесты, в том числе твои. Но я был также свидетелем настолько эгоистичных и подлых поступков, что не мог поверить в такое. Не знаю, что будет в этот раз.

— Может, нечто среднее? — предположил Спаннер. — Обычная сделка?

— Возможно, — согласился Холлкин. — Главное, чтобы не розыгрыш. Студенты могли нанять какого-нибудь пройдоху, чтобы разыграть старого профессора. Потратишься на бутылку, зато потом всю жизнь будешь вспоминать, как у профессора тряслись руки от одного упоминания утерянной поэмы Чосера.

— Возможно, — согласился Спаннер. — Давай подумаем о практических шагах. Что будем делать?

— Нужно все как следует обдумать и быть готовыми к следующему действию, прежде чем оно разыграется. Надо полагать, следующий звонок случится нескоро, а если вообще не случится, мы просто забудем обо всем этом. Не стоит мечтать о невозможном.

— А если он все же перезвонит? — спросил Спаннер.

— Постараемся направить события в нужное русло.

— В какое именно?

— Попробую уговорить его передать книгу университету, благотворительному фонду или британскому правительству. Библиотека Хантингтона в Калифорнии тоже подойдет. Там хранится Элсмирский манускрипт.

— Если он богат, пожертвование принесет ему существенный налоговый вычет, — сказал Спаннер. — Больше, чем он заработает с продажи.

— Можно соблазнить его предложением назвать манускрипт в его честь. Как Элсмирский.

— Или как Мраморы Элгина[2], — добавил Спаннер. — Но вполне может оказаться, что он не тщеславен и недостаточно богат, чтобы волноваться о налоговых льготах.

— Как бы то ни было, нужно придумать, как заполучить рукопись. Сколько может стоить последнее значительное произведение Джеффри Чосера? Нельзя допустить, чтобы манускрипт попал на аукцион, иначе арабские шейхи с оксфордским образованием, медиамагнаты и австралийские миллиардеры начнут за него войну. Помню, такое случилось с картинами Ван Гога: они ушли за сумму, на которую можно купить успешную компанию.

— Хочешь, чтобы я ее купил? — предположил Спаннер.

— Я думал об этом, — подтвердил Холлкин, — но даже у тебя может не хватить денег. Лучше собрать достаточную сумму, на случай если незнакомец решит продать книгу. Но мы сами не будем предлагать деньги. Пускай лежат до поры до времени.

— Логично. Давай прикинем, сколько нам понадобится. Почем идут такие вещи?

— Таких, как эта, попросту нет. В две тысячи первом экземпляр первого издания Шекспира ушел на «Кристи» почти за шесть миллионов долларов. Но это была обычная печатная книга. В мире их сорок штук, а переизданий вообще не счесть. «Книга о Льве» — рукопись. Каждый лист изготовлен вручную из высушенной и выглаженной камнем овечьей кожи, а текст выполнен каллиграфическим почерком и украшен иллюстрациями. Она уникальна. Настоящее произведение искусства.

— Ладно. Сколько, по-твоему, может стоить такой манускрипт? Сразу назови потолок.

— Нельзя сказать, не видя его. В тысяча девятьсот восемьдесят третьем немецкий консорциум заплатил почти двенадцать миллионов долларов за Евангелие Генриха Льва — тоже шедевр. Но никто никогда не платил двенадцать миллионов, ожидая найти в Библии что-то новое, и шесть — потому, что не знал, о чем писал Шекспир.

— Назови конкретную сумму.

— Не могу, — признался Холлкин. — Страшно даже представить.

— А ты попробуй.

— Ладно, — решился профессор. — Предположим, что пять миллионов — это минимум. Сохранность вряд ли будет такой же хорошей, как у Элсмирского манускрипта, но зато вещь уникальная. Существует несколько рукописей «Кентерберийских рассказов», а «Книга о Льве» одна. Найти последнее значительное произведение первого из великих английских писателей — все равно что найти последнего выжившего динозавра. Понимаешь?

— Вполне. Продолжай.

— Вдобавок содержание «Книги о Льве» неизвестно. Первым делом ответственный владелец выпустит три издания: факсимильное, массовое, для рядового читателя, и научное, со сносками, предисловиями, историческим и критическим, статьями ведущих литературоведов. Нам неизвестен объем книги. Может, там тысяча триста поэтических строк, как в «Книге Герцогини», а может, более восьми тысяч, как в «Троиле и Крессиде». Даже если «Книга о Льве» окажется неудачной, ее ценность для ученых не уменьшится.

— Продажа издательских прав поможет возместить часть вложений, — вставил Спаннер.

— Сметать книгу с прилавков, конечно, не будут, — сказал Холлкин, — но ученые во всех англоговорящих странах ее купят. В США, Канаде, Англии, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке, Ирландии...

— Я знаю, в каких странах говорят на английском.

— Она будет продаваться скромными тиражами, но зато бесконечно. Каждому, кто занимается Чосером, придется ее прочесть. Причем не только в англоязычных странах. Английскую литературу изучают по всему миру. В Германии и Швейцарии английским владеют две трети населения, в Швеции и Нидерландах — восемьдесят пять процентов, в Индии — двадцать...

— Ладно-ладно, — остановил профессора Спаннер. — Предположим, что владелец манускрипта сможет отбить небольшую часть вложений.

— Есть также гранты от государства и от независимых фондов, — добавил Холлкин. — Но их еще нужно дождаться, и сумма вряд ли будет большой.

— Если мы собираемся торговаться, то в любом случае должны определить примерную стоимость, — настаивал Спаннер. — Давай сложим двенадцать миллионов, заплаченных немцами за Евангелие, и шесть, заплаченных за Шекспира. Получается восемнадцать. Думаю, от этого и надо отталкиваться. Цифра не взята с потолка и достаточно велика, чтобы наши намерения восприняли всерьез.

— Годится, — согласился Холлкин. — Сможешь достать?

— Попробую, — ответил Спаннер. — Нельзя рассказывать потенциальным инвесторам, на что нужны деньги, иначе они из партнеров превратятся в конкурентов. А заплатить неизвестно за что не каждый решится.

— Есть кто-нибудь на примете?

— Посмотрим, сработает ли моя репутация. Выпей еще виски, ложись и не волнуйся. Я позвоню кому следует. Чем больше денег мы соберем, пока твой таинственный незнакомец не выйдет на связь, тем лучше.

Ночью Холлкин спал плохо — то и дело просыпался и заново прокручивал в голове все события, отделяя сон от реальности, и затем подолгу не мог уснуть.

Он ждал нового звонка. День прошел в невыносимых мучениях. Прошла еще одна ночь, и Холлкин начал сомневаться. Он снова и снова прослушивал сообщение с автоответчика, желая убедиться, что верно все истолковал и ничего не упустил — например, номера звонившего или его имени. Даже позвонил в телефонную компанию: не могут ли сообщения быть обрезаны по вине оборудования? Нет, не могут. «Ваш тариф, мистер Холлкин, позволяет принимать сообщения длительностью в несколько минут. Связь и запись осуществлялись в цифровом формате, поэтому пленка закончиться не могла. А номер звонившего заблокирован».

Через день Холлкин проводил в университете утренний тест на тему, прозванную студентами "От Беовульфа до сдвига громогласных«[3]. Он хотел заразить юных циников своей горячей любовью к раннесредневековой литературе, и больших трудов ему это не стоило. А вот семинар для будущих докторов прошел со скрипом. Они разбирали «Confessio Amantis» Джона Гауэра — сильную, мастерскую работу, но в этот день Холлкин думал лишь о том, что Гауэр — не Чосер. Никто и рядом не стоял с Чосером — даже автор «Жемчужины» и «Сэра Гавейна» не мог похвастаться широтой взглядов, человеколюбием и целеустремленностью Чосера.


После занятий Холлкин помчался домой и едва успел затормозить у подъездной дорожки, чуть не столкнувшись сначала с живой изгородью, а затем с гаражом. Водительская дверца оказалась слишком близко к стене, и профессору пришлось протискиваться наружу. Он ворвался в дом, подскочил к телефону и прослушал новые сообщения. Ничего. Точнее, не то, чего он ждал. Еще несколько студентов слегли с недугом, который не позволял им работать над рефератами. Будущий доктор наук хотел сдать устный экзамен во вторник, в один день с письменным. Без проблем; чем скорее, тем лучше. Норман Сэммонс, приятель Холлкина, предлагал ему написать статью для нового издания «Гавейна и Зеленого рыцаря». Хорошо. Можно будет переработать статью десятилетней давности для «Вестника английской и германской филологии» и порадовать тех, кто ее помнил, новыми сведениями и идеями.

Тут ему в голову пришла мысль. Он решил поменять сообщение автоответчика. Набрав код, он профессорским тоном произнес: «Это Доминик Холлкин. Вы можете оставить сообщение после сигнала или перезвонить на мой мобильный телефон», после чего продиктовал номер мобильника. Затем он позвонил себе и проверил. Все работало. Теперь ему не придется терзаться, опасаясь пропустить важный звонок от владельца «Книги о Льве».

Следующие четыре дня Холлкин провел, не выпуская мобильника из рук. Он постоянно проверял громкость, убеждаясь, что никакой шум не помешает ему услышать звонок. Он включил вибрацию и все время просматривал сообщения, на случай если все же пропустил звонок.

Потом беспокойство прошло, как проходит простуда. Над ним все-таки подшутили. Если бы незнакомец действительно обладал таким сокровищем, он не стал бы ждать столько времени. Ему понадобилась бы экспертная оценка манускрипта. Кто-то вроде Холлкина должен был заключить: «Да, рукопись подлинная». Звонивший даже не заикнулся об этом.

Холлкин успокоился и смог наконец отдохнуть. Он не нес никакой ответственности за этот мифический манускрипт. Ничего чрезвычайного не произошло, жизнь шла своим чередом.

Теперь Холлкина беспокоило одно: любой мог узнать его мобильный номер. Студенты нередко названивали после полуночи, чтобы отпроситься с лекций или спросить какую-нибудь чепуху, словно он был работником справочного бюро. Заведующая кафедрой принялась регулярно приглашать его на банкеты, и Холлкину приходилось с ходу придумывать отговорки.

Наконец он перезаписал сообщение, убрав упоминание о номере мобильного. Теперь оно звучало так: «Если у вас срочное дело, оставьте сообщение после сигнала». Такая формулировка оставляла звонящим меньше свободы, чем до розыгрыша с Чосером.

Холлкин не спешил перезванивать Спаннеру. Одно дело — поменять сообщение на автоответчике и вернуться к прежнему распорядку жизни, другое — попрощаться с эфемерной надеждой, сообщив Спаннеру, что вся история оказалась шуткой.

Он тянул неделю, но в конце концов сдался.

Спаннер взял трубку и тут же сказал:

— Я как раз собирался тебе звонить. Ты не слишком занят?

— Нет.

— Я все сделал.

— Что?

— Добыл нужную сумму, — сказал Спаннер.

— Восемнадцать миллионов? — Холлкин едва не рухнул в обморок.

— Я заложил кое-какую недвижимость в Европе и Виргинии. И еще договорился с несколькими друзьями в хедж-фондах и банках. Они согласились выделить деньги, как только потребуется, без указания целей финансирования.

— Т. М., прости, — сокрушенно произнес Холлкин. — Мне так и не перезвонили. История слишком хороша, чтобы быть правдой. Надо было сразу догадаться. Думаю, меня обманули.

— Думаешь, но не уверен? — уточнил Спаннер.

Холлкин задумался.

— Почти уверен. С самого начала это казалось невероятным. Шестьсот с лишним лет, и ни единого намека на находку книги.

— Дом, я ценю твою честность и принимаю извинения. Но если не возражаешь — и даже если возражаешь, — я попридержу деньги. Я пока еще ничего не продал и ничего не взял взаймы. Лишь позаботился о ликвидности некоторых активов.

— Не стоит, — сказал Холлкин. — Я и так чувствую себя дураком. Не хочу, чтобы и твоя репутация пострадала из-за розыгрыша.

— Не пострадает, — уверил Спаннер. — Давай пока забудем обо всем. А деньги пускай остаются в нашем распоряжении.

Долгожданный звонок раздался спустя семнадцать часов. Холлкин ехал в машине в университет и чрезвычайно удивился, когда в кармане зазвонил и завибрировал мобильник. Остановившись на обочине, он ответил:

— Да?

— Здравствуйте, профессор Холлкин. — Голос был узнаваемым, немного гнусавым, высоковатым и резким, манера выражаться — официальной. Холлкин так часто прослушивал сообщение с автоответчика, что знал все интонации, все модуляции. — Вам удобно говорить?

— Я в машине, стою на обочине, — ответил профессор.

— Полагаю, вы получили мое послание?

— Получил.

— Хорошо. Прошло достаточно времени, чтобы вы могли все обдумать и подготовиться к более обстоятельному разговору. Я считаю, что в моих руках оказался последний сохранившийся экземпляр «Книги о Льве». Вероятно, это единственная копия рукописи Чосера.

— Как вы определили, что рукопись подлинная? Вдруг это вообще не Чосер? Образ льва часто встречается в средневековой литературе. Множество исторических деятелей носили это прозвище. Например, Генрих Лев, герцог Саксонии.

— На первой же странице английскими буквами написано, что это «Книга о Льве» Джеффри Чосера. Я провел углеродный анализ пергамента — результаты указывают на конец четырнадцатого века. Предположительно, середина тысяча триста девяностых годов. Стиль, безусловно, чосеровский — отточенный, приземленный, воодушевленный, веселый, похабный.

Холлкин с трудом скрывал возбуждение:

— Когда я смогу взглянуть на манускрипт?

— Прямо сейчас. Я отправил вам содержание и несколько страниц.

— Где? Как?

— В приложении к письму. Можете взглянуть, когда вам захочется.

— Вы хотите, чтобы я, рискуя репутацией, определил подлинность настолько важной рукописи, не видя ее вживую?

— Я ничего от вас не хочу. Просто даю возможность взглянуть на нее, — сказал незнакомец и повесил трубку.


Доминик Холлкин сидел в машине, на обочине, и тупо смотрел, как дворники гоняют воду туда-сюда по лобовому стеклу: вжик-вжик, вжик-вжик. Он и не заметил, как начался дождь. Дворники двигались медленно, и вода успевала занять только что очищенную территорию.

Холлкин понял, что хозяин книги ему не нравится. Высокомерный тип, который получает удовольствие, заставляя других — конкретнее, Доминика Холлкина — пускать слюни в ожидании. Он намекнул, что никто, кроме Холлкина, не знает о существовании рукописи, но выяснить, так ли это, не было возможности. Приступ лютой ненависти длился минут пять. Мимо проносились машины и щедро обливали автомобиль Холлкина водой из лужи. Взглянув в зеркало заднего вида, профессор выждал удобный момент, выехал на дорогу и спокойно добрался до университета, где встал на личном парковочном месте номер 364. Он приметил его давно, когда был всего лишь ассистентом кафедры, и несколько лет дожидался, когда оно освободится. Всего несколько шагов отделяли его от тенистой беседки, где летом можно было укрыться от жары, а зимой — от дождя и снега. Холлкин вышел из машины, взял портфель, добежал до беседки, затем спокойным шагом прошел до конца тротуара и рванул к входу в Бэкон-холл. Там он прочел вдохновенную лекцию. Профессор впечатлил студентов прекрасным среднеанглийским языком и блеснул актерским мастерством, с выражением зачитывая каждую строчку и изменяя интонацию в зависимости от персонажа. Затем он лаконично и предельно ясно объяснил смысл произведений, о которых рассказывал, пробудив в слушателях невиданный энтузиазм.

Эта маленькая победа приободрила Холлкина. Он целый час боролся с желанием отменить лекцию, чтобы скорее проверить электронную почту. У гадкого незнакомца наверняка был способ узнать, когда именно Доминик Холлкин откроет письмо. Пускай ломает голову, почему профессор не сделал этого в течение целого часа и сделает ли вообще.

Наконец он смог расслабиться в кабинете. Кабинет служил рабочим местом и убежищем. За тридцать лет Холлкину стало казаться, что помещение принадлежит лично ему, а не университету. Темные деревянные панели и шкафы пережили уже трех предшественников Холлкина, а вот книги были его собственными. Особо ценные экземпляры — фрагменты иллюстрированных манускриптов, отдельные страницы средневековых церковных книг и государственных документов — формально принадлежали к университетской коллекции, но со временем Холлкин и их стал считать своими.

Он задернул шторы, запер дверь, включил компьютер и нашел в почтовом ящике письмо, озаглавленное «К о Л». Открыв его, он почувствовал кратковременный прилив ненависти к незнакомцу, но спустя мгновение и думать о нем забыл.

На экране появилась страница. Холлкин увеличил масштаб и приблизил заглавную букву в левом верхнем углу. Это был крупный узорный инициал в стиле "Санкт-Петербургского Бе́ды«[4] 746 года. Полувиньетки слева напоминали те, что встречались в Элсмирском манускрипте. Холлкин максимально увеличил масштаб страниц и совместил две из них. Разница была налицо: сперва шла внутренняя сторона пергамента, более мягкая и светлая, а за ней — внешняя. Холлкин четко видел поры и другие изъяны. Почерк сразу заставлял вспомнить о писце, которого сам Чосер называл «писец Адам». Современные ученые установили, что его звали Адам Пинкхерст. Холлкин снова взглянул на заглавную букву, выполненную не писцом, а художником. «При» — с этого слова начиналась поэма.


При Ричарде отважном, в старину,

Звучали плач и стон на всю страну.

Был наш король, благой и непреклонный,

Любого англичанина достойный,

У Генриха Германского в руках.


Холлкин с головой погрузился в текст. Утонул в нем. Прочитав две страницы, он примерил каждую букву к стилю Элсмирского манускрипта. Изучил присланную незнакомцем аннотацию, краткое содержание глав, физические измерения и особенности рукописи.

Когда он наконец отвлекся, уже стемнело. Холлкин едва смог разогнуться. Бедра и колени затекли, спина несколько часов была скрючена. Лишь сейчас он осознал, что у него давно болит голова.

Перечитав текст в восьмой раз, Холлкин сохранил документы и переслал на свой домашний компьютер, на другой университетский адрес, в компанию «Айрон маунтин», занимавшуюся хранением электронной документации, и наконец — Т. М. Спаннеру. Затем он набрал телефонный номер Спаннера. После пяти гудков тот ответил:

— Привет, Доминик.

— Спаннер... — начал Холлкин.

— Рад тебя слышать, — перебил его Спаннер, — но не мог бы ты немного подождать? У меня гости.

Холлкин услышал в трубке заливистый женский смех, который пробудил в нем множество не связанных друг с другом эмоций. Разумеется, Спаннер, знаменитый Т. М. Спаннер, проводил досуг в обществе женщин. Холлкин сразу придушил зависть. Жизни Спаннера позавидовал бы любой. Его благосостояние было неотъемлемой частью вселенной. Но который же час? Черт, уже за полночь. Холлкину стало стыдно.

— Т. М., извини. Я заработался и не обратил внимания на время. Перезвоню завтра.

— Скажи только, — спросил Спаннер, — нам понадобятся деньги?

— Да. Наверняка.

— Отлично.

Спустя восемь часов мобильник Холлкина зазвонил.

— Холлкин, — ответил профессор.

— Дом, ты что, всю ночь сидел у телефона? — спросил Спаннер.

— Угадал, — признался Холлкин.

— Это настолько важно?

— Важнее некуда.

— Ладно, рассказывай.

— Мне прислали отрывок. Образец. Фотографию двух первых страниц рукописи и примечания. В ней шесть тысяч девятьсот девятнадцать строк, — полушепотом произнес профессор. — Т. М., она подлинная. Настоящая «Книга о Льве», последняя значительная работа Чосера, начатая до «Кентерберийских рассказов» и законченная сразу после них.

— И как она тебе? Я имею в виду содержание, а не внешний вид.

— Превосходно! Двух страниц вполне достаточно, чтобы подтвердить авторство Чосера. В основе сюжета — история о Ричарде Львиное Сердце, о его распрях и спорах с братьями, в частности Иоанном, за английский трон и французские наделы. Действие происходит уже после того, как Ричард вернулся из Крестового похода против Саладина и получил свое прозвище. Он попадает в плен к королю Германии Генриху Шестому, к нему приходит призрак Эзопа и рассказывает басню о льве и мыши — о том, как слабый способен освободить сильного. Так в итоге и вышло: деньги на выкуп собрали с простых англичан. Затем он рассказывает притчу об Андрокле и льве, напоминая о великой важности добрых дел. Следом появляется пророк Даниил и повествует о своем чудесном спасении из львиного рва. Если помнишь, львы не тронули Даниила и вместо него сожрали царских советников. Это повествование о политике, мудрых правителях, союзах, наградах за добрые поступки и наказаниях за злые. Проще говоря, обо всем.

— И чем дело кончилось? — спросил Спаннер. — Насколько помню, Ричард Первый толком и не правил.

— Верно. В тысяча сто девяносто девятом, во время осады, юный рыцарь ранил его в шею из арбалета, и Ричард вскоре умер. Такая вот ирония судьбы. Его брат Иоанн Безземельный, главный злодей в истории о Робин Гуде, проигрывал войны одну за другой, а после восстания баронов в тысяча двести пятнадцатом был вынужден подписать Великую хартию вольностей. В конце четырнадцатого века люди по-прежнему верили, что Ричард был бы лучшим правителем и навсегда обеспечил бы всем процветание. Эта книга выдержана в том же духе. Два учителя, по древним языкам и Библии, наставляют Ричарда, как быть справедливым правителем. Отведав величия, он низвергнут и заключен в тюрьму, но может подняться вновь — нужно лишь измениться, прекратить войны и начать править так, как подобает. Он не внемлет наставлениям, и колесо Фортуны перемалывает его. Классический прием, известный еще со времен Боэция. А Чосер как раз переводил «Утешение философией» Боэция.

— Так рукопись подлинная? Мы действительно можем заполучить утерянный шедевр?

— Наверняка.

— Когда?

— Он обещал перезвонить.

— Как только позвонит, сразу же свяжись со мной. Не важно, в котором часу и где я буду находиться.

— Этот человек точно не станет жертвовать манускрипт музею или библиотеке. Ему доставляет удовольствие дразнить им других.

— Значит, придется торговаться.

— Сделать ему предложение?

— Только если попросит сам.

— Сколько?

— Скажи, что готов купить рукопись сразу за пять миллионов, не торгуясь.

— А если он откажется?

— Тогда попроси время на переговоры с инвесторами и звони мне.

— Хорошо.

Когда незнакомец позвонил, Холлкин чувствовал себя готовым.

— Профессор Холлкин, — раздался голос. Холлкин снова подумал, что у звонившего иностранный акцент, но не смог определить, какой именно. Возможно, акцент был уникальным и неповторимым, что могло свидетельствовать о психическом расстройстве. Если так, дело плохо. — Вы изучили то, что я вам прислал?

— Да. — Профессор понимал, что нет смысла притворяться незаинтересованным. — Как рукопись попала к вам?

— Мы что, будем размениваться на такие вопросы? — возмутился незнакомец. — Вы наверняка уже догадались. Не хотите случайно ошибиться и выставить себя дураком?

— Полагаю, манускрипт хранился в частной библиотеке древнего аристократического рода. Вряд ли в Лондоне. Скорее, на севере Англии.

— Почему вы исключаете Лондон?

— Город пережил много перемен. За последние шестьсот лет недвижимость постоянно переходила из рук в руки. Нельзя забывать и о бомбардировках во время Второй мировой войны. Многие родовые имения оказались разрушены. Манускрипт не мог храниться там. Владелец — человек сказочно богатый и, возможно, даже королевских кровей. Как насчет Джона Гонта, герцога Ланкастера? Он был покровителем и близким другом Чосера. Их жены были родными сестрами. Рукопись могла быть спрятана в одном из дворцов Гонта. Например, в Ланкастере.

— Браво, — ответил незнакомец. — А как по-вашему, почему никто не догадался, что она там?

— Не знаю. Джон Гонт умер в тысяча триста девяносто девятом, Чосер — вслед за ним, в тысяча четырехсотом. Ланкастеров следующего поколения разбросало по всей Европе. Одна из дочерей Джона Гонта стала королевой Португалии, другая — королевой Кастилии. Его сын Генрих был изгнан из Англии, но потом вернулся и стал королем Генрихом Четвертым. Возможно, после смерти Джона кто-то из слуг убрал манускрипт в тайник вместе с другими бумагами. Джон Гонт возмутился бы таким поступком, но большинство людей в то время были неграмотными и не могли знать, насколько важна эта рукопись.

— Вижу, что обратился к нужному специалисту, — сказал незнакомец. — Я подумывал о Бетьюне из Гарварда, и не только о нем, но вы прямо-таки живете в Средневековье.

— Благодарю, — сказал Холлкин. Ему показалось, что он неверно судил о звонившем. — Полагаю, вы обратились ко мне, чтобы получить совет или рекомендации относительно манускрипта. Буду рад вам помочь. Вы собираетесь пожертвовать его библиотеке или университету?

— Ни в коем случае, — заявил незнакомец.

Холлкин пал духом:

— Что тогда? Выставите на аукцион?

— Не совсем. Манускрипт у меня в заложниках. Если я не получу за него выкуп, то убью его.

— Что? — опешил Холлкин. — Не понимаю.

— Ну как же! — ответил мужчина. — На свете есть масса людей, желающих обладать редкостями — картинами Рембрандта, чертежами да Винчи, письмами Линкольна. Обычные, серьезные люди, вроде вас, не стремятся быть единственными владельцами культурных ценностей. Достаточно того, что они существуют, так считаете вы. Для ученых этот манускрипт важен лишь потому, что он является носителем текста. Стоит перепечатать текст, и любой сможет его изучить. Не важно, кто владелец. К сожалению, я угрожаю именно людям вашего круга. Если через неделю я не получу желаемой суммы, «Книга о Льве» вновь перестанет существовать. Умрет.

— Но в таком случае вы останетесь ни с чем.

— Нет, ни с чем останетесь вы. Я-то прочел ее целиком. Ждите, я вскоре перезвоню.

— Когда?

Но незнакомец уже положил трубку.


Следующий разговор состоялся через два дня. На этот раз Холлкин по-настоящему подготовился и заучил необходимые фразы. Поняв, кто звонит, он сказал:

— Предлагаю другой вариант. Я куплю манускрипт и передам его в Оксфорд или Кембридж — по вашему выбору.

— Нет.

— Мне удалось собрать для этой цели пять миллионов долларов. Вы получите их наличными.

Незнакомец рассмеялся:

— Вы хоть представляете, как выглядят пять миллионов наличными?

— Полагаю, как пятьдесят тысяч стодолларовых банкнот, — ответил Холлкин. — Это огромная сумма. Насколько я знаю, деньги будут уложены в ящики, по миллиону в каждый.

— Я не собираюсь продавать манускрипт. А вот в качестве выкупа пять миллионов сгодятся.

— Я готов говорить только о покупке.

— Вы эксперт, и, согласно вашей оценке, пяти миллионов долларов достаточно, чтобы получить в свое владение этот предмет? Безусловно, рукопись стоит дороже, но я готов прислушаться к вашим доводам. К сожалению, вы поторопились. Уверен, вы охотно расстанетесь с пятью миллионами, чтобы шедевр продолжил существовать. Вы его не получите, но зато он останется цел, а когда-нибудь, возможно, будет опубликован.

На лбу Холлкина выступил холодный пот. Он предложил слишком мало.

— Если я повышу цену, вы продадите манускрипт?

— Нет. Говорю же — он не продается. Пять миллионов — гарантия того, что я его не уничтожу.

— Прошу вас, — взмолился Холлкин. — Судьба такой ценной рукописи не должна зависеть от причуд одного человека.

— Рад, что вы так считаете. Собирайте деньги, грузите на черный «кадиллак-эскелейд» и везите в Бостон послезавтра, к семи утра. Повторите.

— Вы хотите, чтобы деньги были доставлены в Бостон на черном «кадиллаке-эскелейде» послезавтра, к семи утра.

— Не дуйтесь. Вас же все устраивает.

— С чего вы взяли?

— А разве не так? Вы ни при каких обстоятельствах не смогли бы владеть манускриптом. За вами стоят люди с деньгами, и произведение перешло бы к ним, а не к вам. Главное, что мир не потеряет «Книгу о Льве». Ученый вроде вас должен смотреть в далекое будущее.

— Я всю жизнь изучал средневековую литературу, потому что люблю ее и всегда нахожу что-нибудь новое даже в тех творениях, которые знаю наизусть. Я хочу прочитать и это.

— Достойный ответ, — сказал незнакомец. — Я перезвоню в среду и сообщу, куда пригнать «кадиллак».

— Мне? Я не собирался...

— Иначе сделка не состоится. Водителем должен быть человек, знающий, что именно стоит на кону, — то есть вы.

— Ладно. — Холлкину пришлось согласиться.

Он напрягся, ожидая очередной высокомерной реплики, но в трубке стояла тишина. Незнакомец сказал все, что хотел.

Холлкин позвонил Спаннеру. Он боялся рассказывать, чем окончился диалог с незнакомцем. Не рассказывать он тоже боялся. Спаннер отреагировал не сразу.

— Ладно, Доминик. Вряд ли другой справился бы лучше. Мы ведь подозревали, что этот тип может оказаться психом. Ты все еще уверен, что манускрипт подлинный?

— Да, — ответил Холлкин. — Присланный фрагмент — это ровно то, что делал Чосер в те годы. Стиль, безусловно, чосеровский. Даже внешний вид рукописи соответствует эпохе: тонкий пергамент, писарский почерк. Чосер был богат и мог себе это позволить. Слишком много совпадений для фальшивки.

— Хорошо. Беру дело в свои руки. Нужно кое с кем переговорить, а ты пока лети в Бостон. Остановись в отеле «Ленокс», чтобы я знал, где тебя искать.

— А ты что будешь делать?

— Для начала раздобуду черный «кадиллак-эскелейд» и отправлю его в Бостон с пятью миллионами на борту. Осмотрись и жди звонка. Когда он позвонит, делай все, как велено, а мы попробуем что-нибудь придумать. Попытка не пытка.

— Что у тебя на уме?

Спаннер вздохнул:

— Я считаю, что нам пора заручиться помощью профессионалов. У меня есть знакомые, которые знают, что делать в таких случаях. — Голос Спаннера звучал задумчиво. — Подожди минутку. — Спустя несколько секунд он вернулся. — Так. Я заказал для тебя билет в Бостон и забронировал номер в «Леноксе». Вылет завтра, в одиннадцать пятнадцать утра.

— Ты уверен, что...

— Да, — перебил Спаннер. — Шантаж и вымогательство денег в обмен на то, что предмет всемирного культурного наследия не уничтожат, — это преступление. А если его уничтожат, будет еще хуже. Нужно этому помешать. Собирайся.


Холлкин поселился в «Леноксе». Вечером ему позвонили. Профессор взглянул на телефон, точно на ядовитую змею, но все же взял его.

— Знаю, что ты подумал, — раздался голос Спаннера. — Но это всего лишь я. Спустись, я жду внизу.

Холлкин накинул пиджак и поспешил к лифту. Блестящие латунные двери открылись, он выскочил из кабины, обогнул регистрационную стойку и увидел Спаннера, расположившегося в кресле. Одного. Холлкин уже успел забыть о главной черте Спаннера — непринужденности. Т. М. сидел, вальяжно облокотившись на мягкие ручки кресла, вытянув ноги и откинув голову. Заметив Холлкина, он вскочил и пожал ему руку.

— Дом! — воскликнул он. — Рад, что ты добрался без приключений.

И тут случилось нечто необычное. Спаннер сказал:

— Позволь представить тебе мистера Хэнлона и мистера Стоукса. — С дивана поднялись двое мужчин, а Спаннер повернулся в другую сторону. — Мистера Гарнера, мисс Тернер и мисс Дэй.

Холлкин только сейчас заметил, что фойе заполнено нанятыми Спаннером оперативниками. Все пятеро были совершенно разными. Седовласому, похожему на старого футбольного тренера Хэнлону было далеко за пятьдесят. Стоукс и Гарнер были заметно ниже его ростом, один — рыжий и бледный, другой — чернокожий. Две стройные тридцатилетние женщины выглядели неприметными. Но понемногу Холлкин начал находить у них общие черты. Все походили на полицейских — терпеливых, внимательных, неулыбчивых, словно они ждали подвоха от каждого встречного. Холлкин пожал всем руки, чтобы лучше запомнить их и одновременно дать понять: он не подведет. И все равно агенты смотрели на него скептически. Они наблюдали за профессором, ожидая от него какой-нибудь выходки, и Холлкин понял, что их, должно быть, долго убеждали в его безвредности.

— Пойдем с нами, — сказал Спаннер, направляясь к выходу.

Холлкин поспешил за ним. Вскоре они оказались на Бойлстон-стрит. Профессор оглянулся, задавшись вопросом, надо ли идти по улице толпой, как на параде, но, к своему удивлению, увидел, что агенты слились с городским ландшафтом. Женщины оживленно болтали между собой, как давние подруги. Обе достали откуда-то пакеты с символикой ближайших магазинов и разглядывали товары в витринах. Хэнлон обогнал их и шагал в двадцати шагах впереди. Гарнер и Стоукс отстали, и невозможно было понять, идут они вместе или порознь. Гарнер достал телефон и принялся по нему говорить, а Стоукс сделал вид, что ловит такси.

— Они из полиции? — спросил Холлкин Спаннера.

— Сейчас — нет. Раньше были. Теперь работают на частную компанию. Занимаются освобождением заложников, переговорами с шантажистами, в основном за рубежом. Это дело по их части.

Они прошли два квартала, прежде чем Спаннер сказал:

— Это парковка Пруденшел-центра. Здесь стоит «эскелейд», место номер восемьсот.

Они вошли внутрь и спустились на лифте на второй подземный этаж. «Кадиллак» оказался прямо напротив лифта.

— Уродливая, несуразная машина, — заметил Спаннер. — Она твоя на сутки.

Следом появились остальные. Хэнлон приступил к демонстрации автомобиля, открыл заднюю дверцу:

— Вот ящики. Наш шантажист наверняка захочет побыстрее избавиться от «эскелейда», подозревая, что тут полно жучков и передатчиков, с помощью которых его можно выследить. Он бросит машину при первой возможности. А вот деньги бросать не станет.

— Постойте, — перебил Холлкин, — вы собираетесь за мной следить?

Хэнлон переглянулся со Спаннером:

— Конечно.

Холлкин расстроился:

— Если он заметит слежку, то уничтожит манускрипт.

— Мы уверены, что он вообще не появится, — сказал Хэнлон. — Пришлет за машиной сообщника, а сам будет прятаться в укромном месте. Но вы отчасти правы. Если сообщник вовремя не подаст сигнал, он может уничтожить документ. Мы будем держаться на расстоянии и не собираемся вмешиваться.

— Тогда каков план?

— Нужно выяснить, куда сообщник отвезет деньги, — объяснил Хэнлон. — Мы ожидаем, что он погрузит их в другую машину. Если ему хватит ума, ящики он оставит, а деньги переложит в другие емкости. Поэтому, — он взял театральную паузу, — передатчики находятся в самих деньгах.

Он достал из кармана пачку стодолларовых банкнот, перевязанных бумажной лентой с надписью «$10 000», и протянул Холлкину. Тому не доводилось держать в руках такие пачки, но она полностью отвечала его представлениям: белая лента, черные цифры, слегка выпиравшие над бумагой. Профессор вернул деньги Хэнлону. Тот указал на ленту:

— Электронный чип — в первом нуле. Остальные нули — батарейки, а символ доллара — антенна. Разумеется, всего таких лент пятьсот.

«Разумеется» застало Холлкина врасплох, но он быстро вспомнил, что число пятьсот не было взято с потолка, а соответствовало количеству десятитысячедолларовых пачек.

— Конечно понимаю, — пробормотал он в ответ.

— Не важно, сколько машин они сменят и куда положат деньги. Мы все равно выследим шантажиста.

— Что, если сообщник просто отвезет деньги в банк? — предположил Холлкин.

— Узнаем, что это за банк. Если он положит их на счет, об операции доложат федеральным властям. Даже если он разместит деньги в пятистах банках, по каждому вкладу подготовят отчет.

— Для этих ребят отследить деньги — не проблема, — добавил Спаннер.

Почти весь следующий день Холлкин провел в ожидании. Он сидел один в номере, читать было нечего, а смотреть телевизор не слишком хотелось. Все же Холлкин включил его, сделав звук как можно тише, чтобы ненароком не пропустить звонок. Профессор уже много лет не смотрел телевизор и с удивлением обнаружил, что качество изображения за это время заметно улучшилось. Программы, впрочем, его не заинтересовали. Наконец, вечером, телефон зазвонил.

— Вы все еще готовы отдать мне пять миллионов, чтобы я не уничтожил рукопись?

— Да, — ответил Холлкин.

— Тогда везите деньги в Кембридж, через Чарльз-ривер.

— И все?

— Да. Когда будете на месте, я перезвоню.

Холлкин почти бегом бросился в подземный гараж Пруденшел-билдинга, где стоял «кадиллак». Он заметил также Стоукса и Гарнера, сидевших в машинах, далеко друг от друга.

Он завел «эскелейд» и поехал, зная, что агенты следят и за ним, и за сообщником шантажиста. Холлкина уверили, что слежку не обнаружат. Агенты будут руководствоваться сигналами с упаковочных лент.

Когда Холлкин пересек мост и оказался в Кембридже, телефон вновь зазвонил. Шантажист приказал ехать на запад, по шоссе номер 20, в сторону Уолтхэма. Оттуда он направил его на Массачусетскую автомагистраль и заставил повернуть на восток.

Мимо проносились машины, и профессору казалось, что кое-кто из сидящих в них людей внимательно изучает его. Возможно, его водили кругами не просто так: незнакомец ехал за ним, присматриваясь к «кадиллаку» и выясняя, нет ли за ним «хвоста». У шантажиста вполне могли быть сообщники, патрулирующие улицы и дороги.

Выбора не было — приходилось следовать указаниям. Все это не имело большого значения, ведь люди Спаннера следили за ним по приборам. Холлкин съехал с магистрали там, где указал шантажист, проехал по нескольким улицам.

— Через квартал будет автобусная остановка. Остановитесь там, — приказал незнакомец по телефону.

Когда Холлкин сделал это, пожилой мужчина в свитере и широкополой шляпе вскочил со скамейки, подбежал к «кадиллаку» и распахнул водительскую дверцу.

— Двигайтесь на пассажирское место, я поведу, — скомандовал он.

Этого Холлкин не ожидал. Он подвинулся, и мужчина сел за руль.

— Я могу выйти, — сказал профессор.

— Нет. Поедете со мной.

Холлкин повиновался.

«Кадиллак» отъехал от остановки, набирая скорость. Мужчина резко повернул, не воспользовавшись поворотниками, прибавил газу, свернул в переулок, пересек несколько нерегулируемых перекрестков и на полном ходу влетел в другой переулок. Холлкин был испуган и поражен тем, с каким мастерством водитель проделывал отчаянные маневры. Ему даже захотелось сказать, что рисковать вовсе незачем, ведь слежка ведется дистанционно.

Второй переулок оказался длинным и узким, непохожим на вероятное место назначения, но водитель вдруг остановился за широкими гаражными воротами и задним ходом завел «кадиллак» в гараж. Ворота шумно опустились перед Холлкином. У дверей стоял человек с пультом, который, видимо, и управлял воротами.

— Оставайтесь в машине, — скомандовал водитель и вышел.

К «эскелейду» подбежали трое молодых парней. Водитель открыл заднюю дверцу и помог им выгрузить ящики с деньгами. Работали они слаженно, перенося ящики к стене, где дожидались пять счетных машин и пять походных сумок.

Машины выглядели знакомо: серые, с рифленой поверхностью. Сверху у каждой было маленькое табло, а спереди — нечто вроде поддона. Холлкин вспомнил, где видел такие же, — в банке. Ими пользовались банковские кассиры.

Мужчины брали по пачке банкнот, срывали с них ленты и загружали деньги в аппараты. Пересчитанные купюры складывали в сумку, и так с каждой пачкой.

К Холлкину подошел седовласый, стриженный под ежик мужчина, который на вид был старше остальных.

— Вы удивлены. Не рассчитывали, что мне придет в голову пересчитать деньги?

Его голос невозможно было спутать ни с каким другим; он показался Холлкину еще более мерзким, чем прежде. Мужчина был немного похож на водителя. Братья?

— Рассчитывал, — солгал Холлкин, — но не предполагал, что вы сделаете это сразу и таким образом.

— Неужели я показался вам таким простофилей? — Седой уставился на Холлкина, после чего обратился к сообщникам: — Нашли что-нибудь подозрительное?

— Пока нет, — ответил один.

— Ничего, — откликнулся другой.

Не отвлекаясь, они продолжали считать.

Холлкин наблюдал. Пять ящиков, по сто пачек в каждом. Мужчины доставали пачку, срывали ленту, вставляли пачку в счетную машину, а пока та считала, доставали следующую и повторяли процедуру, не тратя ни одной лишней секунды. Пачки проходили через механизм с невероятной скоростью.

Седой подошел к машине, нагнулся и подобрал что-то с пола.

У Холлкина перехватило дух. Шантажист собирал ленты и бросал в старомодный мусорный бак.

Профессор решил его отвлечь. Любая лишняя минута могла быть на счету.

— Дайте хотя бы взглянуть на нее, — взмолился он.

— На что?

— Вы прекрасно знаете.

Седой покачал головой:

— Книги здесь нет. Я не таскаю ее с собой.

Тут он замер и уставился в пол. Замешательство длилось недолго; он догадался, что к чему, и с подозрением взглянул на Холлкина. Поднял ленту, порвал ее. Подбежал к стене, схватил швабру и бросился к сообщникам. Сметя ленты в кучу, он громко скомандовал:

— Прекратите считать! Снимайте ленты и живо бросайте в бак!

Сообщники мгновенно повиновались. Седой вновь добежал до стены, взял маленькую канистру — видимо, с керосином, — облил ленты, достал спички и поджег. Пламя сразу же взметнулось на высоту в четыре фута.

— Бросайте все ленты в огонь! — крикнул шантажист. — Все до одной!

Сообщники принялись жечь ленты. Когда они закончили, седой приказал:

— Хорошо. Теперь грузите деньги в сумки и несите их на улицу.

Мужчины схватили по сумке и вынесли их через узкую дверь сбоку от ворот, в которые въехал «эскелейд».

Седой снова подошел к Холлкину.

— У нас был договор, но вы меня обманули, — сказал он. — Дурак!

Он развернулся и выбежал следом за подручными.

Холлкин услышал, как заводится двигатель и отъезжает автомобиль.

Молодые парни вернулись, забрали счетные машины и вынесли их через ту же дверь. Холлкину хотелось их остановить, но он понимал, что не сможет противостоять пятерым крепким ребятам. Любой из них даже в одиночку вышиб бы из него дух.

Ему оставалось лишь наблюдать за всем с пассажирского сиденья «эскелейда». На него не обращали внимания, словно забыв о его существовании. Это принесло профессору облегчение. Вскоре парни скрылись. Холлкин услышал, как завелся еще один автомобиль. Все уехали.

Холлкин смотрел, как догорает пламя в мусорном баке. От лент с передатчиками ничего не осталось.

Он взял телефон и набрал номер Спаннера.

— Ты где? — сразу же спросил тот. — Агенты говорят, что сигнал пропал.

— Все сгорело, — ответил Холлкин. — Шантажист нас раскусил. Взбесился. Не знаю, что он теперь выкинет.

— Где ты?

— Один из его сообщников привез меня в гараж в каком-то переулке. Ключи от «кадиллака» забрал.

— Выйти на улицу можешь?

— Думаю, да.

— Так выйди и поищи указатель. Оставайся на связи.

Холлкин вышел через дверь и оказался на обычной бостонской улице. Мимо шли прохожие, рядом были магазины и рестораны. Он словно очутился в другом мире, спокойном и упорядоченном. На углу он увидел указатель: Бикон-стрит.

Час спустя Холлкин и Спаннер встретились в фойе «Ленокса».

— Я бы выпил, — сказал Холлкин.

— И я, — отозвался Спаннер.

Они вошли в полутемный, уютный гостиничный бар.

У Холлкина зазвонил телефон. Он достал его и провел пальцем по экрану, чтобы ответить. На экране появилось изображение — видеозапись. Перед глазами профессора была толстая пачка длинных желтоватых листов с полувиньетками, исписанных посередине аккуратными чернильными строками. Сверху поблескивал золотом инициал.

— Боже мой! — вырвалось у Холлкина.

Спаннер склонился над экраном:

— Это она?

В кадре появились чьи-то руки и подняли стопку листов. Раздался знакомый противный голос, исполненный презрения:

— Ваше слово гроша ломаного не стоило. А я свое сдержу.

Руки положили листы на блестящий железный поднос.

— Умоляю, остановитесь, — пролепетал Холлкин в трубку.

Ответа не последовало, и он понял, что видеоролик был записан заранее. Все это уже случилось. Правая рука облила листы какой-то жидкостью. Спичка вспыхнула и упала на поднос. Яркое желтое пламя взметнулось и тут же поникло. Края листов, окруженных голубоватым свечением, начали загибаться. На этом ролик закончился.

Двое мужчин смотрели друг на друга, потеряв дар речи. Спустя полминуты Спаннер нашел в себе силы сказать:

— Прости, Доминик.

Холлкин не сразу пришел в себя:

— А? Нет, Т. М., ты не виноват. Ты помог мне всем, чем мог, решительно и щедро. Виноват я сам.

Словно из ниоткуда, возник бармен:

— Что вам угодно, джентльмены?

— Односолодовый виски, — сказал Спаннер.

Холлкин кивнул в знак согласия, что было адресовано скорее Спаннеру, чем бармену.

— У нас несколько сортов. Есть ли предпочтения? — спросил бармен.

Спаннер взглянул на полку с бутылками:

— Вон тот сгодится.

— «Лафройг»?

— Да. Дайте бутылку и два стакана.

Бармен налил им виски. Не прошло и минуты, как Спаннер налил себе и Холлкину по второму стакану. После этого они решили умерить пыл и потягивали напиток медленно, молча.

Наконец Холлкин заговорил:

— Я потерял твои деньги. Боюсь, мне теперь не рассчитаться до конца дней. Так погано я себя давно не чувствовал.

— Я не требую вернуть мне деньги. С инвесторами я рассчитаюсь сам. Отправлю по десять процентов от суммы, которую каждый обещал вложить, скажу, что это прибыль. Все останутся довольны, — Спаннер взглянул Холлкину в глаза и помрачнел. — От тебя мне нужно другое. Пообещай сохранить все в тайне. Если партнеры узнают, что я допустил такую оплошность, моя репутация будет подмочена. Люди доверяют мне свои миллиарды, рассчитывая, что я умело ими распоряжусь. Поклянись, что никому не расскажешь.

Холлкин откинулся назад и пристально посмотрел на Спаннера:

— Думаешь, мне выгодно, чтобы об этом узнали? Если ты потеряешь своих инвесторов, то все равно останешься богатым и успешным. А у меня есть лишь репутация научного светила. Что, по-твоему, подумают мои коллеги, узнав, что я позволил какому-то психу сжечь «Книгу о Льве» Чосера? Да я лучше повешусь, чем расскажу кому-нибудь. Клянусь!


В пятидесяти милях от отеля, за гаражом жилого дома, человек потушил огонь, зажженный около двух часов назад. Ему пришлось дождаться, пока поднос не остынет. Тогда он смахнул пепел в пакет, засунул пакет в мешок и выбросил в мусорный бак. Поджог стоил ему немалых денег и труда. Пергамент он купил в компании, изготовляющей дипломы, собственноручно его обрезал и перепечатал титульный лист, чтобы стопка листов на видео выглядела как подлинная «Книга о Льве». Результат его обрадовал. Подделку нельзя было отличить от настоящей рукописи, которую дядя Рег нашел в сундуке, купленном после войны на барахолке в Ланкашире. Оригинал хранился в помещении с климатическим контролем, как и положено. Мужчина вымыл поднос водой из шланга, протер его бумажным полотенцем и отнес в дом, где поставил на полку в кухне. Затем взглянул на часы. Приближалось назначенное время. Мужчина вошел в свой кабинет, сел за стол, сверился со списком имен и номеров, взял дешевый анонимный мобильник и позвонил.

Спустя четыре гудка послышалось объявление о включении автоответчика. Когда раздался сигнал, он сказал:

— Профессор Бетьюн, мне известно, что вы считаетесь одним из трех-четырех ведущих мировых специалистов по средневековой английской литературе. В мои руки попала «Книга о Льве», единственный сохранившийся экземпляр. Читается от начала до конца, написана на тонком пергаменте писарским почерком. Я скоро перезвоню. Ждите.


-----

[1] Перевод Т. Поповой.

[2] Мраморы Элгина – коллекция предметов древнегреческого искусства, вывезенная в XIX в. с территории современной Греции британским лордом Томасом Брюсом Элгином и хранящаяся в Британском музее.

[3] Аллюзия на «Великий сдвиг гласных» – фонетические изменения в произношении долгих гласных звуков, происшедшие в английском языке в XIV–XVI вв.

[4] «Санкт-Петербургский Бе́да» (лат. Beda Petersburgiensis) – англосаксонская рукопись, ранняя версия исторического труда VIII в. «Церковная история народа англов» Бе́ды Достопочтенного. Хранится в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг