Василий Макаров

Stella Sanguine

I


Сильный порыв ветра прорвал пепельную взвесь облаков, и над Авестаном впервые за долгое время полыхнуло закатное солнце. Гектор остановился и удивленно поднял голову. Мерцающий свет превратил небо в рваную рану, в которой пульсировало багряное светило. С каждым ударом пульса все новые потоки воды выплескивались из небесных артерий и устремлялись к земле, где толпа встречала их торжествующим воем.

В городе бушевал карнавал. Сотни людей пестрой толпой стекались на храмовую площадь. На тонких, худых руках звенели золотые браслеты и медные кольца, берестяные личины и украшенные жемчугами маски скрывали лица с глубоко ввалившимися глазами, аромат дорогих духов смешивался с кислым запахом пота. Барабаны и трещотки выстукивали дикий ритм в такт грозе, истеричные волынки и безумные завывания флейт вторили ветру разноголосым хором. На площади уже сплетала тугие кольца тел безобразная оргия: исхудавшие женщины и мужчины как опарыши ползали в липкой грязи, судорожно совокупляясь и извергая семя прямо на холодные камни. Наряженные в жрецов скоморохи воскуривали лампады и жаровни, озаряя скопление бледной плоти мерцающими огоньками и наполняя воздух сладким дурманящим дымком.

Детвора высыпала на улицы и без интереса наблюдала за тем, как стонало и трепетало людское море. Щуплые подростки, стянув штаны, глазели на происходящее с ничего не выражающими лицами, ритмично дергая набухшую от возбуждения плоть. Некоторые, поддавшись похотливому безумию карнавала, тянули уличных подружек на груды смятой одежды и тут же, на глазах у всех, торопились неуклюже сорвать красные цветы невинности. Девушки, пьяные от вина и дурмана, лишь смотрели на них затуманенным взором, чуть слышно всхлипывая от боли.

А над всем этим возвышалась мрачная громада Храма, увенчанная ореолом низких серых туч. Казалось, вот-вот распахнутся тяжелые медные ворота, и жрецы выйдут на площадь в белоснежных одеяниях, чтобы призвать людей одуматься и вернуть празднованию Равноденствия его изначальную святость. Но собор безмолвствовал и лишь глядел в закатное небо мертвыми провалами оконных глазниц. Багровая влага стекала с колонн и барельефов, шапки розовой пены плыли по водостокам. Со стороны казалось, будто мраморный колосс кровоточит. Гектор с отвращением подумал, что от былого величия остался лишь гниющий труп одряхлевшего зверя, в тухлой крови которого сейчас копошится орда прожорливых паразитов. Ему было горько видеть, как выродившееся жречество втаптывает в липкую грязь свое благородное наследие. Даже гордый девиз Nosce te ipsum[1], выбитый на воротах аккурат перед бушующим на площади развратом, казался едкой насмешкой.

«Ничего, потерпи, — подбадривал он себя, — недолго осталось. Если надо будет, я своим языком слижу гной из ран Венца и отдам ему всю кровь до последней капли». Он с детства любил праздник родящей земли и даже сам однажды был избран на шуточную должность Царя урожая, заполучив в «супруги» златовласую красавицу. Однако ужасное празднество, что творилось сейчас на холодной мостовой, было лишь жалким подобием былых торжеств. Кто из жрецов мог знать, что от превращения в стадо полумертвых от отчаяния скотов их возлюбленную паству отделяет лишь несколько черных месяцев?

Год выдался неурожайным. Посреди лета с севера неожиданно подул ледяной ветер, а с ним пришла непогода. Небо заволокла серая пелена туч, из которых непрерывно сочился мелкий, холодный дождь. Земля размокла, дороги превратились в хлюпающее болото из глины и жидкой грязи. На полях гнили посевы, яблони и груши точил червь. От вездесущей влаги не спасали даже амбары: зерно покрывалось плесенью, и молоть муку стало не из чего. Крестьяне забивали скот, исхудавший на лопухах и жухлой траве, но запасы мяса стремительно подходили к концу. Предместья быстро пустели — народ повалил в город, где кладовые еще не иссякли, а значит, существовала призрачная надежда дотянуть до зимы. Все понимали, что голод отступил лишь на время и совсем скоро начнет собирать дань, которую и богатый, и бедный платят одинаково.

Однако даже липкий страх, в который погрузились люди, мерк в сравнении с зыбким безвременьем, окутавшим город. Серая паутина туч скрыла солнце, и Авестан оказался во власти сумерек: лишь беззвездные ночи служили последним свидетельством того, что светила еще совершают свой небесный ход. Люди, истосковавшиеся по свету, денно и нощно толпились у храмовых ворот, зажигая лампады и умоляя жрецов сотворить чудо. Но Податель Света был глух к стенаниям своих слуг — сомкнув очи, он погрузил свой дом во мрак.

Благодаря высокому статусу посвященного, Гектор жил под защитой надежных стен храмового подворья. Голод еще не добрался сюда, и скудных пайков пока хватало на всех. Но из этой золотой клетки было еще страшнее смотреть, как отчаяние лишает людей рассудка и безумие проказой расползается по городу. Гектор помнил, как громили торговые ряды и с остервенением дрались за еду, пока откормленная храмовая стража не навела порядок, разогнав оголодавший люд и оставив на улицах десятки неподвижных тел. Ходили слухи, что в отдаленных деревнях появилась новая секта: крестьяне целыми семьями запирались в избах и, вознося молитвы, поджигали углы в надежде, что огонь очистит их и вернет к свету. Но сырая древесина занималась неохотно, и вместо быстрой смерти угоревшие от дыма люди заходились кашлем, в агонии раздирая грудь до крови. Люди молили священников о спасении отступников, но иерофант оставался глух к их стенаниям, уединившись в своих покоях вместе с экзархами и истребляя последние запасы дорогих вин. Презрительное равнодушие своих учителей, отгородившихся от мира в стенах святилища, переполнило чашу терпения Гектора. Злость как кислота разъела уныние и придала ему сил. Прогнав прочь тяжелые мысли, он запахнулся в плащ и начал локтями прокладывать себе путь. Людской поток неохотно раздавался, освобождая дорогу, чтобы тут же сомкнуться за спиной юноши. Освободившись от оков толпы, Гектор нырнул в подворотню и углубился в хитросплетение извилистых улочек.

Он крался дворами, перепрыгивая через зловонные канавы и обходя груды мусора, гниющие в заблеванных проулках, пока не услышал плеск реки. Здесь начинался старый город. Покосившиеся дома с бесчисленными пристройками подобно ульям лепились друг к другу так тесно, что между соседними стенами порой невозможно было просунуть даже ладонь. Их пыльные внутренности представляли собой лабиринты тесных комнат, обветшалых переходов и глубоких погребов, кишащих крысами и уличным отребьем. В отсыревшую штукатурку навсегда въелся запах кислых щей, рыбьего клея и дегтя. Обычно здесь было людно: вопили младенцы, надсадно кашляли старики и шумно переругивались дородные бабы. Но теперь трущобы словно вымерли, и тишину нарушал лишь мерный шум дождя. Гектор ускорил шаг, норовя как можно скорее покинуть спящие мертвым сном кварталы.

Его уже ждали. Две темные фигуры кутались в плащи и нетерпеливо переминались с ноги на ногу у стены старого дома, где покосившийся забор перегораживал вход в портовые трущобы. Увидев Гектора, неизвестные молча сгрудились у ветхой двери. Коротко кивнув им, юноша достал из-за пазухи ключ и вставил его в замочную скважину. Все вошли внутрь и только теперь откинули капюшоны, плотно затворив за собой дверь. Такая осторожность была излишней — в этой глуши их мог увидеть разве что случайный бродяга. Но Гектор, прекрасно осведомленный о хитрости и изобретательности своих кураторов, предпочитал исключить даже малейшую возможность быть обнаруженным. За беспечность им всем пришлось бы заплатить дорогую цену.

Его сообщники, как и сам Гектор, принадлежали к числу храмовых аколитов — бывших семинаристов, лишь недавно получивших право носить серебряную сигилу. Узкая полоска багрового света на мгновение выхватила из темноты бледное от волнения женское личико. С Анной юный мистик познакомился еще в школе — ему уже тогда нравилось окружать себя неординарными людьми. Хитрость и кошачье очарование избалованной дворянки изумительно сочетались с изобретательностью самого Гектора и порождали взрывоопасную смесь. Мягкий и осторожный Клемент прибился к ним позже, став гласом разума и трезвости во время студенческих забав. Привыкнув держаться в тени своих более смелых друзей, он и сейчас старался держаться как можно дальше от окна.

Анна заперла дверь и щелчком пальцев зажгла припасенную свечу.

— За тобой не было хвоста? — негромко спросила она.

— Все чисто, вокруг ни души, — ответил Гектор и повел рукой в сторону грязного коврика, лежащего в углу. Тот послушно отлетел в сторону, обнажив ведущую вниз лестницу. Все затаили дыхание и некоторое время молчали, напряженно вслушиваясь в тишину за окном. Удостоверившись, что они и в самом деле одни, заговорщики спустились по ветхим ступеням в сырую горловину кладовой.

Дом был каменный, старой постройки, и стоял тут с незапамятных времен. Местные уверяли, что он заброшен вот уже несколько десятков лет. Голые стены, провалившиеся перекрытия, просевший фундамент — от жилища остался лишь ветхий остов со множеством круглых, кое-как заколоченных окон. Трудно было понять, каким целям он служил прежде. Ходили слухи, что это была не то голубятня, не то башня чудаковатого астронома. Но, несмотря на извечный недостаток жилья, никто не торопился заселяться внутрь — в народе у дома была дурная слава, и даже бездомные обходили его стороной. Кто-то утверждал, что провел ночь в этом странном месте, мучимый кошмарами и подозрительными шорохами, исходящими из пустых углов. Устав от жалоб и не желая тратить время на трущобы, власти просто повесили на дверь замок, ключ от которого Гектор выкрал во время очередного визита в управу.

Пол кладовой был разобран: во время прошлого визита Гектор и Клемент, стараясь не поднимать шума, разворотили гнилые доски и сняли верхний слой земли. Под ним обнаружилось то, ради чего и затевалась рискованная авантюра. Тяжелая каменная плита, испещренная странными геометрическими узорами, была утоплена в нише подземного прохода, скрытого от людских глаз. На первый взгляд линии на ней переплетались хаотично, но чем дольше Гектор изучал необычный рисунок, тем сильнее убеждался в том, что неизвестный резчик смотрел на мир по-особенному, отчего очертания дробились, множились и искажали друг друга. Знакомые охранные символы расплывались, повинуясь геометрии какого-то иного пространства — и из хаоса вдруг проступала гармония, казавшаяся совершенно невероятной. Это была работа не то гения, опередившего время, не то вдохновленного безумца, руками которого творил провидение ангел-проказник. Гектор знал лишь одно: книга не лгала ему.

Он осторожно достал из-за пазухи старый манускрипт со страницами из телячьей кожи, изрядно потрепанный временем. Их пути пересеклись в Паноптиконе, где прекрасные гипсовые статуи презрительно взирали с высоких постаментов на прихожан и зевак, пришедших поглазеть на шедевры и прикоснуться к вечности. Когда на город пали сумерки, залы обезлюдели. Герои и мудрецы, изваянные знаменитыми скульпторами, в полумраке представали бледными призраками прошлого, отчего казалось, будто мир оцепенел. Теперь Гектор неизменно находил в этом месте желанное уединение — и потому очень удивился, случайно увидев у ног Светоносца забытую кем-то рукопись. Она была густо исписана угловатым почерком, между строк пестрели многочисленные пометки. Очевидно, это был рабочий журнал ученого, по крупицам собиравшего из разрозненных источников ценные сведения. Предмет исследования составляли тексты, которые Венец объявил запретными еще десять столетий назад, так что приносить их в святилище было сродни самоубийству. В собрании трудов легко угадывалось наследие паноптитов — секты, родившейся во времена становления Венца. Когда двенадцать звездных пророков еще ходили по земле и учили людей, ереси следовали за ними подобно стае гнуса. Народам, которые сотни лет блуждали во мраке язычества, было тяжело воспринять Подателя Света во всей полноте. Одни наделяли его чертами своих зверобогов, другие говорили о нем как о великом, но смертном мудреце прошлого. Благодаря целым поколениям жрецов, искоренявшим эти примитивные верования, память о последних сохранилась лишь в виде пространных описаний на страницах храмовых анналов. В книгах еретики всегда представали невеждами, по наущению своих демонов бросающими вызов лучезарной истине; однако найденная Гектором рукопись содержала такие подробности об учении самого Светоносца, что жрец с трудом поборол в себе желание швырнуть манускрипт в ближайшую канаву и навсегда забыть о нем.

Сейчас, стоя в шаге от заветной цели, он искренне радовался тому, что справился в тот день с постыдным порывом. Водя рукой по шершавому камню, юноша поминутно сверялся со схемами, изображенными на страницах книги. За его пальцами тянулась тонкая светящаяся нить, которая в скором времени образовала затейливый контур в форме сложной руны, напоминающей раздавленное насекомое. Прозвучало Слово — плита дрогнула и начала осыпаться, словно была сделана из глины. Гектор шумно выдохнул и лишь сейчас заметил, что в кладовой царит гробовая тишина. Все затаили дыхание, глядя в открывшийся узкий туннель, ведущий прямо в черную утробу земли.


— Путь открыт, — наконец выдавил из себя юноша и удивился тому, как хрипло звучит его голос. Ему следовало произнести нечто значительное, важное, но в голову не приходило ровным счетом ничего.

Клемент боязливо кивнул в сторону высоких ступеней, уходящих вниз.

— Вы же понимаете, что в этой могиле нас никто не найдет?

— И что ты предлагаешь? — Анна нервно теребила застежку плаща. — Попросить у экзархов десяток рабочих и голема с тележкой? Нас и так могли обнаружить из-за всей этой возни! Надо поскорее пройти этот проклятый лаз, а там будь что будет.

Гектор достал из кармана небольшой карбункул и, согрев в ладони, подкинул в воздух. Камень завис под потолком и медленно поплыл вперед, испуская во все стороны потоки света. Троица осторожно двинулась по узкому коридору, следуя за парящим в воздухе кристаллом. Багряное мерцание, льющееся из его сердцевины, окрашивало влажные стены в цвет сырого мяса, отчего у Гектора создалось впечатление, будто дорога проложена внутри огромной пуповины. Разговоры и перешептывания, которыми жрецы поначалу подбадривали друг друга, постепенно смолкли: воздух сделался тяжелым, как в амбаре с гниющим пшеном, от него скребло в горле. Иногда чуткий нос Анны улавливал пряные, мускусные нотки, от которых голова начинала кружиться, а между ног проступала липкая влага. Это возбуждение было совсем неожиданным и так смутило ее, что, желая поскорее закончить этот бесконечный спуск, жрица не выдержала и начала нетерпеливо подгонять своих спутников. Клемент, замыкавший шествие, поддержал ее и ускорил шаг: он не мог отделаться от ощущения, что потолок вот-вот обрушится и заживо похоронит их в этом жутком месте.

Наконец мрак впереди сгустился, и из него повеяло прохладой. Коридор завершился широким овальным проемом. Светоч воспарил выше, и взору аколитов открылась поразительная картина. Они находились в просторной подземной зале, высеченной искусными зодчими в сплошном камне. Она походила на причудливый муравейник, пронизанный тоннелями. Черные провалы узких ходов, нарушающие идеальную геометрию стен, пробуждали смутное чувство угрозы — дремучий, первобытный страх, унаследованный человеком от своих полудиких предков. Неведомый архитектор так искусно соединил строгие грани с чарующим несовершенством природы, словно удивительные залы не были творением рук человека, а сами собой возникли как продолжения естественных линий породы. Троица побрела прочь от входа, изучая стены и сводчатый потолок, — при внимательном рассмотрении выяснилось, что они покрыты затейливой резьбой. Все повеселели и немного успокоились, обнаружив среди фантастических сцен знакомые с детства сюжеты: вот восьмиконечная звезда восходит над темными водами спящего мира, а вот первые пророки возносятся к небесам и превращаются в драгоценные корунды созвездий. Правда, в отличие от храмовых фресок эти были более жизненными. Предписывалось изображать святых с безупречными ликами, но автор подземных гравюр дерзко нарушил все каноны и придал пророкам куда более грубые и вместе с тем живые черты. Гектор отметил про себя, что мастер словно писал свои работы с натуры.

Юноша узнал и другие изображения, но не торопился делиться своим открытием с товарищами. На страницах манускрипта встречались удивительные описания тех времен, когда земля и вода были еще не отделены друг от друга. Густая пелена тумана скрывала теплое, вязкое болото от света звезд, и даже время замирало в глубоких омутах. Создания, царившие в эти странные времена-вне-времени, были подобны ожившим камням. Они прятали покрытые костяными панцирями тела в ил, служивший им домом, и могли годами лежать неподвижно в стылой трясине. Лишь бесчисленные глаза, подобные россыпям опалов и топазов, позволяли этим древним чудовищам пронзать взглядом туманную завесу и видеть мириады звезд, струящие холодный свет на темную сферу. Бесчисленные века они строили колоссальные гнезда-святилища в недрах земли и постигали тайны столь потаенных областей мироздания, о которых живущий наверху человек лишь смутно догадывался. Гектор наконец понял, почему паноптитов преследовали с особым рвением: авторы апокрифов не только утверждали, что на равных вели диспут с первыми пророками, но и с особой гордостью заявляли о «превосхождении смертной мудрости», что якобы позволило постичь всю полноту Подателя Света. Омерзительный акт святотатства открыл им доступ в иные сферы бытия, где еретики вступили в связь с древними хозяевами мира, давно покинувшими область грубой материи. Юноша с огромным трудом заставил себя прочесть описания ритуалов, навсегда преобразующих плоть и дух по образу и подобию глубинных жителей — лишь ценой таких жертв можно было прорвать завесу.

При всей своей таинственности паноптиты составляли свои откровения так, чтобы они стали испытанием и путеводителем для алчущих запретных знаний. Посвященные мистики заботливо пронесли сквозь века указания о том, где искать подземные храмы культа. Они были зашифрованы в притчах, которые составитель манускрипта приводил в книге словно между делом.

Отличное знание истории города и вечера, проведенные в архивах, в конечном итоге позволили Гектору на пару с Клементом расшифровать замысловатые стихи и отыскать путь к каменной печати, похороненной глубоко под землей. И сейчас книга заботливо вела их сквозь залы и коридоры подземного храма, не позволяя заблудиться в лабиринте катакомб.

Они спускались все глубже, преодолевая кажущиеся бесконечными переходы и галереи, временами отделенные от пропасти лишь тонкой каменной оградой. Кто бы мог подумать, что под старым городом все эти века находился настоящий подземный город! Пролет за пролетом, коридор за коридором... Никакому человеку, будь он хоть трижды святым, было не под силу сотворить и подобие этого мрачного святилища так далеко от поверхности. Стены давили со всех сторон, происходящее казалось кошмарным сном. «Помни, что труден путь пилигрима, что все это ради блага людей, что не убоится тьмы несущий свет истины», — твердил и твердил как молитву Гектор, чувствуя, что безумие постепенно завладевает его рассудком. Тому, кто пройдет путем смерти, книга обещала могущество, с которым можно вершить судьбы целых народов.


Спуск кончился так же внезапно, как и начался. Темный коридор перешел в пещеру, где с потолка свисали длинные гроздья сталактитов. Густая, неестественная тишина давила на уши, и каждый шаг отдавался глухим эхом. Казалось, само время обратилось в соляной столп и навек застыло в каменной толще. Лишь одинокий метроном капели, незримо отсчитывающий мгновения где-то во тьме, помогал сохранять связь с настоящим.

Все были так погружены в себя, что никто не заметил, как под ногами захрустел песок. Группа вышла к берегам огромного подземного озера, обсидиановое зеркало которого неподвижно покоилось в колоссальной каверне. От этого величественного зрелища перехватывало дыхание, и ошеломленные жрецы застыли на месте. Вдали из воды поднималась одинокая скала, на плоской вершине которой можно было различить остроконечный монумент. Анна переборола оцепенение и вышла на берег, пристально вглядываясь туда, где таяли последние лучи света заколдованного кристалла.

— Я что-то вижу! — крикнула она и приглашающе махнула рукой — Кажется, там есть тропа.

— Как думаешь, мы нашли его? — возбужденно спросил Клемент, обратившись к Гектору. Лицо того было бледным и сосредоточенным.

— Похоже на то, но... Я не уверен. Анна права, надо двигаться дальше.

— А что книга? В ней должно быть сказано о том, как оберечь себя. Думаю, пары защитных печатей будет доста...

— Полно! — холодно оборвал друга Гектор. — Мы стоим в сердце древней святыни, в шаге от истины! Ты представляешь себе могущество тех сил, что обитают здесь? Едва ли в мире существуют печати, способные их остановить. Они непредсказуемы, а их природа ясна мне не до конца. Как знать, не оскорбит ли их твоя мнительность?

Он прокашлялся и возвысил голос:

— Время договориться! Отныне, что бы ни случилось — я запрещаю вам обращаться к Эфиру без крайней на то нужды. Будьте настороже и не тревожьте сущее понапрасну. Книга говорит, что в этом месте ткань настоящего тонкая, как старый пергамент.

Клемент наклонил голову в знак согласия. Лихорадочный блеск в его глазах говорил о крайней степени возбуждения, смешанного с испугом. Когда он отвернулся, Анна и Гектор обменялись быстрыми взглядами и едва заметно кивнули друг другу.

Группа выстроилась в цепочку и медленно двинулась по узкой тропинке, между гладкими, идеально ровными валунами, что торчали из воды. В них были заметны углубления и потертости, какие со временем остаются на ступенях старых домов. Но кто оставил эти следы здесь, в забытом светом подземном храме так глубоко под землей?

Пройдя по тропе и поднявшись по спиральной лестнице, вырезанной прямо в скале, аколиты оказались на широкой площадке. Ее покрывала все та же затейливая резьба, что они уже видели на привратной печати. В середине площадки возвышался бугристый и пористый пирамидальный монолит. В красноватых лучах колдовского светоча он выглядел мрачно, и от одного взгляда на покрытый отверстиями камень становилось не по себе.

— Гектор, смотри! — Клемент взволнованно указывал рукой на обелиск, не решаясь коснуться его рукой. Мистик пристально вгляделся и в ужасе отпрянул назад. На камне отчетливо проступали ряды членистых, покрытых роговой оболочкой лап, напоминающих жучиные, — но эти были размером с предплечье взрослого мужчины. Гектор поборол отвращение, окинул взглядом темный обелиск и только теперь понял, что монолит состоял из тел огромных, напоминающих мокриц, созданий. Века, проведенные в подземной крипте, сделали их мумии твердыми как камень и сплавили их в жуткий ком, ставший единственным украшением забытого озерного святилища.

Не было никаких сомнений — они достигли цели. Перед ними возвышался загадочный Звездный Омфал, служивший дверью между миром материи и высшими сферами. Хранители знаний паноптитов с восторгом рассказывали о неописуемом блаженстве, в которое погружается освобожденный от оков дух, купаясь в лучах божественного света Эмпирей. Но разве мог Светоносец возглашать свою волю посредством этого омерзительного реликта?

«А почему бы и нет?» — тут же одернул себя юноша. Человек, быть может, и возлюбленный слуга бога, но далеко не первый. Имеет ли он право осуждать своих предков за стремление к свету? Обитателям залитой солнцем поверхности они кажутся чудовищами, но авторы древних текстов отзывались о своих учителях с почтением и страхом и утверждали, что мудростью и могуществом они многократно превосходят человека. До сих пор манускрипт не лгал, и циклопический подземный храм — лишнее свидетельство тому, сколь велико было могущество его создателей.

Нужно было решаться. От одной мысли о том, что предстоит совершить, сердце Гектора готово было выпрыгнуть из груди. Он огляделся и жестом подозвал к себе Анну. Она подошла к любовнику и положила голову ему на плечо, лаская шею горячими губами.

— Готова? — шепотом спросил Гектор. Его спутница молча кивнула, и юноша поразился тому, как сильно изменились при этом черты ее лица. В глазах Анны заплясали хищные огоньки, она вся подобралась и сейчас больше всего походила на рысь, готовую выпрыгнуть из засады и схватить добычу.

— Хочешь, я это сделаю? — спросила девушка, проведя рукой по щеке юноши. Но тот отрицательно мотнул головой и указал на обелиск, призывая поторопиться.

«Это все ради блага людей», — снова и снова повторял себе Гектор. Он с усилием разомкнул побелевшие пальцы, непроизвольно сжавшиеся в кулак, и коснулся серебряной звезды, укрытой на груди под плащом.

Клемент продолжал изучать монолит, осторожно ощупывая окаменевшие панцири и с интересом изучая бесчисленные отверстия, усеивающие Омфал. Погруженный в свое занятие, он не услышал, как кто-то подошел к нему со спины, и вздрогнул, когда сильные женские руки схватили его за плечи. Сильный удар в спину заставил его рухнуть на колени. В свете карбункула блеснула сталь — кинжал, зажатый в мужской руке, описал дугу и вскрыл горло жреца, откуда тотчас брызнула алая струя. Клемент захрипел и затрясся на руках своих палачей, орошая обелиск кровью. Потом он затих. В святилище вновь воцарилась жуткая тишина, прерываемая лишь судорожным, тяжелым дыханием Гектора.

Дело сделано. Дрожащими руками жрец развернул манускрипт, как слепой водя пальцами по страницам из телячьей кожи, и положил руку на холодный камень. С губ его срывалось глухое бормотание, в котором смешались молитвы и заклинания на непонятных ему языках. Он с натугой выталкивал из горла гортанные, протяжные звуки, складывающиеся в ритуальные формулы. С каждым новым словом страх и жалость уходили все глубже, уступая место холодному торжеству. Врата приняли кровь: Омфал жадно втягивал ее сквозь поры, становясь горячим и влажным на ощупь. Внезапно каменная поверхность пришла в движение, и по святилищу прокатился жуткий скрежет.

Составляющие монолит существа просыпались от многовекового сна. Они шевелили безобразными конечностями и медленно ворочали массивными головами. Громада шевелящихся тел угрожающе нависла над Гектором, но он не дрогнул, наполненный мрачной решимостью во что бы то ни стало завершить ритуал. Слова звучали все громче, они раздирали горло и выходили наружу кровавыми ошметками.

Tharrag! Habbur! Adhonaje!

Среди скопления черных тел на мгновение блеснула алая искра. «Вот оно!» — подумал Гектор и сосредоточил всю свою силу на том, чтобы сплести вокруг мерцающего зерна незримую сеть. Он тянул и тянул что есть сил, вырывая заветное семя из цепких лап бурлящего хаоса. Отчаянным усилием воли ему удалось на мгновение склонить равновесие сил в свою сторону — и этого оказалось достаточно, чтобы поймать светоч окровавленными губами.

Мир вокруг тотчас померк, и Гектор оказался во власти мрака. Тело ослепло и оглохло, разом лишившись всех чувств. Лишь где-то внутри него бился огонек, с каждым мгновением разгоравшийся все ярче. Ангел, заключенный отныне в человеческом теле, ярился и опалял стены своей тюрьмы — но был бессилен причинить ей вред. Скоро его пламя растворится в бегущей по венам крови, и тогда смертный прах и предвечный посланник сольются в единое целое.

Тьма внезапно заколыхалась, и из нее хлынул яркий, ослепительно белый свет. Его было так много, что жрец почти физически ощутил упругое биение этого неистового потока. Отринув тесные оковы плоти, он и сам стал подобен духу, способному усесться на кончике тонкой иглы. На его челе засверкали двенадцать прекрасных самоцветов необыкновенной чистоты, а в середине лба воссиял бесчисленными гранями лазурный сапфир. За спиной юноши распростерлись белоснежные крылья бражника с мраморными прожилками, и он легко воспарил на волнах эфира туда, где подобно яркой утренней звезде мерцала золотая сфера — родник, изливающий живительный свет в холодную пустоту тварного мира. Гектор летел так быстро, что превратился в метеор, огненным росчерком пронзающий черную бездну. Все ближе и ближе сияла ослепительная сфера, еще миг — и он наконец заглянет за ее завесу и увидит... узнает...

Видение оборвалось так резко, что жрец не выдержал и испустил долгий, яростный крик разочарования. Он стоял, прислонившись лбом к остывающему камню и слушая, как тело сотрясает дрожь. Анна смотрела на возлюбленного со страхом и восхищением.

— Я... Где... Что произошло? — хрипло выдохнул жрец, глотая кровавую слюну.

— Камень впитал кровь, а затем ты затрясся, как в припадке. Кажется, я видела свет и какие-то тени, но... Гектор, твоя голова!

— Что с ней?

Вместо ответа девушка молча указала на темную гладь подземного озера. Гектор наклонился и вгляделся в свое отражение: в самом деле, волосы на его голове были белее снега. Но это не важно — сила, могучая сила наполняла его тело и дух с каждым ударом сердца. Он обернулся и с сожалением посмотрел туда, где на камнях распростерся холодный труп его друга. Анна обвила руками талию Гектора и нежно прильнула к нему. Они стояли, наслаждаясь теплом друг друга и боясь потревожить малейшим движением хрупкий миг единения. Легкое напряжение воли — и ледяные воды приняли в свое лоно Клемента, сомкнувшись над его головой.


В конце концов лишь кровь мучеников питает истинную веру.


II


«Кажется, я беременна».

Гектор стоял у окна, подставив лицо мягкому свету закатного солнца. На его плечах покоилась тонкая накидка из чистого шелка, скрепленная драгоценной рубиновой фибулой. Далеко внизу, у подножия Храма кипела суетливая жизнь — через неделю день и ночь сравняются и положат начало всеобщему празднеству. Молодые девушки украшали врата пышными венками из белоснежных соцветий черемши, среди которых подобно каплям крови алели бутоны маков. На мостовой весело поблескивали последние солнечные зайчики — светило так и не высушило капли нежданного утреннего дождя, умывшего старые камни. Это маленькое чудо иерофант сотворил втайне от всех, радуясь возможности хоть на краткий миг отвлечься от бумажной работы. С самого утра на него посыпался целый град забот, с которыми каждый стремился обратиться непременно к высшему чину. Сейчас, получив долгожданную передышку от предпраздничной суеты, верховный жрец приуныл и мысли его против воли вновь вернулись к злосчастному разговору.

За прошедшие десять лет Авестан изменился до неузнаваемости. Исчезли грязные трущобы старого города, и на их месте теперь высилась башня Зари. Исчезли груды смрадного мусора, а за сточными канавами заботливо ухаживала целая когорта золотарей. Стараниями жрецов и пахарей поля зазеленели, а у стен города по приказу самой леди Анны был разбит яблоневый сад, и виноделы вот уже три года гнали ставший знаменитым авестанский медовый сидр. Горожане, помня о голодных годах, присмирели и стали ценить сытый семейный уют превыше всего. Молодого иерофанта, каких-то пять лет назад слывшего в народе сумасбродным выскочкой, они теперь почтительно именовали Всеотцом и гордились тем, что в их городе в жилах Венца бежит юная кровь. Все богатства, как встарь, несли в Храм: жизнь в роскоши считалась неприличной, и богачи наперебой жертвовали священным чертогам антиквариат и драгоценные предметы искусства, стремясь продемонстрировать лояльность власти.

Но, как бы ни гордился Гектор плодами своих трудов, одно обстоятельство все же омрачало его жизнь. Податель Света, даровавший вчерашнему аколиту могущество и несгибаемую волю, не забыл взыскать и плату за свое благословение. Верховный жрец был бесплоден — Анна, ставшая его супругой и получившая высочайший титул Звездной Матери, за десять лет так и не смогла понести от его семени. «Отец Народа», «Мать Истины»... Громкие звания звучали для супругов как издевка над их несчастьем. Поэтому, когда Анна среди ночи прокралась к нему, чтобы сообщить радостное известие, Гектор не поверил своим ушам и смог лишь выдавить из себя нечленораздельное восклицание. Крепко взяв за руки свою возлюбленную, он выпытывал у нее все подробности. Да, сомнений быть не могло: в женском теле теплится росток новой жизни.

Но вместе с радостью пришли и тревоги: дни стали тянуться для супругов невыносимо долго, и каждого терзало волнительное ожидание. Чем дольше Гектор оставался наедине с собой, тем тяжелее становились одолевавшие его мысли. Липкий страх сковывал его рассудок: связь с высшими сферами, которую мистик осквернил зачатием новой тюрьмы для души, не могла не сказаться на ребенке!

Его худшие опасения подтвердились. Беременность протекала тяжело, хотя об этом знали только муж, жена и приближенные к ним лекари, с которых был взят жесткий обет неразглашения тайны. Плод зрел в чреве женщины быстро, слишком быстро: через несколько недель он уже достиг размеров шестимесячного зародыша и ощутимо отягощал Анну. Она постоянно теряла сознание, а по утрам отказывалась от пищи и вина — ее рвало желчью. Гектор же каждую свободную минуту проводил в тщательно охраняемых лабиринтах катакомб под башней, стремясь отыскать в наследии ушедших эпох ключ к решению этой задачи. Но чем больше он постигал мудрость звезд, медитируя у Омфала, тем чаще голоса извне нашептывали ему страшную правду о том, кто придет в мир в результате греховного соития. Иерофант боялся своего еще не рожденного отпрыска.

Постепенно их отношения с Анной испортились совсем. Она, женским чутьем предвидя беду, сделалась склочной и постоянно устраивала истерики, на которые Гектор отвечал холодным молчанием. Даже сейчас, стоя затылком к чуть слышно скрипнувшей двери, он ощутил исходящее от жены смятение. Он обернулся и взглянул в ее глубоко запавшие глаза, подернутые сетью багровых прожилок от недавних слез.

— Нам надо поговорить, — потребовала она, и Гектор понял, что женщина напугана до смерти.

— Снова о ребенке? Мы говорили об этом уже тысячу раз. Я ищу ответы, родная, но Светоносец не отвечает на мои мольбы.

— Гектор, это... — Анна запнулась, подыскивая слова — Я сегодня проснулась от того, что он впервые толкнулся. Казалось, что дитя ощупывает меня изнутри, но его прикосновения были такими... скользкими. Как черви.

Гектор почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— Я подумала, что схожу с ума, и рассказала леди Симоне, — продолжала Анна, — а она, представляешь, начертала звезду! Говорит, никогда не слышала, чтобы женщина чувствовала нечто подобное.

— В древние времена ангелы сходили с небес на землю и брали в жены смертных женщин, — попытался успокоить жену Гектор. — От их брака рождались могучие исполины, царствовавшие над целыми народами. Быть может...

— Не может! — перебила его Анна. — Вспомни, что с ними стало! Они были прокляты, слышишь? Я не хочу рожать исполина!

Из глаз женщины брызнули слезы. Гектор хотел прижать к себе дрожащую супругу, но та яростно оттолкнула его.

— И ты... Ты не ангел, Гектор. Может, ты и не человек больше, а просто выродок. Они, там, — Анна махнула рукой в сторону окна, — думают, что ты святой. О, знали бы они, что на самом деле их идол — трусливый червь, который зарылся под землю ради откровений сумасшедших!

Ее гневную тираду прервала звонкая пощечина. Иерофант тяжело дышал, от его ярости воздух в комнате искрил и потрескивал. Склочная баба, не видит ничего дальше собственного брюха! Ему захотелось сдавить тонкую шею голыми руками и по капле выдавливать жизнь из хрупкого тела.

— Закрой свой поганый рот!

— И не подумаю! Ты и так запер меня в четырех стенах! Сделал игрушкой, которая развлекает послов, пока его святейшество блуждает во тьме сладких грез. Довольно, больше я молчать не буду!

Анна с негодованием топнула ногой.

— И знай вот еще что: сын или дочь, дух или демон — мне уже все равно. Кто бы ни появился на свет — он стащит с тебя эти тряпки, сядет на твой трон и будет пировать на твоих костях!

Она набросилась на мужа с яростью камышового кота, царапая лицо острыми ногтями. Он оттолкнул ее усилием воли — как ему показалось, лишь слегка, однако женщина отлетела в дальний конец комнаты и врезалась в стену. В своей руке она как добычу сжимала белоснежную накидку высшего жреца, сорванную с мужа, орошая ее каплями крови из разбитого носа. Затем Анна подняла на супруга торжествующий взгляд — и испустила громкий крик ужаса.

Грудь и бедра мужчины покрывали багровые язвы. От очагов воспаленной плоти во все стороны тянулись нити налитых темной кровью вен, отчего побледневшая кожа иерофанта казалась усыпанной жуткими звездами. Анна не видела мужа обнаженным уже несколько месяцев, но когда они в последний раз развлекались на супружеском ложе, он был здоров!

Женщина собралась что-то сказать, но Гектор опередил ее. Длинные зеленые нити вдруг выстрелили прямо из стены и опутали Анну, стиснув горло и сковав жрицу по рукам и ногам. В коридоре загремели шаги: едва Гектор успел подобрать накидку и набросить ее на плечи, как в кабинет ворвался наряд вечернего караула с обнаженными шпагами наперевес. Гектор указал на связанную супругу:

— Уведите ее. Будет сопротивляться — разрешаю применить силу.

— Доставить госпожу в ее покои? — осведомился один из стражников.

— В башню ее, в камеру! Скажи тюремщику, он знает, как поступить. Кандалы не снимать, еды не давать!

Иерофант вытянул руку и сотворил печать запрета, окутавшую Анну мерцающей пеленой.

— Так она никуда не убежит. Чары творить тоже не сможет, ну а с брюхатой бабой, я надеюсь, вы справитесь. И свяжите ее покрепче, в камере колдовство развеется.

Караульные дружно кивнули и, без особых церемоний подхватив с пола женщину, вытолкали ее за дверь. Гектор почувствовал, как у него разом заныли все мышцы, словно после каторжных работ. Последнее время Эфир слушался его все неохотнее, и каждая сотворенная печать отдавалась по всему телу тупой, грызущей болью. Он тяжело опустился на стул и обхватил голову руками.

Остаток дня иерофант провел в своем кабинете, запретив кому бы то ни было беспокоить его даже по самым неотложным делам. Слух об аресте верховной жрицы разлетелся по городу как пожар: праздничные приготовления были приостановлены, на улицы вышла гвардия, патрулирующая кварталы и зорко следящая за тем, чтобы никто не подстрекал народ к беспорядкам. У ворот Храма собралась толпа возмущенных горожан, но верховный жрец не обращал никакого внимания на сердитые возгласы, долетавшие с улицы. «Нужна свежая кровь», — думал Гектор. Его собственной уже давно не хватало на то, чтобы сдерживать ангельский огонь, разъедающий плоть изнутри. В своих лихорадочных поисках знаний о будущем ребенке он совсем перестал следить за тем, чтобы своевременно совершать ритуалы очищения. Теперь было уже поздно, да и грязная кровь бедняков из старого города уже непригодна для трапезы. Существу, обитающему в теле жреца, требовалось все больше соков жизни для того, чтобы на время утолять свою жажду и не терзать самого тюремщика.

Его первой мыслью было бросить все и приказать подать экипаж в башню, чтобы во мраке подземного святилища припасть к Омфалу и молить мудрых предков о помощи. Но ногами Гектора, казалось, управляла чья-то чужая воля. Он вышел из роскошных апартаментов и побрел наугад, не разбирая дороги. Жрецы и послушники избегали вставать на пути своего господина, боязливо разбегаясь в стороны.

Наконец Гектор вырвался из плена своих дум и обнаружил, что стоит в главном зале Паноптикона. Как и десять лет назад, здесь не было ни души: сквозь огромные окна лились потоки алого света, и в лучах заката молчаливый караул статуй словно охранял вход в потусторонние сферы. Но теперь бок о бок с прекрасным и вечно юным Светоносцем, увенчанным серебряным лавровым венком, стояла еще одна фигура. Клемент Мученик, отдавший свою жизнь во имя блага всех верующих в истинного бога, стал едва ли не известнее своего духовного отца. Кунрат Слепец, знаменитый скульптор из солнечной Адрии, по мнению многих ценителей, превзошел самого себя. Святой представал перед почитателями в смиренной молитвенной позе, но каждый мускул его могучего тела при этом был так напряжен, словно Клемент был метателем диска, готовым сбить с неба пылающие звезды прямо на головы нечестивцев. Глаза на ангельском лике были закрыты, и лишь рубиновый ручеек крови нарушал безупречные пропорции белоснежного мраморного тела. Драгоценные капли падали на широкую грудь подобно утренней росе. Этот незнакомый старым традициям образ смиренного воителя так вдохновил аристократию, что многие дворяне, желая произвести впечатление на своих пассий, нарочно проливали на пирах красное вино и свиную кровь, чтобы красная влага окропила полуобнаженное тело, создав притягательное сочетание мужества и страдания. «Да уж, — горько подумал Гектор, впервые увидев статую, — благородство святых можно узреть лишь после смерти».

Он приблизился к постаменту и, поддавшись внутреннему порыву, опустился перед ним на оба колена. За свою жизнь жрец произнес множество речей, однако сейчас ему хотелось не говорить, а слушать. Он вдруг вспомнил, как далекой звездной ночью, когда май был уже на исходе, семинаристы под покровом темноты пробрались за храмовую ограду и, прихватив фляги с вином, отправились в ближайшую рощу гулять среди зарослей шиповника и черемши. Здесь не пасли свои стада суеверные пастухи — от белых звездочек соцветий мясо становилось горьким, а молоко приобретало цвет ржавого железа. Некоторые считали, что черемша растет лишь там, куда упали сорвавшиеся с небосклона ночные светила, отчего ее цветы напитываются светом иных миров. Янтарная брага, душная майская ночь и звезды, ковром устлавшие и небо, и землю, постепенно сделали тело тяжелым, а мысли — быстрыми и ясными, как весенний ручей. Любуясь тем, как Анна в игривом бесстыдстве обнажает тело и подставляет бархатные, упругие груди яркому свету луны, Гектор слушал неторопливый рассказ Клемента о высших идеалах, которые со временем сотрут границы между сословиями, объединив всех людей в одну дружную семью. Анна лишь посмеивалась и, глядя, как юноша краснеет при виде ее прелестей, поддразнивала Клемента цитатами из священных книг, в которых жрецы провозглашались пастырями тучных человеческих стад. «Если не будет над ними вожака, указующего путь, — куда пойдет вся эта толпа? Вразброд, в бурелом, да там и сгинет. Или ты думаешь, что Светоносец настолько глуп, чтобы и сильных, и слабых поставить на одну ступень? Там, где отважный и дерзкий пройдет с гордо поднятой головой, трус не отважится сделать и шага», — мурлыкала девушка, искоса поглядывая на любовника. Но Гектор смотрел вовсе не на ее лицо и лишь краем уха уловил, как обиженный Клемент пробурчал в ответ что-то про обедневший род и дурное воспитание. Задетая за живое Анна взъярилась и, не вмешайся Гектор, наверняка выцарапала бы глаза побледневшему от испуга мальчишке. Выросшая в неге и вседозволенности, она и в самом деле болезненно восприняла известие о том, что ее отец из-за долгов был вынужден распродать почти все земли и переехать с матерью в скромную загородную резиденцию.

Воспоминания проносились перед внутренним взором одно за другим, и Гектор ощутил, как горький стыд поднимается из глубины его души. Он воздел руки, словно стремился обнять ускользающий образ друга. Ему хотелось броситься в ноги Клементу, покаяться, просить прощения и рассказать, что мечты наконец сбываются и вот-вот Багряный год достигнет своей вершины, вознося людей выше всех небес. Гектор ждал, что вот-вот на небосклоне взойдет утренняя звезда как знак того, что он прощен. Но небо было черным, как деготь, и лишь мраморная громада статуи со скорбным выражением глядела в лицо отчаявшемуся жрецу.

«Вот, значит, как, — подумал Гектор, — брезгуешь мной. Презираешь. А-а, в пекло все это». Рассудок опять затуманивала пелена тревог. Что, если жена откроет всем его страшный секрет? Тогда — прощай, золотой век, прощай, великое будущее и высокие титулы, а все жертвы станут напрасными. «Что делать? В монастырь, в горы? А если она там разболтает кому-нибудь?» — лихорадочно спрашивал себя Всеотец. И что делать с ребенком? Словам заключенной могут еще не поверить, но вот плод ее гнилой утробы... Нет, Анна не лгала: даже само появление ее отпрыска на свет станет для Гектора смертельной угрозой.

Решение пришло неожиданно, словно кто-то подсказал его из самого потаенного уголка души. Сначала он ужаснулся одной лишь мысли о том, что предстояло совершить. Но чем больше думал о ней, преклонив колени на холодном полу, тем очевиднее становилось, что это — единственный выход и никакого другого у него нет. Слишком много было вокруг недоброжелателей, которые спят и видят, как низвергнуть Гектора и самим занять жреческий престол. Нет, тут надо действовать жестко, и даже из беды можно извлечь немалую выгоду.

Гектор поднялся на ноги и, смерив статую тяжелым взглядом, зашагал к выходу. Он не видел, как в небе за окном вспыхнул яркий огонек — ночь заканчивалась, и звезда наконец заняла свое законное место на хрустальном своде небес.


* * *


К полудню на площади собралась огромная толпа. Вместо ярмарочных рядов на ней появился наспех сколоченный помост, вокруг которого двойным кольцом выстроилась храмовая стража. Трубил рог, а жрецы зычными голосами скликали людей посмотреть на то, как будут казнить ведьму, но в этом не было никакой нужды — все, от мала до велика, и так что есть сил норовили протиснуться к Храму. В воздухе висел многоголосый гул: не может быть, сама леди Анна предала Венец и веру? Уж если супруга иерофанта впала в ересь, то чего ожидать от других жриц? Одни призывали немедленно казнить каждую женщину, облаченную в священные одежды; другие утверждали, что давно подозревали черноволосую бестию в распутных связях с нечистью. Гектор понял, что больше тянуть нельзя и если сейчас люди не получат то, ради чего бросили свои дела, то вспыхнет паника и пойдет самосуд. Он подал знак, и на помост под дружный рев толпы вывели обвиняемую.

Анна и в самом деле походила на ведьму из страшных сказок. За неделю, проведенную в камере, она исхудала так, что и без того большой живот стал заметен еще сильнее. Длинная грива растрепалась на ветру, грязные локоны подобно щупальцам осьминога ползли по груди, едва прикрытой грубым рубищем. Бледную кожу с нездоровой синевой покрывали следы побоев — некоторые были совсем свежими, дабы подчеркнуть непререкаемую ненависть Венца к тем, кто отверг истинный путь. Женщина не мигая смотрела в пространство мутными глазами, с уголка ее рта на помост капала слюна. Перед тем как вывести заключенную к людям, Гектор дал строгий наказ опоить ее дурманом, чтобы бывшая жрица не начала выбалтывать его секреты перед всем городом.

Он взошел по ступеням и встал рядом с ней — высокий, стройный, облаченный в белые как саван одежды. Увидев, что иерофант приветственно воздел руку, толпа ответила ликующими возгласами и на помост полетели венки из полевых цветов, оставшиеся от праздничного убранства. Еще один повелительный жест — и люди смолкли, приготовившись внимать верховному жрецу.

— Мои возлюбленные дети! Сегодня я призвал вас, чтобы сообщить горькую весть. Святыня Равноденствия, праздника света и жизни, осквернена худшим из всех смертных грехов — блудной ересью, навлекшей позор на наш город.

По толпе прокатился глухой ропот. Гектор продолжал:

— Светоносец наказал мне заботиться о вас так, как отец заботится о своем потомстве. Лишившись счастья отцовства, я обрел стократ больше — семью, частью которой стал каждый из вас! Но горе мне и горе всем вам, ибо как встарь не Отец, но Мать стала источником скверны. Моя жена, леди Анна, не выдержала муки бездетства и спуталась с мерзкими демонами, явившимися из самых черных глубин земли. Смотрите, как гордо она носит их семя!

Гектор указал рукой на дрожащую от холода Анну, в животе которой толкался огромный плод, словно стремясь прорвать стенки утробы и поскорее явиться на свет. Люди взвыли, со всех сторон в женщину полетели проклятья.

— Вот он, мой позор! Разве достоин возглавлять Венец тот, чья жена блудит с нечистью за его спиной? Отвечайте мне, жители Авестана!

Вопли стихли, и даже самые ярые крикуны стыдливо потупили взгляд, не в силах резко осудить Всеотца. В наступившей тишине хриплый голос Гектора зазвучал с новой силой.

— Я грешен в своей слепоте, мои дорогие чада. Если Податель Света поразит меня своим огнем — я воздам ему хвалу за то, что милостью своей он избавит землю от еще одного заблудшего сына. Но не только бог, но и сам человек может очистить свою душу.

Гектор извлек из-за пазухи серебряный серп, лезвие которого казалось черным из-за внезапно опустившихся на город туч. Накрапывал мелкий, холодный дождь, грозящий в любую минуту перерасти в грозу. Люди удивленно задирали головы и боязливо ежились, на всякий случай осеняя себя знаком звезды.

— Ты сознаешься в своем преступлении, блудница? — спросил Гектор, чувствуя, как к горлу подступает ледяной ком. Анна не ответила: она смотрела словно сквозь него и лишь сильнее прижимала руки к животу. Когда по условному знаку иерофанта с нее содрали рубище, женщина протестующие замычала и сгорбилась, бессознательно стараясь сохранить тепло. Жрец почувствовал, как мир плывет перед глазами, — ему вдруг сделалось невероятно страшно, и серп едва не выскользнул из мигом вспотевших рук.

— Я... Именем Светоносца и двенадцати святых отцов я приговариваю тебя, Анна из Когстейна, к смертной казни. Милостью звезд я дарую тебе искупление и избавлю от греховного плода!

На мгновение воцарилась гробовая тишина, и Гектор услышал неистовое биение своего сердца, которое готово было выпрыгнуть из грудной клетки. Затем толпа взорвалась таким диким ревом, что от него, казалось, содрогнулись даже мраморные колонны, подпирающие своды Храма. Пути назад больше не было.

Стараясь удержать гаснущий от волнения рассудок, Гектор приблизился к Анне и ухватил ее за талию, словно желая обнять. Даже сквозь пелену дурманящего опьянения она поняла, что сейчас произойдет — ее лицо исказил ужас. Стараясь не сводить взгляд с серебристой полоски лезвия, Гектор замахнулся и одним точным ударом рассек живот беременной женщины. Она испустила истошный вопль и завыла как зверь, упав на колени. Опьяненный видом крови, иерофант уже не помнил себя: он запустил руку прямо в распоротую утробу и выдернул оттуда свой плод под свист и улюлюканье возбужденной толпы.

Вид его добычи был чудовищен. В руке Гектора был зажат бесформенный, влажный комок сизо-лиловой плоти. На первый взгляд, у новорожденного вовсе не было костей и множество мягких, тонких конечностей вырастали прямо из живота. Пока жрец с омерзением разглядывал свою добычу, уродливое дитя настойчиво цеплялось за его руки и издавало гулкие звуки, в которых слышался детский плач. Ему было холодно и страшно, и оно отчаянно тянулось к единственному источнику тепла. На мгновение Гектор испытал острую жалость к безобразному существу. Чем дольше он вглядывался в свое чадо, тем отчетливее видел в нем обычного ребенка, изуродованного проклятьем. Скорченное тельце, покрытое недоразвитой кожей с синими прожилками вен, венчала непомерно большая голова, усеянная россыпью темных глаз. Словно насмехаясь, природа наградила младенца чертами тех самых чудовищ, запретные знания которых наставляли Гектора все эти годы!

В этот миг внутри него что-то сломалось. Нет, он не даст этому существу умереть! Его необходимо спрятать, пока эти, внизу, с перекошенными от злобы лицами не отобрали у Гектора последнюю родную душу и не утащили ее во мрак. Он неосознанно прижал к себе уродца, пачкая белые одежды кровью и родовой слизью. Дитя пахло парным мясом и мускусом, запах которого щекотал ноздри. Гектор вдохнул этот аромат и неожиданно ощутил... голод. Страшный, раздирающий внутренности голод, который затмил собой все остальные чувства. Долго, слишком долго он пренебрегал ритуалами очищения, погруженный в бурлящую купель страстей. И сейчас, почуяв добычу, ангел внутри него впился когтями в стены своей тюрьмы, требуя мяса и крови. Но ничего, Гектор укроет своего ребенка и от этой беды... Спрячет в укромном, теплом месте... Где только он...

Рассудок оставил Всеотца. Он широко распахнул рот и принялся заталкивать в горло скользкое, мягкое тело, истошно цепляющееся всеми своими конечностями за нос, волосы, скулы в тщетной борьбе. Люди на площади пришли в ужас от этого кошмарного зрелища. Одни бежали прочь, насмерть затаптывая тех, кто не успевал уйти с пути; другие, объятые яростью, лезли вперед, чтобы разорвать на части того, кого еще минуту назад готовы были носить на руках. «Малефик, малефик!» — неслось над рядами как боевой клич. Гектор чувствовал, как мягкие ткани в его горле рвутся на лоскуты, а кости трещат и ходят ходуном — но продолжал заглатывать отпрыска, пока тот не скрылся целиком. Только сейчас жрец почувствовал, как тело сотрясают волны невыносимой боли, и рухнул на окровавленный помост рядом с остывающим телом своей супруги. Людское море сомкнулось над ним, но руки ухватили лишь пустоту — там, где мгновение назад лежал иерофант, осталось лишь несколько пятен густой, черной жидкости, лишь отдаленно напоминающей кровь. Сверкнула молния, гулко ударил гром, и с небес обрушилась стена дождя.


III


Он медленно брел по каменистым холмам в сторону горных отрогов, поросших густым ельником. Сотни лет назад ледник вынес с заиндевелых горных вершин обломки породы, и кое-где на изъеденных временем камнях можно было обнаружить странные отпечатки, напоминающие следы от суставчатых лап неведомых созданий — а может, это была просто игра воображения.

Гроза бушевала с небывалой силой. Гектор еще какое-то время слепо волочил по земле непослушные ноги, пока не провалился по колено в узкую расселину. Послышался громкий хруст, и правая лодыжка онемела. По телу пробежала жаркая дрожь, его сводила судорога, но бывший жрец уже не чувствовал боли. Он обхватил руками колено и из последних сил дернул его на себя. Нога поддалась и с треском выскочила из каменных тисков. Жидкая грязь, облепившая сапог, тут же потемнела от крови. Гектор рухнул на живот и пополз на локтях, извиваясь и дрожа всем телом как огромный дождевой червь.

Голод не отпускал его. Где-то внутри — не то в душе, не то в изувеченном теле — повис тяжелый ком всепоглощающей пустоты, в которой растворялись все осознанные мысли и чувства. Лишь голод, последняя искра дремучего человеческого естества, терзал измученное тело и заставлял сделать еще одно, хотя бы самое слабое движение. И еще одно. И еще.

Клокочущие потоки воды заливали все вокруг, ливень набирал силу. Небо и земля слились в хаотичный калейдоскоп дождевых капель, пляшущих в белом мареве. Из этого пестрого водоворота являлись тени — безликие, но смутно узнаваемые призраки прошлых лет. Гектор видел своих прежних друзей и тех, кто отравлял ему жизнь. Вот незнакомый солдат с бурой коркой ожогов, с одним ножом бросившийся на верховного жреца в тщетной попытке защитить своего брата-еретика; вот хрупкая тень Анны с непослушной копной иссиня-черных волос, прижимающая руки к распоротому животу; а вот странно знакомая и одновременно совершенно чужая фигура с черным провалом на месте лица, из-под которого сочится кровь... Было ли все это на самом деле? Кто эти тени — скорбные духи или отражения его собственной души, размолотой в пыль жерновами желаний? Гектор в мольбе вскидывал ободранные руки к друзьям и врагам, но в пальцах оставался лишь мох и пригоршни раскисшей глины.

Силы оставили его. Всеотец скрючился на холодных камнях, кутаясь в рваные остатки некогда белых одежд. На его глазах кожа сморщивалась и целыми пластами отслаивалась в грязь. От серой плоти, пронизанной болезненно вздувшимися венами, поднимался желтоватый пар. Кости гнулись и трещали, на мускулах вздувались и лопались язвами гроздья налитых кровью глаз с черными щелями зрачков. То тут, то там открывались брызжущие слюной рты, которые тут же принимались грызть воспаленное мясо и алчно лакать темную кровь. Тело, взрастившее в своих недрах плод иного мира, уже не принадлежало Гектору: в исступленном приступе ненависти к самому себе оно стремилось утолить мучительный голод и пожрать источник распада. Не выдержав этого ужаса, душа вырвалась из своей обезумевшей клети и с ликованием устремилась туда, где в небесах мерцала золотистая сфера. И вновь дух подобно метеору прорезал мрак — но на этот раз проник за завесу из струящегося света. И в ту же секунду пронзительный вопль ужаса прозвучал над долиной — но некому было услышать его за воющим карнавалом вьюги.

Спустя несколько часов непогода улеглась. На Авестан опустилась тихая ночь: в домах зажигались огни, и город казался отражением бархатного неба, усыпанного мерцающими огоньками. А где-то у подножия горного отрога ангел, которого древние почитали под именем Эосфор, открыл бесчисленные глаза. Его плоть бурлила и плавилась на костях, принимая свою окончательную форму, — метаморфоза подходила к концу. Наконец, сбросив с себя последние клочья человеческого кокона, он распростер крылья из звездного света, широко распахнул клокочущие пасти и торжествующе завыл, предвкушая славное пиршество.


-----

[1] Познай самого себя (лат.).


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг