Ю. К. Майерс

Земля Утреннего Покоя

Прошло пять лет после смерти моей матери, но я до сих пор возвращаюсь из школы через черный ход. Она всегда была там, чтобы поздороваться со мной, писала на своем ноутбуке за кухонным столом, прижав колени к груди.

Я отпираю дверь и медлю, прижимая два пальца к короткой подвеске с жемчужиной на моей шее, и напоминаю себе, что мама уже не ждет меня. Но сегодня кто-то меня все же ждет: Харабеоджи и папа сидят за столом и вместе пьют соджу[1]. Они оборачиваются и смотрят на меня, когда я вхожу.

— Привет, ребята. В чем дело? — спрашиваю я.

Видеть их вместе для меня было странно по нескольким причинам. Мой дед, иммигрант из Южной Кореи и приверженец традиций, считает, что приготовление еды и мытье посуды — это женская работа, то есть моя. Папа так не считает, но он всегда очень занят, и готовит паршиво. Держу пари, мама пользовалась кухней как своим кабинетом, потому что она была единственным местом, где мужчины ее не беспокоили.

К тому же Харабеоджи и папа почти не разговаривали друг с другом с тех пор, как папа начал встречаться с Лизой месяц назад. Я хочу сказать, что, конечно, неловко приводить свою новую подругу домой, когда отец покойной жены еще живет вместе с вами, но Харабеоджи просто придется с этим смириться. Из родственников у него остались только мы, и нам нужно держаться вместе. Кроме того, прошло уже пять лет, и папа заслуживает того, чтобы быть счастливым. По крайней мере, хоть один из нас должен быть счастлив.

Я пересчитываю маленькие зеленые бутылочки из-под спиртного, выстроившиеся между ними. Семь пустых. Потом я проверяю, в каком состоянии папа. Он пил, стараясь пережить смерть мамы, но в конце концов получил хорошее место. И Лиза с этим тоже помогает.

— Где ты была? — требует ответа Харабеоджи.

— Может, в школе? — я бросаю рюкзак на пол и опираюсь локтями на спинку стула лицом к ним. В воздухе висит густой сигаретный дым. Пепельница рядом со стаканом Харабеоджи полна до краев пеплом и окурками. Я морщу нос.

— Ты получила мое сообщение? — спрашивает он.

— Да. Тебе нужно отправить его только один раз, знаешь ли.

На экране моего телефона четыре послания от деда, все одинаковые:

«Ханна сердится!!! Возвращайся домой».

Иногда я жалею, что вообще научила его отправлять сообщения.

— Что, по-твоему, сделала мама на этот раз? — спрашиваю я.

— Она спрятала мои сигареты, — отвечает Харабеоджи.

— Конечно. Не может быть, чтобы ты забыл, где их оставил. Опять, — я машу рукой в воздухе. — Очень плохо, что ты их нашел. Ты винишь во всех странных событиях в этом доме гвисинов[2].

Дед винил их всегда: когда он обнаруживал свою расческу в неожиданном месте, или крохотные камешки гальки оказывались в его туфлях, или его чай остывал, пока он его пил. Гвисины, гвисины, гвисины.


Харабеоджи говорит, что моя мама — гвисин. Это корейское слово означает «призрак». Конечно, его убеждение смехотворно — я с этим полностью согласна, — но не всегда так легко не считаться с ним, потому что дед узнал, что мама умерла, как только это случилось, хотя она находилась в трех тысячах миль отсюда. Он утверждает, что она пришла к нему во сне.

Это был мой одиннадцатый день рождения, которого я ждала целую вечность. Я проснулась и нашла письмо из «Хогвартса» на подушке — мама явно не допустила бы такой ошибки — вместе с белым совиным пером, маленьким тортиком с цветочками из масляного крема и мешочком конфет желе-бобы; они, как я тут же обнаружила, были только неприятного вкуса, например, рвоты и ушной серы. Конечно, это было делом папиных рук.

Прежде чем вы подумаете: «О, лучшая семья на свете», вам следует знать, что мои родители тогда оба уехали на уик-энд в Сан-Диего без меня. Папа вел фокус-группы по новой игре, которую выпускала его компания, а мама была на конвенте по научной фантастике. Она называла это деловой поездкой — она писала роман-фэнтези, и ей было нужно «войти в сообщество», чтобы найти агента, — но я понимала, что она уехала туда поразвлечься. Она сшила новый костюм "кумихо«[3] из компьютерной видеоигры «Земля утреннего покоя», которую обычно называют ЗУП.

Мама впервые надела этот костюм и продемонстрировала его нам в общей комнате всего за несколько дней до конвента. Я была поражена тем, как неуловимо изменился язык ее тела, когда она надела коричневую бархатную маску с большими раскосыми глазами, острыми ушками и усами. Она трясла задницей, и девять оранжевых перьев, прикрепленных к рыжим шортам, шуршали сзади; по-моему, они делали ее больше похожей на общипанного павлина, чем на девятихвостую лисицу.

— Солнышко, твоя мама — лиса! — сказал папа.

Я застонала, но это была далеко не самая неудачная из его шуточек. Нет, самой неудачной шуткой было мое имя, Сан Мун[4]. Я до сих пор не могу поверить, что мама на это согласилась.

— Ты похожа на Еун Ха[5]! — сказала я ей. Она сшила свой костюм в духе своего персонажа из ЗУП, волшебницы-воительницы в образе лисицы. Пурпурная жемчужина на кожаном ремешке идеально подошла на роль «бусины кумихо» — реликвии, в которой хранятся магические познания лисицы и ее душа.

— Спасибо, цветочный тортик, — ответила она. — Ты еще могла бы поехать с нами. Мы могли бы вместе легко соорудить костюм Исанг, — Исанг была моим персонажем — ученица-воровка, которая умеет превращаться в медвежонка.

— Может, в следующий раз, — пообещала я. В отличие от мамы, я не могла сбежать, пренебрегая своими обязанностями, и отправиться играть с друзьями. Мне надо было к понедельнику написать доклад по книге "Мост в Терабитию«[6], а мне еще предстояло прочесть эту книгу.

— Если я не застряну на работе, Битгарам тоже появится на конвенте. Р-р-р! — папа ударил по хвостам мамы когтистой лапой.

— Полегче, тигр! — мама оглянулась. — А куда подевалась моя щетка?

Мы с папой показали на компьютерный стол, где она опять бросила свою щетку для волос рядом с клавиатурой.

Я скучаю по таким моментам.

В любом случае найти письмо и даже невкусные драже было сюрпризом — почти волшебным, если бы я не знала, что это Харабеоджи украдкой положил их в мою в комнату ночью. Я пошла поблагодарить его и обнаружила, что он сидит на постели, рыдает и раскачивается взад и вперед.

— Харабеоджи? Что случилось?

Он жестом подозвал меня, а потом крепко обнял и прижал к себе. От него пахло сигаретами и тигровой мазью[7].

— Она ушла. Ханна... Твоя мать ушла.

Я отстранилась от него.

— Что?

— Она мне снилась. Она стояла вот тут, — дед ткнул указательным пальцем в изножье кровати. — Она к тебе не приходила?

— Ох! Ты на секунду меня напугал, — это был просто сон. С мамой все в порядке. Харабеоджи одержим пророческим значением своих снов. Он иногда покупал кипу лотерейных билетов, когда ему снился хороший «денежный» сон, но пока ни разу не выиграл.

— Тебе приснился плохой сон, — сказала я.

— Нет. Это был гвисин Ханны.

Он рассказывал истории о гвисинах с того времени, когда я была маленькой. Замечательная тема для сказок на ночь, если хочешь, чтобы ребенок просыпался с криками в ночи. Гвисины обычно были прозрачными и безногими. Это духи умерших людей, явившиеся отомстить, или по каким-то своим незавершенным делам. Иногда это незавершенное дело принимало облик незамужней женщины, которая, ну... Харабеоджи называл это «ищет любви». Некоторые из них прятались под водой и пытались тебя утопить, или бродили по лесам и убивали несчастных туристов. Но большинство считалось безобидными, если не реагировать на их попытки привлечь внимание.

— Во-первых, привидений не существует. А во-вторых, мама не может быть привидением, потому что она не умерла, — возразила я.

— Это была она! — он хлопнул ладонью по колену.

— Прекрасно! — я воздела руки. — И как выглядело это привидение?

— У нее была морда лисицы и девять хвостов, веером расходившихся позади белого ханбока[8].

Я прижала ладонь ко рту. Харабеоджи не мог знать о маминой лисьей маске и пришитых к шортам хвостах. Он не видел маминого костюма до ее отъезда, и она никогда бы не рассказала ему о нем, так как он не одобрял, что она «наряжается в маскарадные костюмы, как девчонка». Белое платье, конечно, не блузка на бретельках и шорты, которые составляли ее костюм, но корейские призраки обычно носили традиционную одежду.

Все это начинало сводить меня с ума.

— Если она была в маске, как ты узнал, что это она? — спросила я.

— Дело не в маске. Это была она, но она выглядела, как кумихо. Я это почувствовал. Я знаю свою собственную дочь, — он сердито хмыкнул. — Она выглядела смехотворно, как мультяшный персонаж. Всегда была глупой девчонкой.

— Послушай, я позвоню ей прямо сейчас, — сказала я. Я пошла к себе в комнату, взяла свой телефон и почему-то лежавшее на кровати перо совы. По пути в комнату деда я набирала мамин номер. Шли гудки, потом телефон переключился на голосовое сообщение. Тогда я в последний раз слышала ее голос, и он мне сказал неправду: «Привет, это Ханна Ким Мун. Извините, что не застали меня, но я вам сразу же перезвоню».

— Привет, мам. Просто позвони мне и скажи, как у тебя дела, — я вертела в пальцах перо. — Позвони, когда получишь это сообщение.

Харабеоджи смотрел на меня с жалостью, будто знал, что прав, и даже не надеялся, что призрак дочери просто ему приснился.

Через час позвонил папа. Один из снов Харабеоджи в конце концов сбылся.


Папа верит в привидения не больше меня, но он был странно молчаливым, когда я пришла на кухню.

Я хочу верить, что мир больше и интереснее, чем кажется. Было бы замечательно, если бы мама оказалась с нами, в любом облике. Но когда она умерла, я узнала, что даже если желать чего-то всем сердцем, это не гарантирует исполнения желания.

— Папа, ты ведь в это не веришь? — спросила я.

— Ну... — папа выпивает последние капли соджу из своего стакана и встает. — Пойдем, взгляни на это и скажи мне, что ты думаешь.

Он ведет меня к компьютеру на своем письменном столе в кабинете, Харабеоджи плетется за нами, слегка пошатываясь. Раньше это был семейный компьютер, но теперь им пользуется только Харабеоджи. Мы с папой работаем на ноутбуках, на диване или у себя в комнатах. Рядом, но не вместе.

Дурацкое клише из ужастиков, но я замираю, когда вижу изображение на мониторе: это заставка «Земли утреннего покоя».

— Вау, мы не играли в нее с тех пор, как... — я с трудом сглатываю. — Очень давно. — Пять лет, если точнее.

Когда мама участвовала в марафоне ЗУП на своем конвенте, у нее лопнула аневризма в мозгу, и она упала прямо за своей клавиатурой. Она так и не пришла в себя. Так что вы понимаете, почему нам с папой с тех пор не особенно хочется возвращаться на землю древней магической Кореи из этой игры.

— Вот здесь мы нашли сигареты Харабеоджи, — папа показывает на место за монитором.

— Не удивительно, что сигареты нашлись возле его компьютера.

— Я их тут не оставлял! — говорит Харабеоджи. — И я тоже не включал эту проклятую игру.

Папа прочищает горло.

— Этот случай делает еще более странным то, что сегодня компания «Часа» объявила о закрытии игры ЗУП на следующей неделе.

— Ох, папа, — я крепко обнимаю его, и это становится неожиданностью для него — и для меня самой.

Компания «Часа Энтертейнмент» поддерживала ЗУП с 1998 года, в той или иной форме. Ролевая игра онлайн с множеством участников была важной частью нашей жизни. На этой игре познакомились мои родители. Год спустя они устроили свадебный прием в рамках игры для своих персонажей Еун Ха и Битграма в округе Андонг. (У них была и настоящая свадьба, но они всегда говорили только о виртуальной.) Я праздновала свой восьмой день рождения в ЗУП, когда мне наконец разрешили играть под надзором мамы.

Как бы часто мы ни переезжали, или что бы еще ни происходило в нашей жизни, «Земля утреннего покоя» в ней присутствовала. Пока она не убила мою маму.

Я сбрасываю нашу кошку Муту со стула и плюхаюсь на него. Она возмущенно бьет меня по ноге лапой, потом уходит, подняв хвост, что на кошачьем языке значит «Ах вот ты как?».

Папа кладет ладонь мне на плечо и нежно прижимается ко мне.

— Мне кажется, будто мы опять ее теряем.

— Еун Ха, — тихо произношу я. Когда серверы игры отключатся, персонаж мамы, Еун Ха, исчезнет вместе с ними, стирая все оставшиеся в этом мире ее следы.

Я смаргиваю слезы и сжимаю поддельную пурпурную жемчужину на моей шее, «бусину кумихо» от того костюма, который был на маме, когда она умерла. Я увидела ее на ней во время прощания и сняла в последний момент перед тем, как закрыли гроб. Прошло несколько недель, прежде чем папа обнаружил, что бусина у меня, но к тому моменту он уже ничего не мог изменить. Едва ли он мог меня винить в том, что я хочу иметь что-то на память о маме. Много лет, каждый раз, когда я начинала забывать, как выглядела мама, я дотрагивалась до бусины и снова видела ее так ясно, как будто она была прямо передо мной.

Я берусь за компьютерную мышку и кликаю по иконке «Начать игру». Пытаюсь вспомнить свой пароль. У нашей семьи пожизненная подписка на ЗУП, что кажется ужасным, когда я думаю о маме.

Звонит папин телефон. Папа смотрит на экран, и его лицо перестает быть мрачным.

— Передавай привет Лизе, — говорю я.

Харабеоджи неодобрительно фыркает, и временное перемирие между ним и папой заканчивается.

Папа целует меня в макушку и сжимает мои плечи.

— Передам.

Я закрываю программу и выключаю компьютер. Стареющая машина принимается пыхтеть. Когда вентилятор выключается, в гостиной вдруг воцаряется мертвая тишина. Такая тишина, что я слышу, как бурчит в животе у Харабеоджи.

— Пойду готовить обед, — говорю я.


Мама смотрела через мое плечо, пока я создавала свой аккаунт пользователя для ЗУП на компьютере в гостиной. Она потянулась к мышке, чтобы показать мне, куда щелкнуть, но я оттолкнула ее руку.

— Я сама умею!

Я была возбуждена, потому что мама наконец-то собиралась впустить меня в свой мир. Казалось, она предпочитает приключения в виртуальном воспроизведении древней Кореи вместе с кучкой незнакомцев настольным играм с семьей. Мы никогда не занимались тем, чем, по мнению создателей телефильмов, занимаются матери с дочерями: не заплетали друг другу косичек, не покупали нарядов, не делали различный макияж. Один раз я попросила ее помочь мне сделать костюм Тоф Бейфонг[9] на Хэллоуин, но она не спала всю ночь и сшила его сама. Он был замечательный, гораздо лучше, чем я бы могла сделать сама, но я его ненавидела.

— Разве тебе не надо идти писать? — спросила я.

— Я могу это сделать позже. Тебе надо выбрать животное, — сказала мама.

— Я знаю, — я кликнула по изображению совы. Маленькая мультипликационная птичка замахала крыльями и заухала.

— Почему ты выбрала ее? — спросила мама.

Я пожала плечами.

— Она мило выглядит.

— Это важное решение! Тебе не следует спешить.

— А можно мне поменять ее позже, если она мне не понравится? — спросила я.

— Жизнь не так устроена, Сан.

— Это же просто игра!

Она вздохнула.

— Ты начинаешь говорить, как твой дедушка.

— Харабеоджи старый и мудрый, — сказала я. — О, я сделаю своим персонажем почтенного шамана!

— Может быть, ты к этому не готова...

Горячие слезы потекли по моему лицу.

— Мама! Пожалуйста. Ты обещала.

Она подняла руки и пошла прочь.

— Ладно, делай, что хочешь.


* * *


После обеда Харабеоджи идет выпить и поиграть в карты "хвату"[10] с другими корейскими стариками, живущими по соседству. Оставшись дома одна, я устраиваюсь на кровати с ноутбуком и готовлюсь перелопатить гору материала для домашней работы.

Но я не могу перестать думать о маме и о ЗУП с тех пор, как вернулась домой, поэтому, вместо того чтобы отвечать на вопросы дискуссии по 1984 году, открываю браузер и захожу на сайт thelandofthemorning.com. Сайт не сильно изменился с начала двухтысячного года, не считая объявления на первой странице о завершении игры и таймера, ведущего обратный отсчет до полуночи следующей пятницы, GMT + 9. Они запланировали большой праздник в честь завершения игры, и пригласили всех. На всю последнюю неделю ЗУП становится бесплатной игрой. Кнопка загрузки находится прямо рядом с таймером.

Пока не передумала, я кликаю на загрузку. Пока игра грузится, я тереблю мамину бусину кумихо, и на меня накатывают воспоминания: бесконечные вечера, которые я проводила, наблюдая за ее игрой с дивана. Те истории, которые они с папой рассказывали о своих приключениях онлайн, с такими подробностями, словно эти события происходили на самом деле, — она пыталась вставить их в свой длинный роман, который тогда писала, но ей это не удалось. Как мы допоздна всей семьей пытались уничтожить армии зомби короля Еома. Мое последнее посещение игры в ночь перед тем, как мама умерла и мой мир рухнул.

Мне требуется три попытки, чтобы вспомнить свой пароль. Когда мне это удается, я с удивлением вижу моего старого персонажа, Исанга — храброго медвежонка, Исанга Наивного. Он все это время ожидал меня, и ничуть не изменился. Но у Исанга есть мать, а у меня ее больше нет. Жизнь для меня не стояла на паузе, и я теперь другой человек. Поэтому я создаю нового персонажа.

Я выбираю класс гвисинов-охотниц, и на этот раз выбираю девушку и делаю ее как можно больше похожей на меня реальную: очки, белый топ, черные шорты, короткие черные волосы с синей прядью. Некоторые, как моя мама, надевают маски и костюмы, чтобы самовыражаться таким образом, но я еще мало играла в костюмах. Однако я не прочь добавить к костюму прочные боевые сапоги и смехотворно большой палаш. Это просто разумная экипировка.

В качестве последнего штриха я украшаю свой аватар подвеской с одной пурпурной жемчужиной.

Затем я на мгновение задумываюсь — это важное решение, в конце концов, — и снова выбираю своим духом сову. Этот выбор обусловлен не только ностальгией; крылья позволят мне охватить большую территорию как можно быстрее. Я планирую подключиться к игре только на такое время, которое позволит мне облететь Три Королевства Земли один, последний раз. И это больше не имеет значения, поэтому я ввожу свое настоящее имя, Сан Мун.

Я выпрямляюсь, сидя на кровати, когда одно имя в списке друзей привлекает мое внимание: ХаннаКимми. Статус: онлайн.

Мама.

Наверное, это сбой в системе, жестокий глюк. В последний раз она могла войти в игру пять лет назад. Но ничего плохого не произойдет, если я отправлю ей личное послание.

— Мама? Это Санни.

Это такая же глупая надежда, как при покупке лотерейного билета "Пауэрбол«[11]. Я жду, жду, жду, но ответа нет. Конечно, ответа нет. Я не верю в призраков в реальном мире, но здесь пространство Трех Королевств. Это мир фантазии, где животные могут превращаться в людей, люди могут становиться богами и вообще может случиться все что угодно. Одиннадцатилетней девочке во мне, которая когда-то верила в волшебство, все еще хочется, чтобы что-то существовало по ту сторону смерти.

У меня уходит несколько мгновений, чтобы снова привыкнуть к клавишам управления игрой, но я полагаюсь на сенсорную память, и вскоре мне кажется, что я никогда и не выходила из игры. «Земля утреннего покоя» точно такая же, какой я ее помню, — сердце щемит от ее красоты. Мне следовало вернуться раньше.

Я начинаю игру в деревне Янгдонг, в юго-восточной части полуострова. Я не наметила себе пункт назначения, так как просто собиралась немного осмотреться, поэтому брожу по стране без определенной цели. Первым мне встретился олень, идущий на задних ногах. Зеленый текст над его именем говорит, что он — «Шаолиньский Новичок»: уровень 719. Вау, это очень высокий уровень. Я добралась только до семьдесят третьего уровня, когда бросила играть, и это было вполне достойно.

«Доброе утро, Сан Мун! Ты здесь новенькая? — пишет он. — Тебе нужна помощь?»

Я пишу в ответ:

«Играю давно, новый персонаж. Я на некоторое время уезжала. Собиралась еще раз осмотреться перед тем, как выключат свет».

«Новый сервер?»

Выскакивает личное послание вместе с просьбой принять в друзья от Шаолиньского Новичка. Я принимаю его предложение дружбы. (Все еще нет ответа от ХанныКимми.) Открываю его сообщение и вижу IP-адрес.

«Что это?» — спрашиваю я.

— Игрок по имени Джеосеунг открыл свой собственный личный сервер, чтобы имитировать эту игру. Пока он проверяет возможности, это всего лишь приглашение, если ты не найдешь точку доступа в игре, чтобы переместить своего персонажа. Я слышал, у него в данный момент исходная программа — «Подземный Мир».

Я смеюсь и пишу:

— Умно!

В корейском мифе, на котором частично основана игра ЗУП, Джеосеунг Часа — это нечто вроде мрачного жнеца, который собирает души мертвых.

«Уверена, что я ничем не могу помочь?» — Новичок посылает мне смайлик.

Я колеблюсь, но как ни глупо спрашивать, не менее глупо бояться этого.

«Я ищу кое-кого, кто участвовал в игре пять лет назад. Если твой уровень 719, ты, наверное, уже давно играешь».

«С первого дня, — отвечает он. — Мой пользовательский ID равен 88».

«Ты знал кумихо по имени Еун Ха?»

Это не такой уж дальний прицел, он мог ее знать. Миллионы людей играют в эту игру, но в звездный час мамы все ее знали. Она была лидером гильдии, активным игроком и популяризатором игры, не говоря уже об участии в костюмированных фестивалях по ролевым играм.

«Конечно, — пишет он. — Видел ее пару недель назад в Ханхо. Я просто проходил мимо, поэтому не остановился поболтать».

Это невозможно.

«ХаннаКимми?» — спрашиваю я.

«Именно она», — отвечает он.

Меня обдает холодом мысль: кто-то взломал мамин аккаунт, похитил ее личность. У ЗУП прекрасное, отзывчивое сообщество, но, как в любой онлайн-группе, в нем встречается достаточное количество негодяев и приспособленцев. Мама была членом клуба пятисотого уровня, и все знали, что у нее было несколько редчайших объектов в игре. Мы с папой оставили много кредитов на столе, сохраняя мамин персонаж, их можно было бы превратить в реальные деньги. Может быть, нам следовало сделать больше для персонажа по имени Еун Ха, попытаться как-то спасти мамино наследие. Тогда мы бы обнаружили, что кто-то его похитил, или не позволили бы этого сделать.

«Моя гильдия планирует налет на дворец позже, может, ты захочешь присоединиться», — пишет Шаолиньский Новичок.

«Спасибо, но я просто хочу немного осмотреться».

«Желаю повеселиться! Будь там осторожна. Доккэби и мул-гвисины в последнее время проявляют большую активность в 3К. Держись подальше от открытой воды».

Не все гвисины безобидны. В сказках перед сном, которые рассказывал Харабеоджи, некоторые из них пытаются подстеречь путешественников и съесть или утопить тех, например, мул-гвисины, «водяные призраки», о которых меня предупреждал Шаолиньский Новичок. И еще есть доккэби, корейские гоблины, которые могут вызвать тебя на турнир по борьбе. Еще одна причина ночных кошмаров у маленьких детей с богатым воображением.

Я превращаю своего персонажа в гигантскую белую сову и взлетаю в воздух. Благодаря полученным от Шаолиньского Новичка сведениям, у меня теперь есть цель: посмотреть на ту, которая выдает себя за Еун Ха.

Возможно, теперь я играю на более мощном компьютере, или разработчики за эти годы усовершенствовали графическую машину, но Три Королевства никогда еще не выглядели так хорошо. Я читала, что количество активных аккаунтов гораздо меньше тех миллионов людей, которые ежедневно играют в ЗУП, но страна переполнена путешественниками. Люди собираются в деревнях и взбираются на горы в поисках приключений, которые выбирают наугад. Новость о закрытии игры, наверное, вернула их обратно, как и меня.

Я приземляюсь в Ханхо и возвращаюсь в человеческий образ. Хожу взад и вперед по улицам деревни и осознаю, что большинство тех путешественников, которых я вижу, являются управляемыми компьютером персонажами, взаимодействующими с игроками, отчего игра кажется более активной и живой. Эти «неиграющие персонажи», НИПы, обычно реагируют в соответствии с запрограммированными алгоритмами, предназначенными для моделирования поведения людей. Я поражаюсь, как много их находится в одном месте; практически вся деревня заполнена поддельными людьми.

Я пытаюсь спросить у пары НИПов, не видели ли они лису с девятью хвостами, но они не отклоняются от своих прописанных в сценарии действий. Они не запрограммированы на то, чтобы думать. Вместо этого они говорят только о погоде, или о тех объектах, которые ищут, о людях, которых не могут найти, и предлагают побочные задания, которые меня не интересуют и на которые у меня нет времени.

Потом я ее замечаю.

Даже без надписи «Еун Ха: уровень 999» (вау!) над ее головой, я бы узнала аватар мамы после долгих, бесчисленных часов, когда я смотрела на нее и играла рядом с ней, и, конечно, ее наряд похож на ее костюм кумихо.

Потрясение и счастье видеть ее снова (хотя бы в виде цифрового артефакта, а не настоящей, какой она была прежде) быстро уступают место гневу. Ее аватар бесцельно ходит взад и вперед, точно так же, как все НИПы вокруг нас. Туда-сюда. Туда-сюда. Я спешу к ней и кликаю по иконке «разговор».

«Кто ты такая, черт возьми?» — пишу я.

«Здравствуй, Сан Мун. Прекрасный день, правда?»

«Кто ты? — снова пишу я. — Еун Ха — персонаж моей матери. Ты его украла. Как ты получила доступ к ее аккаунту? — тут я замечаю, что на ней нет ее бусины кумихо. — Где ее кулон? Ты его продала?»

— Я — Еун Ха, — отвечает она.

— МОЯ МАТЬ УМЕРЛА, КРЕТИНКА!

Графика ее аватара дает сбой.

«Ты не в-в-видела мою щетку для волос?» — спрашивает она.

Это меня выбивает из колеи. Я буквально слышу мамин голос: «Ты не видела мою щетку для волос?»

Мама всегда теряла свои щетки и расчески. Это стало таким бедствием, что мы купили большое их количество и разбросали по всему дому, чтобы одна всегда оказывалась под рукой, и все равно они начали постепенно исчезать. В игре это было представлено как мини-миссия. За ее изображением не мог скрываться другой человек, но, может быть, в игре появился программный аналог маминого персонажа. Иногда составители программ делали такие небольшие подарки своим игрокам, когда об этом просило достаточно большое количество людей. Однако мы с папой никогда о таком не просили, мы со всем этим покончили.

Что бы случилось, если бы я нашла или купила щетку в игре и принесла ей? Может, она дала бы мне наводку на какое-нибудь сокровище, или загадочный намек, как победить орды Еомы?

Потом очень слабый, полный надежды голосок в моей голове спрашивает, не может ли это все-таки быть она сама?

«Мама? Мама, если ты там, это я, Санни», — пишу я.

Я пробую всевозможные подходы, но она отвечает только скудным набором фраз, как робот. Еун Ха точно такая же, как любой другой НИП, рабыня игры, а не хозяйка собственной судьбы. И все-таки... Это было так, как говорил Харабеоджи. Я ее помню. Это больше, чем масса сверкающих пикселей на моем экране. Это моя мать. И я могу попробовать еще один способ.

Я поднимаюсь, иду к своему письменному столу, шарю по нему и хватаю свою старую игровую гарнитуру. Надеваю на голову наушники и подключаю микрофон к своему ноутбуку.

— Мама, — говорю я. — Привет.

Слово «Санни» появляется на экране. На мгновение мне кажется, что ее персонаж опять сейчас заговорит о проклятой погоде, но потом я слышу еще и ее голос.

«Санни, — произносит она. — Санни».

Я начинаю плакать.

Мне приходится включить звук на всю мощность, и даже тогда ее голос едва слышен, его почти заглушает шипение и треск электрических разрядов. Нет, он состоит из них, из помех и шума, будто очень плохая проба звукозаписи. У нее далекий, хриплый, напряженный голос, но это ее голос. И хотя я никогда не забывала, как она выглядит, потому что у нас много ее фотографий, но я забыла, как звучит ее голос.

— Мама, это действительно ты, там, внутри? — говорю я. — Как? Что произошло? Что ты такое?

— Я не знаю, что произошло, я забыла. Прошло так много времени.

— Пять лет, — говорю я.

— Ты хорошо выглядишь, маленький цветочный тортик, — не знаю, говорит ли она о моем аватаре, или каким-то образом видит меня по ту сторону экрана. Это так странно.

— Я как будто помню... Я состояла из двух частей одновременно, в моем теле и здесь, — говорит она. — Я иногда вижу Оппа, — мама говорит о своем отце.

— Харабеоджи считает, что ты гвисин.

Она смеется, в моих наушниках слышен хриплый, диссонирующий звук, похожий на искаженный звуковой эффект.

— Он говорит, ты его навещаешь. Ты перекладываешь разные вещи.

— Я пыталась... привлечь его внимание.

Значит, она пыталась общаться с нами единственным доступным ей способом, просто для того, чтобы дать нам знать, что она здесь. Но почему с Харабеоджи, а не со мной?

— Компьютер, — говорю я.

Только Харабеоджи пользовался нашим старым компьютером с установленной на нем игрой ЗУП. Может быть, это ее связующее звено с реальным миром? Если бы мы с папой продолжали играть в игру, может быть, мы бы нашли ее в ней раньше?

— Мама, мы не знали, что ты все еще... — нет, не жива. — Здесь.

— Вы меня здесь оставили, — говорит она.

— Прости меня, я не знала! Но тебе там хорошо? Ты раньше любила бывать в Трех Королевствах.

— Здесь чудесно, но я скучаю... настоящей... — звук прерывается. — Как... отец?

— Папа? Он в порядке, — я колеблюсь. Следует ли мне сказать о Лизе? — Он встретил одну женщину. Она милая.

— Кажется, я это знала. Хорошо.

— Я должна послать ему сообщение, чтобы он вернулся домой. Ты сможешь поговорить и с ним тоже! — я вытаскиваю наушник, пытаясь сообразить, как заставить его мне поверить. Как насчет Харабеоджи? Он захочет увидеть ее снова, пока можно.

— Нет, Санни. Оставь отца в покое. На этот раз... Это для нас. Как ты живешь?

Я чуть не отмахнулась от ее вопроса, ответив на него так же, как папе, и Харабеоджи, и школьной наставнице, когда они меня спрашивают, как дела. «Я в порядке, правда. Я занята уроками». Но это, возможно, последний раз, когда я говорю с ней, и я не хочу лгать.

— Плохо, — говорю я. — Я так по тебе скучаю. — Мои слезы капают на клавиатуру.

На экране ее персонаж обнимает моего, и я почти чувствую обнимающие меня руки. Я действительно ее чувствую, я в этом уверена, — будто прохладный ветерок овевает мои голые руки. Меня охватывает дрожь.

— Я тоже скучаю по тебе, — говорит она. — Расскажи мне о себе.

— Не знаю, что и сказать. Хожу в школу. Возвращаюсь домой. Готовлю обед. Делаю домашние задания.

— Есть у тебя... Ты с кем-нибудь... встречаешься?

— Будто у меня есть на это время. Но это ничего, потому что ни у кого нет времени для меня.

— Раньше у тебя было много друзей.

— Раньше у меня была... — мать. Я прикусила язык. — Неважно. Мы зря теряем время. Мам, я нашла в твоем компьютере твою книгу. Я ее прочла. Надеюсь, ты не возражаешь.

Она молчит так долго, что я тревожусь, не потеряли ли мы нашу нестойкую связь.

— Конечно, нет. Что ты о ней думаешь?

— Неплохо. Жалко, что ты ее не закончила. Надо было закончить. Может быть...

— Что?

— Если бы ты проводила меньше времени в игре... — я хочу взять свои слова обратно, едва успев их произнести, но уже поздно. В этом все дело, правда? Но уже слишком поздно. Ей нужно было чаще бывать здесь, со мной и папой, вместо того чтобы буквально пропадать в игре.

— Нам всем было бы лучше, а? — она вздыхает. — Ты должна закончить ее для меня.

— Я уже думала об этом.

— Ты должна, — повторяет она.

— Может быть. Может, мы сможем поработать над ней вместе, — я сажусь прямо. — Нам придется вытащить тебя оттуда. Игра...

— Я знаю. Этот мир умирает, — говорит она. — Может, когда все закончится, я... пойду дальше.

Я качаю головой. Я же только что снова вернула ее.

— Я встретила твоего друга, Шаолиньского Новичка. Он сказал мне, что есть выход.

Я рассказываю о новом сервере, который предположительно использует копию игры. Мне приходится повторять несколько раз, потому что я говорю слишком быстро, и мама не понимает меня.

— Мы должны отправиться туда. Он основан на «Преисподней», поэтому, держу пари, ты можешь переместиться туда.

— Я не помню, как туда попасть, — отвечает она.

Я тоже не помню, но я уже ищу в Гугле карты игр и пути к ним, которые помогут нам попасть туда.

— Следуй за мной.

Я теряю счет времени, пока мы идем и разговариваем. Говорю в основном я — рассказываю маме о том, что произошло в нашей жизни и в реальном мире после ее смерти. Она рассказывает мне о некоторых приключениях, в которых участвовала в ЗУПе с тех пор, как умерла.

Она рассказывает мне, как с течением времени начала забывать, что когда-то была живым человеком. Чем больше она забывала, тем больше становилась частью игры; она была просто Еун Ха, воительницей кумихо.

Лучше всего я поняла, что чем больше времени она проводила в виртуальном мире, тем больше теряла реальную себя, и в конце концов превратилась в программу, существующую только благодаря силе духа, стала почти лишенным разума участком кода. Единственным, что привязывало ее к реальному миру, была связь со мной, которая позволяла ей навещать наш дом. Я внезапно подумала обо всех НИПах, которых встречала в игре в течение многих лет. Сколько из них начинали, будучи чем-то большим, чем набор данных в битах?

Я замечаю, что за нами следуют другие НИПы. Когда мы проходим мимо них, НИПы прекращают свои дела и идут за нами. Их становится очень много, когда мы достигаем южной оконечности полуострова, где находятся врата в Преисподнюю. Маленькая армия солдат-гвисинов выстроилась перед ними, во главе стоит высокая фигура: белый тигр в полных доспехах, поднявшийся на задние лапы. Призраки расступаются, образуя узкий проход для меня и мамы, по которому мы подходим к их вожаку. Мне не нужно читать слова, парящие над его головой, чтобы понять, кто это.

— Король Еома, — я опускаюсь перед ним на колени.

— Приветствую тебя, Огушин! — его голос гремит, этот мощный звук распространяется за пределы моих наушников и эхом разносится по равнине. Он называет меня Огушин. В сказаниях Огушин — это тот, кто ведет души в Преисподнюю.

Я слышу вдалеке крик и поднимаю голову, оглядываясь. Мне кажется, что это голос Харабеоджи, он зовет меня по имени. Глаза мамы широко раскрываются, и я понимаю, что она тоже его слышит. Но больше никто на эти слова не реагирует.

Именно тогда я поняла, что не взаимодействую с игрой посредством своей клавиатуры и мышки, глядя на пиксели на экране. Я внутри игры, в Трех Королевствах, и все выглядит... таким реальным. Слишком реальным. Сколько прошло времени? Что, если я все еще в игре, хотя серверы выключены?

Мне надо выбираться отсюда. Но сначала, мне нужно вытащить отсюда маму.

— Мой повелитель, — говорю я. — Я хочу отдать мою мать, Еун Ха, под вашу охрану.

— Это не ее имя, — отвечает Еома.

Я смотрю на маму.

Она низко склоняется перед ним, с мольбой.

— Ханна Ким Мун.

— Ханна Ким Мун, ты должна дать мне что-нибудь ценное, прежде чем войти, — говорит Еома.

Разве она еще мало отдала?

— У меня много сокровищ, король Еома, — отвечает она. — Все они ваши.

Еома поднимает лапу, и я вижу перечень вещей, принадлежащих Еун Ха.

— Простые побрякушки, — говорит он. — Но это... — он выделяет один пункт: Бусина кумихо. — Это интересно.

Погодите, он взял это из списка моих вещей! У мамы нет жемчужины, которая была частью ее костюма кумихо, потому что эта вещь у меня.

— Нет, — возражаю я. — Я ношу эту бусину с тех пор, как она умерла, и теперь я не могу отдать ее. Когда дух мамы уйдет из этой игры, у меня больше ничего, кроме этой бусины, не останется.

Мама смотрит на меня.

— У кого еще может находиться моя душа, если не у короля Преисподней?

— Твоя душа? — я прикасаюсь к бусине, висящей у меня на шее. Я помню тот момент, когда она ее нашла. Я перебирала вместе с ней одежду и украшения, выбирая детали ее костюма, но меня больше интересовали пятидесятицентовые книжки и диски, а не вешалки с пыльной одеждой.

Я слышу треск и тихий звон. Оглянувшись, я вижу, что мама уронила пластиковый тубус с украшениями для костюмов, и разноцветные стекляшки и пластмассовые шарики рассыпались и запрыгали по плиткам пола вокруг нее. Но она не обращает на них внимания, уставившись с открытым ртом на один предмет, который лежит у нее на ладони.

— Это идеально подойдет, — говорит она. — Это мое.

Бусина кумихо содержит знание, а воспоминания — это разновидность знаний. Духи-лисицы, умеющие менять облик, также, как известно, забирают энергию людей. В некоторых мифах говорится, что кумихо прячут свою сущность в бусинах. Неужели эта пустяковая безделушка, сентиментальный сувенир, хранил сущность моей матери с момента ее смерти?

Я сжимаю в ладони бусину, и мама снова похожа на саму себя. Не на свой аватар в игре, Еун Ха, а на женщину, которая умела надрать мне задницу во время игры в скрэббл, учила меня варить любимый папин суп из водорослей, учила читать, водила в библиотеку, когда мне хотелось, всю ночь не ложилась спать, когда мы вместе с ней мастерили модель вулкана для школы...

Это ее душа. И все это время она была у меня. Бусина, которая помогала мне вспомнить, когда мои воспоминания о маме тускнели, когда она была мне нужна больше всего. Я не могу отдать ее сейчас. Я крепче сжимаю бусину.

— Я не хочу снова тебя потерять, — говорю я.

— Ты никогда меня не потеряешь, — мама протягивает руку и гладит меня по щеке, как обычно делала, когда я была маленькой и просыпалась ночью, увидев плохой сон. Ее прикосновение всегда успокаивало меня и помогало опять уснуть, но теперь рука у нее холодная, не совсем материальная. Я все равно прижимаюсь к ней, закрываю глаза, и гадаю, что она имеет в виду, говоря, что я никогда ее не потеряю.

Если источником наших общих воспоминаний была эта бусина, они были бы ее воспоминаниями, а не моими, — поэтому, может быть, она поддерживала между нами связь, удерживая свой образ в моих мыслях. Без этого моих собственных воспоминаний о маме может со временем стать меньше, но буду ли я помнить каждую подробность, или нет — эти моменты останутся частью меня. Они сделали меня тем, кто я есть, и всегда будут влиять на то, кем я стану.

Еще важнее то, что эта бусина — единственный билет мамы отсюда. Оставить ее себе, стараться удержать ее любой ценой было бы эгоистично, она и так уже пробыла здесь слишком долго.

Я отпускаю бусину, и на мгновение накрываю своей рукой мамину ладонь на моей щеке — в последний раз. Я киваю и отступаю от нее на шаг. Она опять выглядит как Еун Ха, но я все равно ясно вижу лицо мамы мысленным взором.

— Ты можешь взять ее, Повелитель, — я расстегиваю цепочку, снимаю бусину с шеи и кладу ее в протянутую лапу белого тигра. И мне становится легче.

Король Еома бросает бусину кумихо в свою пасть, будто драже «тик-так», и проглатывает ее. Потом он отходит в сторону, и двери Преисподней открываются.

Мама поворачивается к человеку, которого я раньше не заметила, — к высокому корейцу, одетому в одежду двадцать первого века, как и я. Он в черной сорочке на пуговицах и черных джинсах, седеющие волосы стянуты в длинный, неаккуратный лошадиный хвост. Ему лет пятьдесят с небольшим, и он кажется мне знакомым, но я не могу понять, кто это. Надпись над ним гласит: «Джеосеунг (Часа), уровень ∞».

Мама опускается перед ним на колени и говорит:

— Благодарю тебя за то, что ты позволил мне повидаться с дочерью.

Он кладет ладонь ей на голову, благословляя. Я тоже опускаюсь перед ним на колени. Он сжимает мое плечо. У него сильное рукопожатие.

— Путь открыт, — произносит Джеосеунг. — Туда, куда пойдет твоя мать, ты тоже можешь последовать, Огушин. Но не сегодня, а лишь через сорок тысяч дней.

Я слышу сирены, где-то далеко, будто на другом конце города. Этот звук волной окатывает меня. Я слышу крики. Кто-то рыдает. Харабеоджи тихо молится. Корейские слова льются потоком, взмывают ввысь и падают.

Мы с мамой поднимаемся с колен и смотрим друг на друга. Она снова выглядит самой собой, в том белом ханбоке, в котором мы ее похоронили. Мы обнимаемся, а НИПы толпой выходят из-за наших спин, обтекают нас и исчезают в открытых вратах.

— Прощай, мама. Я люблю тебя, — говорю я.

— Я тоже тебя люблю.

Джеосеунг складывает ладони вместе и кланяется мне.

— Удачи тебе, — говорит он.


Я просыпаюсь в незнакомой кровати на твердом матрасе и жестких, грубых простынях. Где-то падают капли, слышен какой-то писк. Свет притушен, шторы задернуты. Больница.

Я медленно поворачиваю голову вправо. Харабеоджи сидит рядом с моей кроватью и читает свою большую Библию в черном кожаном переплете с позолоченным красным обрезом. Он поднимает голову и широко раскрывает глаза.

— Она очнулась! — он бросается ко мне и хватает меня за руку дрожащими пальцами. — Сан! Слава Богу!

Вбегают медсестры; меня осматривает врач. У меня берут кровь и задают мне вопросы, пока я опять не закрываю глаза, просто для того, чтобы от них избавиться. Потом они опять все уходят, и тогда я вижу папу, который стоит в дверном проеме и держит две пластиковых чашки. Он давно не спал. У него красные глаза.

— Ну, посмотрите-ка, кто вернулся! — он улыбается. — Вот и солнышко.

— Что со мной случилось? — со стоном спрашиваю я.

— Я нашел тебя лежащей без сознания на твоем компьютере, — говорит Харабеоджи.

— Я играла в ЗУП, — не знаю, сколько следует рассказать им сейчас, и расскажу ли я вообще им о том, что со мной случилось и где я в действительности была. — Должно быть, я уснула.

— Мы не могли тебя разбудить, — папа садится на край моей кровати. Он дает одну чашку Харабеоджи. Я смотрю на вторую чашку. Мне бы не помешало выпить кофе. У меня тяжелая голова, а мысли путаются. — Я боялся, что ты... — он шмыгает носом и качает головой. — Они не понимали, что с тобой. Знали только, что ты в коме. Ты была где-то в другом месте.

— Да, была, — я с трудом сглатываю слюну. У меня пересохло в горле. — Я видела маму.

Я поднимаю руку к жемчужине на шее, но она исчезла.

Папа замечает мой жест.

— Я повсюду искал твой кулон, но не мог его найти.

— Как долго я пробыла здесь? — спрашиваю я.

— Шесть месяцев, — отвечает папа.

Я приподнимаюсь на локтях, и комната вращается вокруг меня.

— Шесть месяцев?

Время в волшебных краях течет иначе, поэтому день может стать годом. Но шесть месяцев...

Харабеоджи втягивает воздух и качает головой.

— Брайан! — неодобрительно тянет он.

Папа смеется.

— Я шучу! Прости, не смог удержаться. Всего восемь дней.

Я с облегчением падаю обратно на подушки. Это тоже долго, но гораздо лучше, чем потерять шесть месяцев жизни. Я бросаю взгляд на часы. Чуть больше одиннадцати часов. Это значит... Я подсчитываю.

Чуть за полночь сейчас в Сеуле, в Южной Корее, где базируются создатели ЗУП, компания «Часа».

— Сегодня пятница? — спрашиваю я.

— Да. Я знаю, о чем ты думаешь, но я только что узнал хорошую новость. Один из разработчиков «Часа» запустил свой собственный сервер, чтобы игра ЗУП не удалилась. Это не официальный запуск, и не будет нового контента, только для фанат-модов, но в конце концов сохранится архив всего, что происходило в игре, с возможностью играть дальше. Разработчики открыли краудфандинг, поэтому, пока будут идти пожертвования, игра будет существовать.

— Эта игра основана на «Преисподней», — говорю я.

Он удивляется:

— Откуда ты знаешь? Об этом объявили только сегодня утром.

— Ты привез мой компьютер? — я обвожу взглядом комнату.

— Ох. Прости, твой ноутбук сгорел. Твой врач думает, что это стало причиной шока, из-за которого ты впала в кому. Мы купим тебе новый.

— Ты ведь не собираешься возвращаться в ту игру? — резко спрашивает Харабеоджи.

Я бросаю на него удивленный взгляд, пораженная его словами.

Я больше никогда не подключусь к серверу Преисподней и не войду в Три Королевства. Там все будет иначе, и возвращаться туда опасно. Там слишком легко заблудиться.

— В этом нет необходимости, Харабеоджи. Она ушла, — говорю я.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы смысл сказанного мной дошел до него, но потом он улыбается. У него такой счастливый вид, какого я не видела у него с тех пор, как умерла его единственная дочь.

— Сан? — спрашивает папа. — Ты мне ничего не хочешь рассказать?

— Много всего. Потом. Как ты думаешь, ты сможешь откопать мне мамин ноутбук вместо покупки нового компьютера?

Он хмурится.

— Зачем тебе понадобилось это старье?

Я улыбаюсь. Мама не исчезла вместе с игрой и с бусиной кумихо. Часть ее продолжает существовать во мне, и в наших воспоминаниях, и во всем, что она создала при жизни.

— Я собираюсь закончить ее роман, — говорю я. — Я наконец поняла, чем он заканчивается.


-----

[1] Соджа – бесцветный корейский алкогольный напиток разной крепости (от 16 до 53 %).

[2] Гвисин – общее название призраков в Корее.

[3] Кумихо – существо из корейской мифологии, представляющее собой женщину-оборотня, способную превращаться в лису с девятью хвостами.

[4] От англ. sun – солнце и moon – луна.

[5] Южнокорейская актриса и певица.

[6] Детская фантастическая повесть Катрин Патерсон, опубликованная в 1977 году. Тридцать лет спустя экранизирована под тем же названием студией Walt Disney Pictures.

[7] Тигровая мазь – масляный бальзам, производимый в Таиланде. Применяется в качестве местного обезболивающего.

[8] Ханбок – традиционный национальный костюм жителей Кореи.

[9] Тоф Бейфонг – вымышленный персонаж в мультсериале «Никелодеон».

[10] Игра, в которой используется колода из 48 карт с изображением растений и животных.

[11] Американская лотерея, билеты которой продаются в 44 штатах. Главный приз может составлять сотни миллионов долларов.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг