Юлиана Лебединская

Осколок удачи

Дым с трудом переставлял ноги. Дышал тяжело и шумно. Казалось, даже глухой за сотню шагов услышит его надсадное «у-у-уг-г-гф-ф-фу-у-у». И те, кто идут по пятам, уж подавно все чуют, вот-вот настигнут, нагрянут по их души, но почему-то медлят. Очень редко мелькала надежда на спасение.

— Давай, милый. Чуть-чуть осталось. — Тома волокла его на себе и сама едва дышала, но Дыма старалась подбодрить.

Чуть-чуть осталось — как же. Осталось — не пойми сколько. Продержаться бы до утра, а там... Там лишь сраный Царь-по-крови знает, что их ждет. Хорошо, если найдут в лесу густую рощицу, где можно пересидеть до темноты. Хорошо, если погоня опять обойдет стороной. Хорошо, если поймается облезлая мышь на обед. Хорошо, если рана не доконает...

— Держись, милый...

Ее летописное стекло мягко пульсировало синим. Даже сейчас она записывала все. Врагу ли достанется их история или другу? Дым не верил, что они выберутся. Держаться-то он держится, не раскисать же перед Томой. Сдастся он — сдастся и она. Нельзя. Он уже потерял сестру и братьев. Нельзя, чтобы и Тома... Пусть видит, что он борется. Пусть борется сама. Может, добредут хоть в какое безопасное место. А там — пускай уже он загнется, зато она выберется. Одна, без немощной ноши за спиной, может, и дойдет... Куда-нибудь... Пока же — и позади, и впереди лишь сожженные дотла деревни. И свои, и чужие. И везде — след огнекамня, мощного оружия чужаков. Говорят, перед самой войной и открыли всю его силу. А до этого — были, как везде, обычные камушки для обогрева. Совпадение ли?

Перед глазами вспыхнуло, а затем потемнело.

— Очнись, милый. Мы почти пришли!

Тома хлестала его по щекам. Дым открыл глаза, и на миг весь мир заслонили синие глаза и короткие, как у мальчишки, черные волосы. Смешные, торчат во все стороны... Потом Тома чуть отстранилась, и Дым понял, что уже светает, а они — на окраине леса. А за деревьями виднеются редкие огни. И крыши. И голоса слышны.

Сколько же она его волокла, бесчувственного?

— Это... что за... поселок? — выдохнул он.

— Не знаю, но межу мы проползли еще вчера, так что — наши.

— А если... они... так не решат...

— Молчи. Мы не для того сбежали из плена, чтобы погибнуть в поселке своих! Давай, милый. Еще немножко.

Дым кивнул, стиснул зубы и, опираясь на Томину руку, встал. В глазах потемнело, но всего на миг.

Он сделал шаг.


* * *


Дом деревенского старосты высился над прочими и стоял, к счастью, недалеко от окраины. На него Томе с Дымом указали три старушки, устремившиеся спозаранку в храм. Глядя на бледного Дыма, зажимающего кровящую рану в боку, они нарисовали в воздухе знак Царя-по-крови и забубнили молитву.

Тома с Дымом поблагодарили бабулек и пошли к дому старосты.

— Значит, из плена сбежали вражеского? — Крупный дядька с седыми усами и кустистыми бровями, выслушав, смерил их взглядом. — Убежища желаете, значит? — Темные глаза остановились на Томе и долго ее изучали. — Слыхал я тут про одну летописицу, которая мало того что баба, так еще и никак не могла решить, кто друг, кто враг. У нас хоть и село маленькое, а стекла летописные тоже имеются.

Тома сцепила зубы.

— Не верите мне, я уйду, сейчас же, но помогите ему. Он родился в вашем краю и за него воевал. Если уж со стеклолетами дружите, должны знать.

— Нет, — прохрипел Дым, — без нее не...

— Молчи уж, горемычный, — махнул на него староста. — Будет вам убежище, пока не подлечитесь. Но — не дольше. Только вот... Вам бы лекарку хорошую, конечно... — Он потер подбородок, а взгляд стал растерянным.

— А у вас, что, лекарей нет? — насторожилась Тома.

— Да есть одна. — Староста потряс ладонью, словно струшивая мусор. — Только она того... не везет ей всегда.

— Как это?

— Да за что ни возьмется, все криво-косо выходит. С самого младенчества такая, сколько ее помнят тут все. Еще ребенком — куда ни придет, что-то да уронит. Подросла — что ни затеет, ни одно дело добром ни закончится. Вроде не бесталанна и не глупа, но нигде успеха не добилась.

— Как же она лекаркой стала?

— Дык выбор-то не велик. После того как соседние села попалили, из нашего многие сбежали. Двое лекарей поначалу держались, но когда нелюди и свою же родную деревню сожгли... Слыхали, небось?

— Угу. — Тома мрачно кивнула.

Еще бы ей не слыхать. Ее же дружок бывший и спалил.

— Так вот, тогда и вовсе люди перепугались. Если они со своими так, чего нам ждать? И поубегали.

— А как же ваш... поселок... уцелел? — еле слышно спросил Дым.

— Да сами не знаем. То ли надоело им жечь все подряд, то ли наш поселок им неинтересен, потому как и народу уже не осталось почти... Но нас не тронули. Только вот лекаркой пришлось, того, эту невезучую назначить. Хотя лечит-то она вроде и неплохо. На удивление. Никто не помер пока без воли Царя-и-Царицы. Но все одно как-то оно неспокойно... С такою...

— Невезучая так невезучая, — отрезала Тома, удобнее подставляя Дыму плечо. — Ведите.


Лекарка жила на другом конце поселка, раскинувшегося на пригорке. И Дыма до нее пришлось бы тащить волоком, не выдели им староста скрипящую телегу с пегой лошаденкой. Но даже за то недолгое время, что кобылка катила по деревне, он дважды терял сознание, приходил в себя, просил пить. Приходилось останавливаться. Один раз — у невысокого, по плечо Томе, кирпичного акведука, тянущегося по всему поселку, второй — у питавшего акведук подземного источника, около храма Царя-и-Царицы-по-крови, на вершине пригорка.

И солома на дне телеги испачкалась красным, пока доехали.

Дыма уложили на жесткий топчан, в просторной комнате с очагом. Староста быстро и тихо переговорил с лекаркой и укатил на своей лошаденке.

Не спрашивая разрешения, Тома зачерпнула из стоящего у входа ведра воды и напоила Дыма, протерла ему вспотевшее лицо, шею. Лекарка не возражала. Она тоже набрала воды — в две кастрюли, поставила одну в очаг на огонь, вторую — на тепловые камни. Заглянула в прикроватный шкафчик, достала чистые тряпицы и коробку с травами. Отобрала несколько пучков, кинула в закипающую воду. Затем выскочила во двор, вернулась с большим бархатистым листом опахальника. Промыла его, достала из шкафа флаконы с жидкостями.

Глянула на Тому, пристроившуюся на краю топчана.

— Меня Нилой зовут. Подсоби-ка.

Они вдвоем сняли с Дыма рубаху, обнажив рваную рану. Ножом его достали еще до того, как в плен угодили. Потому и угодили, собственно, — с дырой в боку не сильно-то отобьешься. В плену его не то чтобы подлечили... Но хотя бы калечить дальше не стали, когда поняли, что пленник может быть ценным, и есть надежда обменять на кого-нибудь из своих. Но три дня в бегах, без возможности передохнуть или хотя бы шаг замедлить открыли рану заново.

Нила покачала головой.

— Загноилась. Как с такой раной жив еще? Пей. — И сунула Дыму в зубы ложку с жидкостью из флакона.

Дым проглотил ее, закашлялся. Но в следующий же миг задышал ровнее и, кажется, стал засыпать.

А лекарка пошла за другим флаконом, по дороге сняла с камней кастрюлю, плотно закрыла крышкой, вторую, из очага, принесла с собой, бросив в нее камушек для охлаждения.

— А теперь отойди, — сказала она Томе.

— Я... — Тома сжала Дымову руку.

В голове не ко времени роились слова старосты о «кривой-косой невезучей».

— Не съем я его. Не мешайся.

Тома пересела с топчана на табурет.

И лекарка принялась за работу. Сначала промыла рану подостывшим отваром из кастрюли. Затем обработала резко пахнущей жидкостью из нового флакона, останавливая кровь. Острым кривым ножом сняла подгнившую плоть. Снова промыла. Прокаленной иглой зашила рану, после размяла в руках лист опахальника, приложила к шву, забинтовала. Томе показалось, что за миг до этого бархатный лист словно бы засиял мягким зеленым светом.

Дым стонал во сне, но не просыпался.

А Тома все рассматривала женщину.

Бледная, с худым лицом, светлыми волосами и почти бесцветными бровями. Одета в коричневое льняное платье и светлый фартук, из кармана которого без конца появлялись то один, то другой инструмент, пузырьки, бинты... На голове — голубенький платок.

В доме чисто. Пахнет травами, деревом и еще чем-то неуловимым.

— Теперь ждем, — сказала лекарка, закончив и укрыв Дыма тонким одеялом. — Проснется — надо отваром напоить. — Она кивнула на закрытую кастрюлю, внимательно всмотрелась в Тому. — Есть хочешь?

Тома тронула холодное стекло на груди под рубахой и поняла, что стеклолет совершенно выдохся. Заполнился до краев событиями и — она украдкой взглянула — потускнел.

— Боюсь, мне нечем расплатиться за еду. Да и за лечение, честно говоря...

Нила молча махнула рукой и пошла на кухню.


«И никто же не поверит на слово, — думала она, уплетая тощую куриную ножку с отварным картофелем, посыпанным зеленым луком, — что среди нищеты в опустевшем поселке есть добрая еда».

Новое летописное стекло оживить она не успела. Вернее, сил не хватило. Только и могла, что сидеть да держать Дыма за руку, пока лекарка еду готовила.

Мысли путались, язык шевелился с трудом. Хвала Царице-по-крови, лекарка не приставала с расспросами, не лезла с разговорами. Может, потому Томе и захотелось излить душу. Она и сама не заметила, как начала говорить. Как она исхитрилась вывести их с Дымом из ночного сонного лагеря. Что оставила за спиной, чем заплатила за побег и о чем пока не решилась сказать даже Дыму. Как они шли, путая следы, собирая в кулаки остатки сил. Как однажды чуть не попались, да и попались бы, когда б не совершеннейшее чудо.

— Это была она, — Тома жадно выпила стакан узвара, холодного и кисловатого, — кошка Царицы-по-крови. На второй день, перед самой межой было — до нее уже и рукой подать, и тут — натолкнулись на отряд. Свалились в овраг, пока не заметили, Дым сознание потерял. А я слышу — идут. Кто-то кричит: «Я их чую». Нас, значит. Я достала нож, думаю — сначала Дыма, потом себя. Уж точно хуже не будет... И вдруг что-то толкнуло в бок. Я смотрю: кошка. Огромная, песочного цвета. Глаза янтарные. И черные кисточки на ушах. Она легла и закрыла нас собой. Эти походили, походили вокруг, кричали: «Так чуял же!» Ругались страшно. Но ничего так и не увидели. И ушли. Кошка Дыма лизнула в бок, и рана кровоточить перестала. Хотя бы на время, пока снова не пошли... А как свечерело, кошка поднялась, отошла и оглянулась, сверкнула глазами. Я поняла: за собой зовет. Дым кое-как в себя пришел, мы и поползли за ней. Уж не знаю как, а вывела она нас из чужих земель.

Тома помолчала, усмехнулась.

— А Дым говорит: не было ничего. Как в овраге прятались — помнит. Как ползли к границе — помнит. А кошку не помнит. — Тома подняла взгляд на лекарку. — Ты тоже мне не веришь?

Нила смерила ее задумчивым взглядом.

— Отчего же не верю? Может, не зря ты к нам пришла, девонька. Кошки Царицы-по-крови кому попало не являются.

Тома порылась в котомке, нашла кусок холста.

— Вот все, что от нее осталось. — Она протянула Ниле несколько шерстинок песочного цвета, лекарка взяла их, понюхала. — Дым смеялся, говорил, это лошадь какая-то полиняла. А у меня, как назло, и стеклолета живого не было, чтобы ее записать. Все меньше сил, чтобы их изготавливать. Вот и сейчас...

Тома снова нащупала под рубашкой холодный потускневший стеклолет, заполненный до краев.

«Поем и сразу займусь новым», — вяло решила она.

Но после обеда Тома сумела лишь добрести до маленькой комнатушки, судя по всему, служившей Ниле гостевой, и свалиться на кровать — небольшую, но уютную. Чуть ли не самую уютную из всех, что встречались Томе в жизни.

Через миг она уже спала.


Проснулась Тома глубокой ночью.

Немного поморгала, огляделась, всматриваясь во тьму. У кровати на невысоком табурете обнаружилась глиняная кружка с чистой водой. Она жадно припала к кружке — вода лилась по подбородку, стекала на грудь, охлаждая.

Тома отставила кружку, вытерла губы.

Надо бы заняться стеклолетом.

Тома нашарила в темноте котомку — валялась у кровати. В ней, в свою очередь, нащупала холодные стеклышки, толщиной с большой палец, а длиной с мизинец, и заостренный к концу. Пока еще — прозрачные. Не так уж много осталось, скоро придется выращивать новые.

Она взяла один стеклолет, вонзила его острый край в палец, окропляя летописное стекло кровью, глубоко вздохнула... Тело, как обычно, словно молнией пронзило, голова закружилась, накатила тошнота.

Стеклолет же впитал кровь, мигнул синим — и погас. Лишь в глубине стекла запульсировала тонкая голубая жилка, но этого мало. Хватит на коротенькую запись, мгновений на пять-десять, не больше. Тома уронила руки. Она проспала с утра до ночи, но так и не набралась сил.

К тому же жутко хотелось по нужде.

Тома нащупала дверь в стене, осторожно вышла в коридор, пытаясь понять, где выход. Впрочем, все оказалось довольно легко. Вот, кажется, комната хозяйки — из-под закрытой двери льется мягкий белый свет. Не спит? Или темноту не любит? Вот — широкая комната с очагом, где уложили Дыма, а за ней уже и сени с ведром у выхода и, собственно, выход.

Дым!

Тома, забыв обо всем на свете, кинулась к топчану, на котором лежал любимый. Дым спал и дышал ровно, жар и испарина пропали. Хвала Царице-по-крови. Тома сжала ладони спящего. Вспомнился разговор после самой первой их шальной ночи.

— Со мною рядом быть опасно, — сказала она Дыму, села и прислонилась к стволу яблони, под которой они любили друг друга. — Я — летописица, а знаешь, чем мы платим за право увековечивать чужие жизни? Тем, что у нас никогда не будет своей. В полный сосуд ничего не нальешь. Я могу лишь наблюдать и сохранять на память, но не творить. Наверное, поэтому женщинам и запрещают становиться летописицами. Все, кто рядом со мной, все, кто могли бы стать частью моей жизни, либо просто уходят, либо...

Дым сгреб ее в объятия.

— Летописица, говоришь? А знаешь, кто я? Я — самый обычный боец. Встал на защиту своей земли. Вся моя жизнь — война, и каждый день, каждый час для меня, как последний. Мои сестра и братья — мертвы, друзья — либо мертвы, либо ходят по краю вместе со мной. Вот она — моя жизнь! И ты хочешь испугать меня своими стеклышками?

Тома наклонилась и поцеловала его в губы.

— Ты только вылечись, — прошептала она и бросилась наконец во двор.


На обратном пути свет из-под двери хозяйки струился уже зеленый. Тома задумалась. Похожим образом светятся стеклолеты, когда в них вдыхаешь жизнь. По-человечески вдыхаешь, в полную силу, а не так, как сегодня... Только у них сияние — синее. А огнекамни Бадса полыхают алым — словно костер горит. И крови на них больше надо...

Но такого, как сейчас, Тома еще не видела.

Сияние тем временем чуть изменилось — стало ярче, изумруднее.

«Может, она тоже летописное стекло делает, да у нее не выходит, как надо? — подумала Тома. — Сказал же староста, что Нила — невезучая. Я бы могла ей помочь...»

Тома осторожно взялась за ручку, приоткрыла дверь.

Лекарка Нила склонилась над круглым деревянным столом у окна, посередине которого стояла белая, будто соляная пирамидка. А из нее торчали продолговатые стеклышки — похожие на Томины стеклолеты, только тоньше и с более острыми краями. И светились они зеленым — мягко и ярко в то же время.

Нила, не замечая ничего вокруг, один за другим смачивала их кровью из рассеченной ладони. Ее бледное лицо, озаренное зеленым светом, казалось совершенно потусторонним. Светлые волосы разметались по плечам. Губы беззвучно шевелились.

Что же она делает?

И в этот миг за окном зашелестело. Словно по сухой земле крупные капли дождя ударили. Или града...

Нила вскинула голову, бросила взгляд в окно, а затем — мгновенно — на Тому. Гостья даже пикнуть не успела, не говоря о том, чтобы отшагнуть в темноту. Нила смерила ее взглядом.

— Проснулась? Хорошо. Идем быстрее.

После чего сгребла зеленые стекла в карман фартука и бросилась на улицу.

Тома поспешила за ней, мало что понимая. Во дворе лекарка первым делом опрокинула два ведра воды, стоящие здесь, видимо, для мытья рук, посуды и прочего. Затем проделала то же самое с ведрами, расставленными на огородике, где, впрочем, мало чего росло. Тома бестолково озиралась. Самое время поливать рассаду, ага...

Нила метнулась в сарай, выбежала с двумя увесистыми молотками, полыхнувшими на миг зеленым. Один сунула в руки Томе, другим ударила по бортику акведука, тянущегося вдоль домов. Грохнула раз, другой... Кирпич разбился, вода хлынула на дорогу, полилась во двор.

— Вперед! На улицу! — скомандовала она Томе, снова лупя по несчастному акведуку, уже в другом месте. — Опрокидывай все ведра, тазы с водой, какие увидишь. И бей акведук! Молоток сдюжит.

«Она сумасшедшая», — моргнула на лекарку Тома.

Не невезучая, у которой все из рук валится. А сумасшедшая, которой, кажется, необходимо все рушить.

— Не понимаешь? — выдохнула Нила. И схватила что-то с земли.

Маленький камушек, с виду обычный, но... Тома огляделась. Такие камушки усеивали всю дорогу. И двор.

И Тома поняла, что шелестело за окном недавно. В один миг она поняла все.

— Стой, не надо! — крикнула она Ниле, но та уже чиркнула себя ножом по ладони и окропила камень кровью.

Камень засветился изнутри алым светом, начал увеличиваться, но Нила швырнула его под струю воды, где он с шипением угас.

Во второй ладони Нилы в который раз сверкнуло зеленое.

— Бегом! — рявкнула она на Тому.

И Тома бросилась крушить акведук.

Она знала, что будет дальше. Видела не раз — правда, с другой стороны.

Сначала Бадс обходился парой-тройкой лазутчиков, которые расставляли заряженные огнекамни вокруг села, капали на них кровью и убирались подальше. Камни быстро разрастались и брали поселок в огненное кольцо. Огонь, в свою очередь, вмиг разбегался, выгоняя людей на улицы, охватывал деревянные дома, сухую солому, посевы...

А потом заходили воины Бадса.

И все же многим селянам удавалось спастись, какие-то дома вообще оставались нетронутыми, кому-то удавалось сбежать или отсидеться, да и лазутчики иногда попадались. Тогда Бадс придумал машину, способную забрасывать огнекамни и мешочки с кровью за сотни шагов.

Тома увидела очередное ведро возле добротного крыльца и с грохотом опрокинула. Тут же загавкала собака. Выглянуло из окна удивленное лицо односельчанина Нилы — старика с торчащими седыми космами.

— Просыпайтесь! — заорала Тома и для верности грохнула молотком о стену. — Просыпайтесь и поливайте все водой! Скорее!

Стена дрогнула. Старик показал ей кулак.

А она помчалась дальше, крича и разбивая кирпичи в бортике акведука — поддавались они на удивление легко, хотя казались крепкими. Молоток каждый раз мягко пульсировал зеленым. Она стучала в стены и двери, опрокидывала ведра, сонные люди ругались.

Бадс взял бы этот поселок голыми руками. Насколько могла судить Тома, защитников здесь почти не осталось. Многие дома стояли пустые и заброшенные, как и говорил староста. Все, кто мог — или ушел на войну, или сбежал. Царица-по-крови! Оставшиеся люди, скорее всего, сдались бы Бадсу в обмен на жизнь. Но тогда Бадс не был бы Бадсом.

Сколько же камней насыпалось. Сам все оживил? Или нашел желающих, искренне готовых, как и их командир, раз за разом выжигать душу? Принуждением тут ничего не добьешься.

Она разбила очередной кирпич.

— Ты что творишь? — раздался женский визг.

Из покосившегося дома, казавшегося пустым, высунулась толстая растрепанная тетка в полураспахнутом халате. В руках она держала кочергу.

— Разливайте воду! — заорала Тома. — Здесь сейчас все загорится! Быстрее!

— Ты что мелешь такое? Ты чужачка, я о тебе слышала. — Тетка потрясла кочергой и надвинулась на Тому.

— А другие чужаки сейчас здесь все сожгут!

— Так ты же их и навела, мерзавка. — Тетка зашипела и двинулась на нее. — Я сразу сказала: ты нам на погибель явилась. — За ее спиной маячили ведра с водой. А возле них — горсть огнекамней.

Опрокинуть бы воду. И кочергой по голове не огрести при этом. Тома попятилась, выставила перед собой руки, сунув молоток за пояс штанов.

И в этот миг с неба посыпались мешочки из бычьих пузырей. Наполненные кровью. Тоже бычьей. Или свиной. Для пробуждения сгодится любая, не то что для оживления...

Они падали, лопались, кровь разлеталась, попадала на камни...

— А-а-а! — завопила тетка, глядя, как несколько огнекамней разрослись на глазах, ярко светясь алым.

Через миг запылает.

— Воду! Быстро! — Тома едва не сорвала голос.

Тетка пронзительно взвизгнула, швырнула в Тому кочергу и юркнула в дом. Лязгнул засов. Тома увернулась от «снаряда» и бросилась наконец к ведрам. Опрокинула их одно за другим.

И все же один камень в стороне вырос с голову крупного коня и уже горел. Тома кочергой отпихнула его подальше от дома, под акведучную струю воды.

А в поселок летели новые и новые бычьи пузыри. Но селяне уже были на ногах. Мгновение назад они поносили последними словами взбесившуюся лекарку и гнусную чужачку, а сейчас с не меньшим рвением лупили по акведуку, всеми силами тушили огонь. Сам староста метался меж односельчан и отдавал приказы.

Большинство огнекамней пропали даром. Прочие навредили меньше, чем могли бы. Загорелось несколько заброшенных домов и сарайчик старосты. Один дом-развалюха таки сгорел, остальное спасли.

Но Тома понимала, что это еще не конец.


Потушив огонь, люди собрались на площади, у храма Царя-и-Царицы-по-крови, полукруглого белого здания. С пригорка, где он стоял, просматривался весь поселок. Одни предлагали бежать, другие — стоять насмерть, третьи были уверены, что враги к ним не сунутся — от межи далековато, да и нелюди наверняка уверены, что уже все сгорело.

— Сгорело, как же! А то они не увидят, что зарева нет. Бежать надо!

Четвертые уже убежали.

— Нас Царь-по-крови защитит!

— Как же! Ему же только крови и подавай.

— Нужна чья-то кровь...

— Это все из-за нее! — раздался истошный визг, и Тома увидела давешнюю тетку с кочергой.

Она уже переоделась в широкое темно-красное платье с рукавами и болотного цвета жилетку.

— Она чужачка! Я сразу сказала! Сказала я, что от нее только беды будут? И что же?! Она на нас эту беду и навела. Вы гляньте на нее! — Тетка ткнула в Тому пальцем. — Она же ведьма! Разве может обычная баба так волосы стричь? — Тетка заверещала пуще прежнего. — Убейте ее! И дружка ее тоже! В лес вышвырните. Он небось только притворялся раненым, гад. И эту, паршивку, их приютившую, — туда же!

Несколько человек переглянулись, невнятно загудели и мрачно надвинулись на Тому. Остальные чертили в воздухе знаки Царя-по-крови. Тома мимо воли сжала ладонь стоявшей рядом Нилы. Ощутила холодный кристалл в ее пальцах. Словно наяву увидела мягкое изумрудное свечение.

«А свой стеклолет так и не зарядила, — мелькнуло в голове. — Умру, и никто не узнает, как именно».

— Вышвырните их в лес! Вышвырните-е-е!!!

— Молчать, женщина, — глухо пророкотало рядом, и перед теткой-крикуньей вырос староста. — Все умолкните. Отойдите! Если уж на то пошло, то гостей наших приютил я. Я дал добро, я за них и отвечаю. Или меня тоже — в лес?

Он оглядел односельчан, но все отводили глаза. Тогда староста продолжил:

— Вы хоть бы головой подумали, прежде чем глупость кричать. Хотели бы они наш поселок спалить, ушли бы тихо ночью, а не бегали и не разбивали акведук.

— Теперь еще и акведук чинить, — прошипела тетка. — Все огороды затопит.

Староста зыркнул на нее из-под густых бровей, и она, скривившись, умолкла.

А между тем стремительно светлело, и внизу, на подступах к поселку проступили тени, зазвучали голоса. Гости шли, даже не скрываясь.

«Бадс, — подумала Тома. — Ему нужна только я. Возможно, я упрошу его не трогать поселок. Взять только меня...»

Ага, согласится он, как же!

Кто угодно другой — но не Бадс. И не тот, кто пошел по его пути.

Стеклолеты лишают тебя собственной жизни. Огнекамни забирают нечто большее. Напрочь выжигают душу. Потому-то их секрет и похоронили на многие годы. Пока Бадс не раскопал.

Тома оглянулась на Нилу и увидела, что та отошла за храм, а в руках ее пылает зеленый огонь. И вдруг паленой шерстью запахло.

— Что ты... — Тома не успела договорить.

Теней стало больше.

Перед теми, что брали поселок в кольцо, выросли новые — более крупные, гибкие и грациозные. И первые отступили. Потеряли строй, зашатались бестолково, будто овцы с пути сбились.

Люди зашептались, многие попадали на колени — толстая тетка-крикунья среди первых.

— Кошки Царицы-по-крови...

— А разве они есть?

— А это что, по-твоему?

— Я же говорил, Она нас защитит!

— Ты про Царя говорил.

— Да насрать, кто из них...

— Смотрите, они уходят!

И правда, первые тени некоторое время постояли, сбившись в кучу, еще несколько раз попытались подойти к поселку, а затем медленно отступили в лес. Вторые же до самого вечера сторожили поселок. А потом растаяли во тьме. Враг больше не возвращался.


А в доме Нилы спал Дым, и неясно было, лучше ему или нет.

Вернувшись под кров лекарки, Тома первым делом бросилась к нему, сжала холодные ладони. Обернулась к Ниле.

— Уйми тревогу, — устало выдохнула она. — Верну я тебе его. Сейчас только отдохну чуточку. И...

— И выращу новое стекло удачи? — закончила за нее Тома.

— Не разумею, о чем ты. Я трав заварить хотела.

Тома подошла к ней, взяла за руку.

— Я же все видела. Ты вызвала кошек Царицы!

— А помогла мне ты — шерсть принесла.

— Но ты и раньше защищала поселок. Отводила от него беду. И выхаживала больных. И стекла твои ни на что не похожи. А ты... — Тома осеклась, заглянула лекарке в глаза. — ...ты можешь остановить войну? Сколько нужно стекол? Может, я смогла бы...

Нила покачала головой, высвободила руку.

— На поселок меня и то еле хватает. На тех, кто рядом. Или, думаешь, ты первая, кто мечтает о большем?

— Тебе никогда ни в чем не везло... — пробормотала Тома.

— Ступай, отдохни. И если догадалась о чем-то, о том не болтай.


* * *


Спустя четверть луны Тома и Дым шли по дороге, уводящей от поселка невезучей лекарки. Дым вдыхал горячий летний воздух, благодарил Царицу и даже немножко Царя за то, что может идти и дышать. Прикидывал, когда они доберутся до своих, когда он вернется в строй, снова возьмется за оружие. И думал: как же славно, что вот прямо сейчас воевать не надо, а можно просто идти за руку с любимой женщиной и радоваться летнему теплу. И хоть ненадолго забыть о войне.

Уже на пороге, прощаясь, Нила вложила в ладонь Томы зеленый кристаллик — на удачу, а еще — записанный стеклолет.

— Я их не очень умею делать, — улыбнулась лекарка смущенно, — но посмотри, как отойдете подальше.

И они посмотрели. Вечером, на привале.

Маленькая светловолосая девочка держит в руке зеленый кристаллик. Они у нее получаются, хотя давно уже не получались ни у кого. Ее научил прадедушка. Он многих учил, но вышло только у Нилы. Она знает, что этот кристаллик даст ей удачу в любом деле, какое бы ни задумала. Она всегда хотела красивое платье, как у соседской Маришки. И хотела, чтобы яблоки в саду у мамы росли большие-пребольшие, а не крохотные, словно вишни.

Но сильнее всего она хотела, чтобы прадедушка еще пожил немного. А то чего это он? «Наконец-то кристаллы ожили, можно и умереть». Как же это так?

И Нила жгла кристаллы один за другим, пока еще они поддерживали жизнь прадеда... А потом заболела любимая собака. А потом друг подросшей Нилы едва не остался без ноги. Он не знал, почему нога чудом зажила, он вскоре и думать забыл о Ниле, но она ни разу не пожалела о сделанном. А потом брату понадобилась удача в трудной дороге. Он справился, но Нила за это время разбила оба колена и долго хромала. Она могла бы быстро залечить ноги, но старушка-соседка вдруг ослепла... А еще вдове с соседней улицы было нечем кормить детей — перемерли все цыплята...

Она не знала, как именно, но раз за разом чувствовала, где именно нужны ее кристаллы.

А яблоки в саду так и остались не больше вишен. И платьев красивых у Нилы никогда не было.

И все, что она могла, — выращивать зеленые кристаллы. Но их никогда не хватало на всех, кому так хотелось помочь.

Тома вскочила на ноги:

— Я возвращаюсь.

Дым хмыкнул, тоже встал и заглянул ей в глаза.

— И чего это ты удумала?

— Она же их всех спасает. А они... Они ее ни в грош не ставят! Зовут невезучей. Да они же не разумеют, кто она, что делает для них. Они же не знают ничего!

Тома лихорадочно затолкала в дорожный мешок подаренное Нилой одеяло, запихала в котомку остатки скромного ужина.

Дым покачал головой, скрестил руки на груди.

— А ты, значит, придешь и все это им на голову вывалишь, да?

— Они должны знать! Они должны все знать! — Тома была готова расплакаться.

— Счастье мое, — Дым приобнял ее за плечи, — вспомни, о чем ты спросила Нилу, когда узнала о стеклах удачи?

— Не может ли она закончить... Стой! Ты же спал! Ты беспамятный был. Ты не мог слышать!

— Беспамятный не беспамятный, а все же повтори.

— Не можешь ли ты закончить войну, — прошептала Тома и отвернулась.

— Теперь понимаешь? — встряхнул ее Дым. — Думаешь, ты одна такая? Ее же на куски разорвут.

Тома молча кивнула. И, кусая губы, принялась распаковывать одеяло.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг