А. К. Бенедикт

«Зал ожидания»


Она понятия не имеет, где находится, но, судя по запаху пива, поднимающемуся от ткани под ее лбом, можно предположить, что сидит в баре, опустив лицо на стол. Должно быть, кто-то пригласил ее вечером быстро пропустить по одной, и это «быстро по одной» превратилось, как это обычно и бывает, в долгие десять. Может быть, ей повезло, бар закрылся, но ее оставили в зале. Может быть, ее удерживали против ее воли, хотя бы мгновение.

Она медленно поднимает голову и открывает глаза. Окружающее пошатывается. Да, она сидит за столом в углу заведения на скамье, идущей вдоль стены, перед ней пустая бутылка джина. Голова, однако, ощущается вовсе не как фигурка животного, наполненная сладостями, которую подвесили к потолку и которую одного из присутствующих с завязанными глазами просят разбить палкой. Ее не мучает чувство вины или стыда, нервные окончания никак не дают о себе знать. Если повезло, линии, которыми она подвела глаза, на месте, а не размазались по ее или чьему-то еще лицу.

Все же что-то определенно не так. Она понимает это так же ясно, как помнит собственное имя. Что-то так же нереально, как перегиб соломинки в стакане с коктейлем. Она пока не понимает, что именно. Она даже не уверена, что бывала здесь прежде. Бар, как все бары: в углу понуро опустила ветки рождественская елка, ее украшения выглядят так, будто знавали времена и получше, но, вероятно, на самом деле не знавали; клиенты что-то бормочут, бармен трет что-то тряпкой; дым заполняет помещение, и это подтверждает, что бар уже закрыт и что его владелец закон соблюдает, но не слишком строго — все вышеперечисленное означает, что она может находиться в любом из дублинских баров.

Двое из сидящих за стойкой поворачиваются к ней. Ближайший из них — хмурый вид, бочкообразное туловище — оглядывает ее с головы до ног и глумливо усмехается. Она откидывается на спинку кресла. Другой высок, худ, с очень длинной шеей. Он медленно приближается к ней, как огромная бутылка шампанского.

— Ты слабый человек, Хенрик. Неужели хоть раз нельзя не лезть не в свое дело? — говорит ухмыляющийся.

— Оставь это, Карни, — говорит Хенрик. Он идет тяжело, как будто двигает перед собой тяжесть. — Так ты, значит, очнулась, — говорит он, подойдя к ней, и садится. — Не обращай внимания на Карни. Вечно он с целым миром воюет. — Он улыбается, отчего его лицо начинает походить на смятый носовой платок. — Что, нехорошо тебе?

— Могло быть и хуже. Так ты тут был прошлым вечером? — спрашивает она.

— Я всегда здесь.

— Ты хозяин? Если я что-нибудь сломала, скажи, будь добр. Ну, знаешь, столы, стулья. Закон нарушила. Сердца разбила. Я понятия не имею, как сюда попала.

— Этого никто не знает. — Он невыносимо медленно скрещивает ноги, как скелет Шерон Стоун в замедленной съемке.

За баром начинает гудеть кофемашина.

— Мне нужно кофе, — говорит она. В какой-то момент воспоминания обязательно всплывут, и к тому времени она должна быть в состоянии извиниться, вызвать полицию или бежать.

— Боюсь, пользы от кофе тебе не будет, — говорит он. — Ты сама это чувствуешь в глубине души. — Его рука, то и дело останавливаясь, ползет по столу к ее руке.

Она пытается убрать руку, но та будто к столу приклеилась. Тяжелое похмелье.

— Мы знакомы? — спрашивает она и пытается скрестить пальцы, надеясь, что прошлым вечером они не перешли границ дозволенного. Ее указательный палец подрагивает, но в остальном кисть неподвижна. Ей никогда прежде не бывало так холодно. Вряд ли дело лишь в том, что она выпила слишком много рюмок егермайстера[1].

— Нет, но, надеюсь, будем друзьями. Меня зовут Хенрик. Я — комитет по торжественной встрече возвращающихся на родину.

— Разве в таком комитете обычно только один человек?

— Недавно количество членов сократили. Может быть, хочешь вступить?

— Не люблю организационную деятельность.

Он смотрит на нее, немного склонив голову набок.

— Ты действительно не помнишь, что было, милая?

— Ты не мог бы просто сказать мне, что я натворила, кого обидела и что пила вчера вечером? И тогда я просто пойду домой или на промывание желудка, — говорит она и думает: — Я ему не милая. И вообще никому.

— Дорогу домой найдешь? — спрашивает он.

— Спасибо, но я не настолько пьяна. Как только пойму, где я, домой доберусь. Не могу же я быть так далеко от дома, чтобы не добраться.

— Ты в аэропорту. Бар называется «Зал ожидания».

Ну, да, так далеко она вполне могла оказаться.

— В таком случае я возьму такси.

— Я вызову из бара. Куда везти? Назови адрес, — говорит он.

— ... — но слова не идут.

— На каком берегу реки?

Это она должна знать. Она знает, что знает это, но не может даже представить себе свою гостиную.

— И как сказать, для кого я вызываю такси, мисс?

Она снова открывает рот, но не находит слов для ответа. Не может найти в памяти ни имени, ни фамилии. Она даже не помнит, есть ли у нее второе имя, есть ли работа, и если есть, то что это за работа. Как будто она ищет в сумочке что-то, что точно должно в ней быть, но попадаются только старые подушечки мятной жевательной резинки, билеты на фильм, который она не помнит, с оторванными контрольными корешками и флакончик жидкости «типпекс» для замазывания опечаток. И теперь кто-то замазал «типпексом» все, что она знала. В памяти забелены все факты. Она даже не знает, мама кого из участников группы «Манкиз» изобрела «типпекс». Или из «Пост-итс»? По крайней мере, она знает в глубине души, где таится похоть, что у нее нет партнера.

— Не так-то просто, а? — говорит Хенрик.

— Мне что-то подмешали, — говорит она, начиная паниковать. Она даже свое имя не может вспомнить. Что же еще вычеркнуто из памяти? — Мне надо в... как это называется? Здание с такими почти белыми коридорами, там еще дезинфицирующим средством пахнет.

— Больница.

— Вот, точно. Скажите, что меня надо отвезти в больницу.

— Боюсь, сейчас для больницы поздновато, душа моя.

Она пытается встать, но ничего не происходит.

— Это ты? Это ты сделал? — кричит она, но голос звучит так, будто доносится издалека.

— Ш-ш, — успокаивает ее Хенрик. — Не спеши. Никто тут ничего тебе не сделал. Осмотрись хорошенько. Вскоре вспомнишь.

— Слушай, ты не мог бы отвалить?

Он не отваливает.

— Не замечаешь ничего странного в дыме? — спрашивает он.

В баре много дыма, много даже и для времени после закрытия. Так что правила работы бара она все еще помнит. Допустим, такое забывается в последнюю очередь. Кроме того, дым висит не лентами, он плывет по помещению так, будто стремится к конкретной цели. Пахнет не дымом, а хлоркой, кофе, жирными чипсами и пивом. И никто не курит, двери распахнуты, и огонь в камине не горит, так что дыма вообще быть не должно.

— Ты уже почти догадалась, — мягко говорит он с печальным видом. — Присмотрись.

Она смотрит на облачко дыма, проплывающее мимо стола, и вдруг чувствует себя так, будто ее сердце положили в ведро со льдом. В дыму есть лица. Носы, рты, глаза, которые не видят, и конечности, которые двигаются быстро, как страницы блокнота с движущимися картинками. Прозрачные, быстрые, это люди, почти люди, они движутся массой, как туман.

Или призраки.

Она пытается встать, но ноги не слушаются.

— Кто это? — говорит она.

— Не волнуйся, они ничего тебе не сделают.

— Я не об этом спрашиваю.

— Ну, а сама ты как думаешь?

— Довольно с меня этого сократова[2] дерьма, ты отлично знаешь, что я о них думаю.

— Вели своей подружке заткнуться, — кричит Карни, даже не оборачиваясь в их сторону. — Или я сам ее заткну.

— Славное у вас тут местечко, — говорит она. — Говнюки у бара, а драгоценное свободное место занимают призраки. — Она видит, как два призрака поворачивают к ней лица, как будто слыша ее слова, и затем исчезают. — Чего они хотят, в конце концов?

— Выпить перед полетом, выпить после полета, охранники заходят на перерыв помолчать несколько минут, взять бургер с чипсами до прилета сестры... они все здесь по разным причинам, как и мы.

— Мы?

— У них напряженная жизнь. А мы здесь наблюдаем за ними.

Воздух вокруг нее делается плотным, как будто у него есть кожа. Она тянется к своему стакану, теперь она в состоянии двигаться, но движение требует колоссальных усилий, как будто приходится преодолевать сопротивление чего-то невидимого. Ей нужно выпить, чтобы успокоить нервы. Она дотягивается кончиками пальцев до стакана, но они проходят сквозь него.

— Что происходит? — спрашивает она.

— Скоро вспомнишь, — говорит Хенрик. Глаза у него янтарного цвета, как непрозрачное пиво в кружке.

— Что вспомню?

— Как ты умерла.

— О чем ты говоришь? Я не умерла, это те, кто... — Она умолкает. Один из духов, мужчина, наклоняется, берет ее стакан и предплечьем задевает ее. Ей становится еще холоднее прежнего. Дух смотрит прямо ей в глаза, моргает, содрогается и затем вдруг исчезает в дыму. И тут она понимает. Все дело в том, как он посмотрел на нее: она призрак.

Прошло три дня, три дня, на протяжении которых она отталкивала Хенрика, пыталась уйти, но не могла двинуться из своего отгороженного пространства в баре, боролась со смертью и при этом была мертва, отрицала это, плакала над этим, пыталась вспомнить что-то, хоть что-нибудь. Думаете, она, по крайней мере, вспомнит, как умерла? Нет, она просто сидела, глядя в стол, как будто он откроется в коричневую лужу, где она сможет пощекотать воспоминания, будто это форель. Но ничего не вспоминалось. Все это время хихикающая река живых текла мимо, образовывала завихрения. По крайней мере, ей кажется, что прошло три дня, но определить трудно, минуты проносятся так быстро, час на циферблате часов над баром длится столько же, сколько микровыражение[3]. Настенные часы должны бы здесь показывать дни и годы. Такие единицы измерения времени были бы более уместны.

Ей следовало бы крепче держаться за жизнь. Такое копошение должно прекратиться. Она целиком и полностью за то, чтобы провести жизнь в баре, но какой в этом смысл, если невозможно выпить?

— Хенрик, — зовет она.

Хенрик, который, по-видимому, пытается помирить Карни и другого клиента, поворачивается к ней.

— Это, знаешь ли, ничего не меняет, — говорит Карни, и его рот кривится. Хенрик идет к ней. — Ты можешь помочь многим, скольким захочешь, но ее ты все равно подвел. Ты слаб. Ты вода в ее стакане с виски и всегда таким был. В конечном счете, ты сдашься.

Хенрик закрывает глаза и садится рядом с нею.

— О чем это все? — спрашивает она.

— Он хочет кое-что узнать, а я ему не говорю. Выкинь это из головы. Выглядишь немного лучше, — говорит Хенрик. — Ты вызывала у меня опасения. У всех нас.

— Кроме Карни.

— Карни заботится только о самом себе.

— Что это за место? — спрашивает она уже не таким слабым голосом, как прежде. — Ад? Лимб?[4] Валгалла?[5]

— Ты не назвала Царство Небесное, — говорит Хенрик.

— Может, мы и в баре, но это не Царство Небесное. Будь это Царство Небесное, я бы испытывала бо́льшую вину.

— Насколько нам известно, из всего, тобой перечисленного, ближе всего лимб. Никто толком не знает. Нет начальства, сказать, что происходит, некому, только указания передаются ушедшими ушедшим.

— «Ушедшим». То есть жизнь посмотрела на меня и сказала: «Пусть уйдет во время празднования тридцать третьего дня рождения».

Хенрик хлопнул в ладоши. Звук получился странный.

— Помнишь свой возраст — хорошее начало.

— Может быть, все возвращается.

— Дай время. Как бы то ни было, иногда люди возвращаются к жизни, у каждого для этого свои причины.

— Я никогда не вернусь к жизни, — говорит она.

— Браво! — говорит Хенрик. — Насколько мы понимаем, это место в буквальном смысле слова — салон последних шансов.

— Что такое последний шанс?

— Шанс повторить, пережить часть собственной жизни и принять такие решения, которые позволят не умереть, по крайней мере умереть не так рано.

— Что надо делать? — спрашивает она с надеждой.

— Тут непросто, — говорит Хенрик. — Придется вспомнить, кто ты.

— И что потом?

— Люди, которых ты тут видишь вокруг себя, в некотором смысле призраки — они в прошлом. Каждый при жизни бежал к собственной смерти. В какой-то момент твоего прошлого ты оказалась здесь. Твоя задача — ждать и затем оказаться среди миллионов.

— И что тогда?

— Тогда хватай ноги в руки, вложи свой будущий дух в твое же бывшее тело и убеди его не умирать.

— Всего-то, — говорит она, цепляясь за сарказм, как за расщепленное плавающее в море бревно. — Принимая во внимание, что я понятия не имею, на что я похожа, как меня зовут или как двигаться в этой пространственно-временной хрени.

— В таком случае, надо тебя двигать, — говорит Хенрик.


Час, день или год спустя она сумела добраться до середины бара. Каким-то образом знание, что она находится на другой плоскости, ведущей в лихорадочный мир живых, помогает ей двигаться в нем. Через год, день или час она стоит в зале ожидания перед выходом на посадку. Потоки живых сплетаются и расплетаются, как тяжи ДНК. Они закручиваются вокруг нее, и все в них, как один, вздрагивают, когда кто-то прикасается к ней.

Призраки собираются. Их множество. Они стоят у стоек регистрации, стоек предполетного досмотра и в кафе. Головы медленно поворачиваются, призраки смотрят в дым на себя в прошлом. Хенрик говорит, что мертвых находят в местах, через которые проходит много народу, — в музеях, концертных залах, вокзалах. Она никогда не любили аэропорты, ее отталкивала их толчея и суета, но, может быть, в глубине души она знала, что мертвые ждут, что там гораздо больше людей, чем полагали живые.

Она медленно проходит мимо охранников в зал, где продается парфюмерия. Ее призрачному телу тяжел стоящий здесь запах, она как будто проходит через занавеси, состоящие из свисающих сверху бус. О чем она думала? О мужчине. Она говорила с мужчиной. В баре. Воспоминания о нем пропадают, как сведения о рейсах с табло в зале ожидания перед выходом на посадку. Хенрик. Да, точно.

Люди проходят, глядя друг на друга, как будто в масках с широко разинутыми ртами. Их столько же, сколько смешивающихся запахов алкоголя и перегара. Ей надо узнать себя среди них. Это невозможно. Ей никогда не выбраться отсюда. Она оседает на пол и сворачивается в клубок под ногами потоков людей из плоти.


— Разве не говорил я тебе не заходить слишком далеко в первый раз? — говорит Хенрик, когда она подходит. Она снова в баре.

— Говорил, но я тогда забыла. — Ей хочется лечь на скамью, идущую вдоль стены в баре, и заснуть.

— Именно поэтому и не следовало заходить слишком далеко. Бар хранит наши воспоминания, только не спрашивай меня, каким образом. Они как будто консервируются, пропитавшись алкоголем. Если можешь сохранять сознание, это поможет.

Она сосредотачивается на плакате возле барной стойки. Это традиционная ирландская молитва, которую часто можно видеть на полотенцах, табличках на магнитах, которые прикрепляются к холодильникам, и на подкладках для пивных кружек. Вероятно, вы видели такую на пивной кружке в доме у вашей тети — она начинается словами «Да поднимется дорога тебе навстречу» и заканчивается благословением «Да бережет тебя Бог в ямке на своей ладони». На этом плакате последние три слова были неразборчивы, их уничтожили время, солнце или хранящиеся рядом упаковки свиных шкварок.

Хенрик проследил за ее взглядом.

— Вот почему мы называем это заведение «Ямкой». — Он крестится и говорит: — Да хранит нас Бог в ямке своей ладони.

— Я думала, что цель состояла в том, чтобы уйти, — говорит она.

— Нам даровали возможность по-новому пережить часть прошлого, но не знаю, всем ли так повезло. Насколько мы знаем, некоторые переходят прямо к следующей стадии, если таковая имеется. Или никуда вообще не переходят. Находиться в ямке — возможность, благословение.

— Скажи это ему, — говорит она, глядя на идущего в дыму Карни. Живые сторонятся его, как будто он — воздуходувные мехи. Она чувствует их панику, меняющую вкус воздуха, добавляющую привкус железа, как будто рот заполняется кровью. Призраки тоже держатся на расстоянии.

— В чем дело? — спрашивает она.

— Его убили, — говорит Хенрик. — Не спрашивай меня, почему и зачем, и уж, конечно, не спрашивай его, но это то, что им движет, — он хочет найти и убить своего убийцу.

— Но он же призрак. Я видела, с каким трудом ему удалось разбить пивной стакан. Он никого убить не сможет.

— Что ж, это другая сторона благословения, — говорит Хенрик.

— Разве другая сторона благословения — не проклятие? — спрашивает она.

— Можно и так сказать, хотя проклятие ложится и на нас, и на живых. Например, если думаешь, что нашла себя в прошлом, и обнимешь эту найденную женщину, но ошибешься, ты обречешь ее на смерть.

— Вот дерьмо.

— Да, она может умереть прямо тут же или через несколько недель или лет, но до своего срока. И ты угаснешь вместо того, чтобы жить снова. У нас есть возможность выбрать лишь раз. Один шанс.

— Так вот для чего я здесь? Кто же устроил эту игру?

Хенрик пожимает плечами:

— Не знаю. Но таковы правила.

В дыму проходит семья, везя чемоданы на колесиках, затем две женщины, они держатся за руки и целуются: счастливые люди в отпуске, который заканчивается так быстро, что не успеешь моргнуть.

— Пошел ты, — кричит Карни в дым. Ноздри у него раздуваются, он сжимает кулаки. Теперь она понимает, что он чувствует.


После этого она совершает лишь краткие вылазки в аэропорт и сразу возвращается в «Ямку». Атомы воспоминаний соединяются между собой. Теперь она знает, что жила в Дон-Лонайе, что Ширли Бэссей записала три музыкальные заставки к фильмам о Джеймсе Бонде.

И она запомнила свое имя. Сиан.

В тот вечер или в другой она сидит с Хенриком в «Ямке», глядя в поток людей.

— Как я выгляжу? — спрашивает она.

— У тебя, — говорит он, искоса взглянув на нее, — карие глаза, такого цвета, как крепкий портер. И пьянят так же.

Сиан смеется.

— Волосы каштановые со светлыми прядями, у моей жены были такие же. И скулы такие, что ими можно открывать банки фирмы "Батчелорз«[6].

— Ты мало говоришь о жене.

— Верно, — говорит Хенрик и смотрит в сторону. — Не люблю. Мне от нее досталась лишь ангельская доля[7].

Из соседнего отгороженного пространства доносится стон, как будто кто-то корчится от боли.

— Мой выход, — говорит Хенрик. Он встает, затем оборачивается к Сиан: — Хочешь помочь?

Она пожимает плечами. Это все-таки действие.

На соседней скамье — молодая женщина, только что превратившаяся в призрак, ей лет двадцать пять, она скулит, обхватив колени и раскачиваясь взад-вперед.

— Все в порядке, все в порядке, — говорит Хенрик.

Сиан удерживается, чтобы не сказать, что на самом деле не все в порядке.

Молодая женщина смотрит на Хенрика, затем поворачивается к Сиан, голубые глаза широко раскрыты, зрачки медленно расширяются. Как будто она знает Сиан. Уже знает. Она сотрясается от рыданий, и Сиан ищет в себе силы, чтобы обнять ее. Ее глаза закрываются.

— В минуту нужды лишь скажи, и мы окажемся рядом, — тихо говорит Хенрик и уводит Сиан.

На следующий день эта молодая женщина уже настороже, она оглядывает бар. Заметив Сиан, она едва заметно улыбается. Сиан проходит к ней от барной стойки и садится рядом, а Хенрик начинает медленно рассказывать о «Ямке», об аэропорте и о происходящих в нем поисках. Слова проплывают мимо Сиан, пока она рассматривает женщину: облегающие джинсы, футболку на два размера больше нужного с групповым портретом "Флейминг-Липс«[8], волосы, выбритые по бокам головы, и со взлохмаченной челкой. Сиан повезло, она вспоминает имя этой женщины: Марта.

— Есть у тебя мудрые слова, Сиан? — спрашивает Хенрик.

— Что? — говорит Сиан.

— Какой-нибудь мудрый совет для Марты. Ты недавно прошла через то же.

— Вряд ли меня стоит об этом спрашивать. Я свое имя лишь недавно вспомнила.

Марта смотрит себе на колени, она как будто разочарована.

— Могу сказать тебе одно, — быстро говорит Сиан. — Живые кажутся страшными, но они сами по какой-то причине нас боятся. Но мы не для того являемся, чтобы причинить им вред. — Сиан смотрит на Карни. — Правда, не все.

— Но вред причинить можем, — говорит Хенрик. — Обознавшись, мы обрекаем человека на раннюю смерть. Они инстинктивно это чувствуют. Живые донимают своими явлениями мертвых, а мертвые — живых. Так было всегда.

— Что ж, разбудить под такую музыку мертвых — недурная идея, — тихо говорит Марта. Ее сарказм освежает, как первая пинта пива под конец дня.

— Оставляю это занятие тебе, — говорит Хенрик и медленно идет в угол, где Карни припер к стене призрака-гитариста. Карни предостерегающе выставляет руку перед Хенриком. Тот пятится.

— Кто это? — спрашивает Марта, ее пальцы становятся подобны когтям и пытаются ухватиться за край скамьи.

— Это Карни. Несчастный человек. Но здесь много хороших людей. Тут царит дух зала ожидания. Были бы мы живы, раздавали бы конфеты. Но я могу поделиться только историями, да и тех немного.

— Почему бы нет? — говорит Марта, смотрит на меня, и между нами пробегает ток прошедшего и будущего.

— Не знаю, как я жила и как умерла, — говорит Сиан. — По словам Хенрика, в момент смерти из-за травмы возможна потеря памяти. Так что, мне кажется, я умерла нехорошо.

— А кто хорошо-то? — спрашивает Марта.

— Джоан Кроуфорд[9]. По-видимому, ее экономка помолилась за нее, и Джоан закричала: «К черту! Не смей просить, чтобы бог помогал мне!» Не спрашивай, откуда я это знаю. Я и не знала, что помню это.

— Последние слова, сказанные Боуги своей жене Баколл[10]: «До свидания крошка, возвращайся скорей».

— Ну, разве не здорово знать кого-то так же, как они знали друг друга? И чтобы тебя знали так же.

— Конечно, здорово, — говорит Марта.


Они повсюду ходят вместе: по залу ожидания перед выходом на посадку и даже по залу прибытия. Сидят, молча рассматривают призраков живых. Разговаривают часами по мере того, как возвращаются тонкие пленки памяти. Говорят об ушедшей кошке Сиан, о Патриции Вентворт[11], о каникулах в горах Шотландии, проведенных ею вместе со своей первой подругой, об одежде, оставленной в сушильном шкафу. Иногда они ходят искать самих себя или смотреть, как это делают другие, и тогда это напоминает телепередачу «Жди меня». Однажды они сидят на скамье у стойки регистрации, и вдруг призрак вскрикивает от радости и, раскрыв объятия, бросается за проходящей женщиной. Та оборачивается. Это не один и тот же человек. Сиан вскрикивает, но призрак уже опустился на живую, как сумерки. Призрак и женщина отшатываются друг от друга, одновременно восклицают, и некоторое время ничего не происходит. Потом женщина хватает себя за левое предплечье и падает замертво.

Сиан и Марта сидят молча. Риск слишком велик. Они не могут расстаться друг с другом ради того, чтобы рискнуть. Как бы то ни было, теперь, когда они нашли друг друга, важность их встречи убывает. Марта поворачивается к Сиан и подается вперед. Их губы не соприкасаются, они и не могут здесь соприкоснуться, но они промахиваются в одном и том же пространстве, и для настоящего момента это почти хорошо.

После этого они много раз так почти целуются. Они почти целуются в отгороженном пространстве бара, где сидит Сиан, когда появляется Карни.

— Вот он, вот эта ж... — говорит он, указывая в дым. Его лицо стягивается в красный узел.

— О ком он говорит? — шепчет Марта.

— О своем убийце, так я думаю, — говорит Сиан, вставая.

Карни ходит по бару за облаком дыма. Напряжение в баре нарастает. Сиан подходит к Карни.

— Оставь, Карни, — тихо говорит Хенрик. — Говоришь мне не лезть не в свое дело, может, и тебе не стоит?

— Он убил меня. Задушил своими руками, отправил меня сюда. Это мое дело, — говорит Карни, глядя на крупного мужчину, которого оттеснил от пролетающих живых. Этот мужчина поворачивается в сторону выхода, но Карни уже перед ним. Куда бы этот мужчина ни двинулся, Карни везде. Карни тянется к его горлу.

— Может, ты тоже виноват. Ты об этом подумал? — говорит Сиан. Она не знает, как это у нее получается, но она движется быстрее Карни.

— Вали отсюда к своей подружке, — говорит Карни, поворачиваясь к Сиан.

— Может, ты здесь, чтобы иметь возможность вернуться и все поправить. Просто вернуться и изменить одну вещь, и сроки сдвинутся. У тебя один шанс, и ты впустую израсходуешь его на этого типа. — Краем глаза она видит, как крупный мужчина удаляется, страх растягивает его лицо в крик.

— Он убил меня. Ты бы на моем месте позволила кому-нибудь так уйти?

— Если бы у меня был шанс прожить часть жизни заново, то да, позволила бы, — говорит Сиан. — Я бы переиграла ее, изменила бы конец.

— Я переиграю, — рявкает Карни. — Я переиграю смерть этого убийцы, умирая снова и снова.

— Боюсь, что нет, — говорит Хенрик из-за плеча Сиан.

Карни смотрит по сторонам. Намеченная им жертва исчезла.

— Ты лишила меня шанса, — говорит он, обращаясь к Сиан, и его лицо перекашивается. — И ты за это заплатишь.


— Призрак ведь не может убить другого призрака, верно? — спрашивает Сиан.

Хенрик молчит.

Он, Сиан и Марта ходят по аэропорту после полуночи. Магазины и стойки регистрации закрыты, слышен только храп живых, спящих на чемоданах. Они побегут в очередь при объявлении рейса, но пока в аэропорте царит покой.

— Правильно ли я понимаю, что могу не беспокоиться о нем, пока не найду себя живую?

— Необязательно. Мне кажется, лучше всего найти себя среди живых как можно скорее, — говорит Хенрик. — И потом держаться от этого аэропорта подальше.

— Так, значит, есть способ, — говорит Марта. — Но как, ведь мы не можем даже прикоснуться.

— Мало кто из мертвых знает об этом. Я даже не уверен, что это так. Вряд ли скажу тебе или кому-то другому, даже если меня будут умолять, — говорит Хенрик. — Не хочу отягчать этим свою совесть. — Его голос — сплошная боль и углы.

Они идут дальше молча и проходят мимо семьи, сгрудившейся на скамье. Все храпят, храп похож на хрюканье свиней.

— Так есть все же способ прикоснуться? — говорит Марта, своим мизинцем едва не прикасаясь к моему.

Мы обе смотрим на Хенрика. Он вздыхает.

— Со временем, как только приспособитесь к движению в другом измерении и к воздействию на живых, вы станете сильнее в этом отношении. Это не прикосновение, как вы помните, но столь же хорошо. — Он морщится и закрывает глаза, как бы отталкивая воспоминание.

— Ты сказал, что не хочешь отягчать этим «столь же хорошо» свою совесть, — говорит Сиан. — Это имеет какое-то отношение к твоей жене? К твоей ангельской доле?

— Что это за ангельская доля? — спрашивает Марта.

— Это небольшой процент алкоголя, который испаряется из бочки, — говорит Хенрик.

— И ты так называешь свою жену, потому что... — говорит Сиан.

— Потому что она ушла. Потому что мне не хватило храбрости последовать за ней. А теперь, пожалуйста, — говорит Хенрик. В глазах у него стоят слезы. — Я пытался помочь вам. Оставьте меня. Держитесь подальше от Карни. Уходите отсюда. Злость — единственное, что им движет, и вы лишили его способа отомстить. Он будет искать другой. И я не знаю, смогу ли удержать его. — Хенрик поспешно уходит.

— Не надо было давить на него, — говорит Сиан.

— Мы обе давили, — отвечает Марта.


Всякий раз при встрече Карни говорит им колкости. Подходит близко и стоит. Смотрит. Нижняя челюсть ходит вперед-назад, как будто во рту жвачка.

— Развлекайтесь, пока можете, — говорит он. — Я всегда буду здесь.

Хенрик подходит бочком. В глаза не смотрит. Кажется, он побледнел и даже похудел.

— Он знает, — говорит он. — Он знает способ. Он копит силы, но вы должны найти свои тела.

Они после этого избегают «Ямку», возвращаются туда лишь для того, чтобы освежить воспоминания. Чем больше они узнают о себе, тем вероятней найти свои живые тела, медленно плывущие по залу аэропорта. Карни провожает эти тела взглядом. Сиан и Марта слышат его свист даже тогда, когда его не видят. Чувствуют запах пива, исходящий от него вместо одеколона, табачного перегара и спермы. Запах, который сопровождает его даже после смерти.

Пробираясь в толпе, они видят лица тысяч женщин, Марта ищет Сиан, а Сиан Марту, каждая знает лицо другой лучше, чем свое собственное. Затем однажды Марта поворачивается к Сиан, и на ее лице видна борьба микровыражений.

— Что? — спрашивает Сиан.

— Ты вон там, — говорит Марта, показывая в сторону киоска, где женщина покупает белый шерстяной шарф.

— Это я? — говорит Сиан. Она не может вспомнить женщину, но воспоминание о шарфе кружит возле нее. Он был теплый и немного колючий, как ногти на шее.

— Иди, быстро, — говорит Марта, отталкивая Сиан. — И не возвращайся.

Сиан подходит к женщине с каштановыми волосами и твердым взглядом. Женщина открывает рот, наступает момент узнавания и печали. Сиан раскрывает объятия и входит в свое тело.


Требуется некоторое время, чтобы найти место внутри Сиан. Ее призрак пытается, извиваясь по-змеиному, проникнуть в ее мысли, но они заняты работой, она придумывает вопросы для телевизионных викторин и сочиняет домыслы о петардах, а вечера заняты спиртным и любовниками. Трудно ограничиваться «Ямкой» и тем, что там происходит. Призрак живого может чувствовать, что воспоминания уходят. Она пытается заставить себя написать слова «Марта», «Хенрик» и «Карни», но они появляются только во снах. Вскоре между будущей и прошлой Сиан почти не остается места, остается только пространство, где может поместиться память.

Сиан, впрочем, носит с собой определенные вещи. Откуда-то у нее появилась любовь к одному ирландскому благословению и мания преследования. Почему-то теперь она не хочет летать. Ездит только поездом, автобусом или на корабле. Друзья не знают, отчего в ней произошли такие перемены, не знает и она сама, знает только, что ни за что не приблизится к залу ожидания перед выходом на посадку и что в сердце у нее пустота.


Через день, неделю или год сестра Сиан, Ивон, собирается прилететь на Рождество из Нью-Йорка.

— Встреть меня, пожалуйста, — говорит Ивон по телефону. — На такси дорого.

— Ты шутишь? Это тебе-то с твоими долларами? Ты же зарабатываешь.

— Говоришь, прямо как отец.

— Ох.

И вот Сиан встречает сестру в аэропорту. Не нашлось благовидного предлога отказать. Кроме того, в зал ожидания перед выходом на посадку ей идти ни к чему.

Сиан сидит, шарф защищает ее от сквозняка, дующего от автоматических дверей. Она греет руки об огромную чашку кофе — заказала имбирный латте. Рождество же, в конце концов. Она поднимает взгляд и видит мужчину, который пристально смотрит на нее. Он невысок, но широкоплеч. Холодок, не имеющий ничего общего со сквозняком, проходит у нее по позвоночнику, как будто на ней расстегивают молнию. Она туже затягивает на себе шарф.

Он медленно подходит ближе. Чашка выскальзывает из пальцев, кофе заливает все — она понимает, что видит сквозь него. Другие люди двигаются рядом, не видя, не замечая его, но он идет к ней. Она это знает. Она не знает, откуда она это знает, но она знает.

Она вскакивает на ноги, отталкивает с дороги стул и, спотыкаясь, выбегает из кафе. Оглядывается, чтобы понять, где он, и видит, что он догоняет. Есть в нем что-то знакомое. В его ухмылке.

Она, запыхавшись, подбегает к справочному бюро.

— Помогите мне, пожалуйста. Меня преследуют. Мне угрожает опасность.

— Не так быстро, мадам, — говорит ей гладкокожая ухоженная женщина, сидящая за столом. — Кто вас преследует?

Сиан указывает на мужчину, медленно идущего к ней.

Женщина, имя которой Риэнон, это указано на нагрудном значке, улыбается ей, ее глаза холодны, как воды реки Лифи.

— Там нет никого, мадам. — Ее нарисованные брови образуют перевернутые буквы V.

Сиан отворачивается. Он уже рядом, в нескольких дюймах от нее. Она чувствует его запах, смесь виски, табака и тлена.

— Я говорил Хенрику, что он слаб, и я сказал, что ты заплатишь, — говорит он и тянется к ней руками.

— Нет, — говорит чей-то еще голос.

За ним стоит молодая женщина. Ее руки у него на шее, ее сухожилия натянуты, глаза закрыты. Она сдавливает ему шею, оттаскивая его назад, от Сиан.

— Как тебе это удается? — с невероятным трудом выплевывая каждое слово, говорит он.

— Хенрик, — говорит женщина, — сказал, что должен сделать что-то, чтобы искупить все это.

Сердце Сиан сжимается и расширяется, как будто дышит.

— Я тебя знаю, — говорит она.

— Знаешь, — говорит Марта. — А я знаю тебя.

Мужчина, Карни, держась за горло, валится на пол. Он пульсирует, как бракованная лампочка.

— У нас мало времени, — Марта тоже пульсирует.

Сиан подходит к ней.

— Нет, мы не можем, — говорит Марта, отступая, но Сиан быстрее ее. Их пальцы соприкасаются, губы соединяются в поцелуе, и на мгновение Сиан обнимает Марту.

— Скорее возвращайся, — говорит Марта.

Сиан открывает глаза. Марта и Карни исчезли, она в самой гуще потока людей, живых и мертвых, и она совершенно одна.


Вернувшись домой, Сиан все это записывает. Все. Не на компьютере, но на листах бумаги, которые сможет прижать к себе и прочесть, когда воспоминания померкнут. А когда чернила выцветут, она напишет все это снова. Она пишет факты о петардах, сочиняет вопросы для идиотов, но понимает, что знает мало. Иногда она сидит в «Ямке», наблюдая за неизлечимо медленным Стиксом мертвых, ожидая того, что ждет ее в засаде. Она не знает, много ли ей осталось. Может быть, Марта каким-то образом будет там. Может быть, она уже здесь. Да хранит она ее в «Ямке». Да хранит она ее в ямке на своей ладони.


-----

[1] Немецкий крепкий (35 % крепости) ликер, настоянный на травах.

[2] Имеется в виду так называемый метод Сократа, искусство добиться истины путем установления противоречий в суждении противника в споре.

[3] Короткое непроизвольное выражение, появляющееся на лице человека, пытающегося скрыть или подавить эмоцию.

[4] У католиков место между раем и адом, где пребывают души праведников, умерших до пришествия Христа, и души некрещеных младенцев.

[5] У древних германцев и скандинавов рай, куда попадают воины, погибшие в битве.

[6] Дочерняя компания концерна «Юнилевер» [Unilever], владеет предприятиями по производству консервированных продуктов.

[7] Ангельской долей называется количество виски, которое испаряется из бочки за время выдержки. Хенрик имеет в виду, что ему досталось очень мало.

[8] Американская рок-группа из города Оклахома, возникшая в 1983 году.

[9] Люсиль Фэй Лесюр – американская актриса, известная под псевдонимом Джоан Кроуфорд, в 1930-е годы по популярности соперничавшая с Марлен Дитрих и Гретой Гарбо.

[10] Американская кинозвезда (род. 1924 году), вместе со своим мужем Хамфри Богартом (Боуги) снялась в нескольких триллерах, имевших большой успех.

[11] Дора Эми Тернбулл (урожденная Эллис, в первом замужестве Диллон), более известная под псевдонимом Патриция Вентворт (1878 или 1877–1961) – плодовитая английская писательница, наиболее известная по серии детективов о Мод Сильвер (32 романа).



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг