Александр Музафаров

Путь горы


000


Строго, совершенно секретно.

Высочайший Приказ по Морскому Ведомству.

Ея Императорское Величество Императрица-Регент Елена Александровна в присутствии своем в Санкт-Петербурге 30 июля 1936 года соизволила отдать следующий приказ:

«Флота старшего лейтенанта Лебедева-второго, пребывающего ныне в запасе, возвернуть на действительную службу по Морскому Ведомству с переименованием его в капитаны по адмиралтейству».

На подлинном рукой Ея Императорского Величества написано


Елена.


010


Хмурое августовское утро. Серое небо и карниз крыши дома напротив. Это все, что я вижу в широкую щель между шторами. Окно выходит на небольшой балкон, что нависает над Большим проспектом. Гудки автомобилей, визг покрышек лихачей, гудок энергопоезда с расположенной неподалеку станции метро — типичная музыка столичного утра...

Серое небо. Серое — как состояние души — может, тучи еще разойдутся и засияет солнце, но, так будет вернее думать, тучи потемнеют, и пойдет серый мелкий дождик...

Нет! Нельзя так начинать утро! Надо закрыть глаза и не видеть небо, пока не прозвонит будильник, что гулко тикает на столике в изголовье, надо закрыть глаза...

Резкий стук в дверь нарушил мои утренние размышления.

— Константин Сергеевич! Константин Сергеевич! — и снова стук.

Это Володенька. Студент первого года, с которым мы делим эту квартиру. Рекомендовал его мне Петя, Петр Семенович, что в прошлом году закончил курс и отбыл к новому месту службы. Он был спокойный, солидный человек, этот Петя, шутил редко, но если уж шутил, то его шутки не забывались надолго. Свою шутку со мной он сыграл год назад — съезжая с квартиры, рекомендовал на свое место «мальчика тихого, скромного, даже застенчивого, очень скучающего по дому». Володеньке же был обещан сосед веселый, «один из первейших гуляк университета»...

Мне, чтобы понять сущность Володеньки, потребовалось около часа, он же, похоже, и по сию пору питает какие-то иллюзии. Сегодня-то что стряслось? И ведь не угомонится. Весь сон согнал. Все мысли, какие были, — разлетелись.

Пришлось встать, сунуть ноги в войлочные комнатные туфли, надеть халат и приоткрыть дверь.

— Доброе утро, что случилось?

— Утро?! — Володенька был полон изумления или полон до изумления...

— Утро, Володя, если точнее — семь часов четырнадцать минут санкт-петербургского времени.

— Утро... — он выдохнул, потряс головой, как спаниель после купания. — Утро и...

— И что?

— Вот, — он протянул мне зажатый в кулаке прямоугольник картона, — радость у вас, Константин Сергеевич!

Я аккуратно взял открытку из его влажных пальцев, а студент пустился в бормотание.

— Всю ночь, всю ночь читал стихи я в «Бродячей собаке»! И вот иду я...

— Володя, «Бродячая собака» не открыта ночь напролет, да и сейчас лето, она и вовсе закрыта.

— Вспомнил, в «Большой собаке» читал, нет, не читал, но слушал... слушал, рейнское, нет, вроде бы водочки с гвардейским поручиком...

— Гвардейцы в притоны вроде «Черного пса» не ходят.

— Да это неважно! — Володенька всплеснул руками. — Неважно, Константин Сергеевич, ведь радость у вас! Я утром увидел в почтовом ящике и почел своим долгом немедленно донести сие радостное известие вам!

— Прочитали?

— Конечно! Это же открытое письмо, понимаете, открытое! Всяк может читать. И вам радость!

Тут меня осенило.

— Володя, а если я дам вам рубль?

— Благодетель! Рубль, рубль! А то во рту все пересохло!

— Да, сейчас вам горячительного никто не продаст!

— Благодетель вы мой, почтенный Константин Сергеевич! Конечно, продадут, надо только знать подход!

И сказано сие было столь убедительно, что никаких сомнений у меня не осталось. Я протянул студенту белую бумажку, и он исчез, тихо напевая древний мотив матчиша — скорей виляйте торсом, с канальским форсом...

Открытка с изображением крымского майка Ай-Тодор и в самом деле несла радостное известие — мой дядя Иван Николаевич Лебедев сообщал о рождении правнучки, младенца Валентины.

Я на мгновение представил себе почтенного моряка, контр-адмирала в отставке, узревшего первого представителя третьего поколения своих потомков.

Как он наливает бокал «Меганома» и пишет открытки всем многочисленным родственникам, что живут в самых разных концах необъятной Империи...

Только этот образ неунывающего на девятом десятке лет старика был лишь фантазией, ибо 14 мая 1905 года крейсер «Дмитрий Донской», которым командовал мой бесстрашный дядя, вступил в неравный бой против шести японских кораблей у острова Дажелет, что находится у северного края рокового для нашего флота Цусимского пролива.

А через пять дней капитан первого ранга Лебедев был погребен врагами-японцами на военном кладбище в Сасебо, с отданием всех воинских почестей.


002


«Валентина» была одной из недавно вошедших в моду в столице плавучих рестораций. Бывшая лесовозная баржа, украшенная ложным рангоутом и замысловатой надстройкой, стояла на швартовах у новой набережной Малой Невы. В пятом часу вечера посетителей было еще немного.

— Что угодно-с? — ловкий молодец в квази-морской форме встретил меня у трапа. — Обед, закуску или просто чай с видом на Елагин остров?

— Обед...

— На верхнюю палубу пожалуете? У нас очень хороший вид, и тент прочный от ненастья имеется. Или угодно в залу? В седьмом часу музыканты придут...

— Скорее, в залу а лучше в отдельный кабинет, ежели таковые имеются.

— Есть таковые, как же-с не быть-с им.

— Вот и славно, проводите меня туда, подайте закуску, а обед чуть позже, когда гость мой подойдет. Он назовется Борисом Карловичем, солидный такой господин.

Половой молодцевато щелкнул каблуками и провел вниз по трапу с полутемную уютную залу, усадил на бархатный диван и удалился. Я достал из медного портсигара папиросу и закурил. Борис Карлович... Когда я в последний раз его видел? Два, нет, уже почти три года назад. А точнее — два года и одиннадцать месяцев. Табачный дым навевал воспоминания.


В июле в разведочной школе Департамента статистики Морского Ведомства, что размещалась в бывшем царском дворце Лангинкоски, шли выпускные экзамены. Помимо обычной тайны, которая вообще окружала все наши занятия здесь, в них была особая, своя, сугубая и весьма мучительная неизвестность. Во-первых, мы никогда не знали, какое испытание предстоит нам сегодня. Никакой предварительной подготовки, никакой зубрежки. Приходя в класс, мы могли ожидать чего угодно. От приказа раздеться до исподнего и проплыть 2 мили в холодном Финском заливе до задания в десять минут при помощи отвертки взломать английской дверной замок. От бега на пять верст по пересеченной местности прямо в городском костюме до написания делового письма на испанском языке от имени торгового представителя Аргентинской республики. От стрельбы в цель из пистолета Браунинга до устного подробного изложения системы офицерских чинов и знаков различия флота Микадо, где ни в коем случае нельзя забыть о разделении офицеров на обычных и специальной службы.

Во-вторых, о результатах испытаний ничего не было известно. Экзаменаторы сидели с каменными лицами и ни словом, ни жестом не выражали своего отношения к ответу.

Спустя десять дней нас собрали в классе и стали по одному вызывать в низкий одноэтажный флигель, где некие высокие чины объявляли каждому его судьбу. Персонально, знать о результатах товарищей тоже не полагалось. Мы сидели, болтали и перебрасывались шутками, демонстрируя друг другу хваленное шпионское хладнокровие, подобно героям популярных кинолент. Не знаю, как другим, а мне эта беззаботность давалась непросто.

Напускной стоицизм пусть на мгновение слетал с лиц тех, кого вызывали в серый дощатый флигель. И кое-что можно было понять по выражению лиц его покидавших. Они не возвращались к нам, но мы видели, как они, кто радуясь, а кто не очень, шли по направлению к воротам лагеря и своей будущей судьбе.

Вот бравые весельчаки Павел Дмитриев и Алексей Бусуркин, которым, казалось, все нипочем, бодро идут к мостику, на ходу что-то обсуждая. Оба сияют так, будто их повысили в чине. Впрочем, отчего же «будто»? Может, и в самом деле повысили? За отличные успехи...

Меня вызвали одним из последних. Пожилой секретарь сочувственно посмотрел и протянул белый лист бумаги.

— Пишите, господин старший лейтенант, прошение...

Я прекрасно понимал, какое именно, но очень не хотел верить.

— ...прошение об отставке, по семейным обстоятельствам.

Среди учащихся ходили легенды, что провалившихся на испытаниях не просто не берут на службу в Департамент, но увольняют со службы вчистую. Оказалось, так оно и есть.

Вот где пригодилось умение власть собой — написать такое прошение, как будто не судьбу свою перечеркиваешь, а товар по журнальному каталогу заказываешь.

Поставить подпись. Число. Спокойно, очень спокойно отложить в сторону перо и с легкой улыбкой протянуть лист бумаги (весящий как будто четырехдюймовый снаряд) пожилому секретарю. Взять с вешалки шляпу, сделать шаг к двери. Очень спокойный и уверенный шаг.

— Константин Сергеевич! — дверь за спиной секретаря открылась, и на пороге возник человек, которого мы уважали и боялись больше всего — директор Департамента капитан 1-го ранга (хотя мундир он носил не часто) Борис Карлович Изгорный.

— Константин Сергеевич, — голос звучал доброжелательно и даже сочувственно, — зайдите на минутку.

Я вошел и сел, не снимая шляпы, в кресло напротив. Больше ничего в этой комнате не было — два кресла и небольшое окно.

— Написали заявление? — сказал директор и кивнул. — Вот ведь оно как выходит.

И что прикажете на это отвечать?

— Да, — он сделал небольшую паузу, — таковы наши правила. Но не волнуйтесь, мы отвечаем за судьбы всех прошедших через Лангинкоски. Как вы смотрите на то, чтобы получить университетское образование?

— Университетское?

— Вы ведь поступили в Морской корпус из пятого класса гимназии?

— Совершенно верно.

— У вас есть месяц, чтобы подготовиться к экзамену по латыни. Остальные предметы и так имеются в вашем аттестате, нужно сдать только латынь.

Он говорит так, как будто все уже решено, не сомневаясь, что я поступлю именно так, как мне советуют. Или приказывают? Приказывают? Но ведь минуту назад я перестал быть офицером Российского Императорского Флота... А с другой стороны, что мне еще делать?

— Ваше обучение будет оплачено, равно как и ваша жизнь на протяжении трех последующих лет, — мне протянули плотный серый конверт с банковским значком. — Ваш троюродный дядя оставил небольшое наследство. На счету в Российско-Датском банке.

— Значит, университет? — спросил я и снял шляпу.

— Да, — ответил Борис Карлович все тем же доброжелательным голосом, — и помните, мы никогда о вас не забудем.


003


— Добрый день, Константин Сергеевич, вас почти не узнать, был худощавый, строгий моряк, а теперь — почтенный и солидный ученый.

— Здравствуйте, Борис Карлович, — ответил я и подумал: «А вот вы ничуть не изменились».

Половые подали обед, и мы отдали дань уважения закускам, супу, жаркому, во время которых говорили лишь о чем-то неважном и постороннем. Например, о намерении нового городского головы искоренить плавучие рестораны вроде «Валентины».

Наверху пришедшие музыканты врезали лихой фокстрот.

Принесли кофе, и мой собеседник резко, без всякого перехода перешел к серьезному разговору:

— Константин Сергеевич, мы хотим поручить вам одно небольшое историческое исследование.

— Исследование?

— Да. Скажите, вы помните, что произошло в Северном море в ночь с 8 на 9 октября 1904 года?

1904-й... Русско-японская война... Северное море... Злосчастная 2-я эскадра Тихого океана, а, конечно!

— Гулльский инцидент, столкновение броненосцев Рожественского и британских рыбаков.

— Именно.

— И что же вас интересует?

— Видите ли... — Борис Карлович затянулся папиросой и выпустил струю дыма к потолку. — Это дело так и не было толком расследовано.

— Но ведь было, кажется, международное расследование, суд в Париже...

Борис Карлович пренебрежительно махнул рукой.

— Это игры дипломатов, для успокоения общественного мнения Владычицы морей... Реальные обстоятельства там почти не изучались.

— Но потом...

— Потом большинство участников и свидетелей с нашей стороны погибли в бою, а тем, кто вернулся, было не до выяснения мелкого эпизода. Нашего Департамента тогда еще не существовало. Вот и вышло, что мы так и не знаем, что и почему там произошло.

— Почему это стало важно сейчас?

— Во-первых, потому, что Государыня Императрица-Регент подписала приказ о воссоздании Флота в Тихом океане, и будущей весной туда уйдет большая эскадра. Сами знаете, что происходит между Японией и Китаем и как это затрагивает наш Дальний Восток. Во-вторых, в последнее время стали всплывать новые версии этих событий. Вот, к примеру, почтенный кораблестроитель Полиевкт Владимирович Васильев, товарищ начальника Главного управления кораблестроения (ГУК) Морского Ведомства. В апреле этого года в большом интервью в газете «Новое время» он помимо прочего упомянул Гулльский инцидент. Вспомнил, так сказать, молодость. И, по его мнению, миноносцы у Доггер-банки были, но не японские, а немецкие. Так кайзер Вильгельм II пытался спровоцировать войну между Россией и Англией.

А вот еще один почтенный господин — отставной коллежский асессор Павлов из Министерства иностранных дел — написал даже не статью, а целую книгу «На пути к Цусиме», в которой довольно толково рассказал про деятельность наших разведочных служб по защите эскадры Рожественского от японских шпионов. Вот он тоже уверен, что миноносцы были, и были именно японские.

Вот вы бы, как историк и морской офицер, разобрались в сей тайне прошлого.

«Бывший морской офицер», — поправил я мысленно собеседника.

— Сколько у меня времени?

— Мы не хотели бы мешать вашей учебе, ведь в этом году вы должны представить научную работу, по итогам которой будет решаться вопрос об оставлении вас в университете для подготовки к профессорскому званию. Мы не хотели бы чинить препятствия вашей научной карьере. Было бы славно, если бы вы управились до начала следующего семестра.

— Три недели.

— Да, отличный срок. Напишите подробную большую статью и пошлите ее заказной почтой в «Морской сборник». Совершенно не обещаю, что ее когда-нибудь напечатают, хотя и такое может быть. Но будьте уверены, у нее будут весьма внимательные читатели.

Я не спеша шел по набережной. Далеко позади осталась шумная «Валентина», на темно-синем небе зажигались первые звезды. Рассекая воды Невы, шел паровой катер, полный веселой публики.

Вот обо мне и вспомнили. Как раз тогда, когда я сам стал уже привыкать к новой жизни, без ночных авралов, собачих вахт и строгого Бориса Карловича.

А ведь мне это, пожалуй, нравится. Что там говорил Володенька? Радость у вас? Он не ошибся. Почувствовать себя нужным — редкая радость.


004


Следующие два дня я провел в большом читальном зале Императорской публичной библиотеки. Постепенно из источников вырисовывалась следующая картина:

1 октября 1904 года 2-я эскадра Тихого океана под командованием Свиты Его Величества вице-адмирала Рожественского покинула Либавский порт и начала свой поход к театру военных действий.

До берегов Дании и в датских проливах безопасность кораблей от возможных японских диверсий обеспечивала миссия коллежского советника Аркадия Михайловича Гартинга, опытного агента зарубежного отделения Департамента полиции. Он отнесся к своей работе весьма добросовестно — набрал некоторое число агентов и взял под наблюдение наиболее удобные бухты у датских берегов. Нанятые им суда патрулировали зону проливов и должны были сообщить в случае появления там японцев. Гартинг установил хорошие отношения с датскими властями, весьма доброжелательно относившимися к России.

Работа была проделана большая, хотя практический результат был невелик — удалось раскрыть и выслать из Дании двух переодетых офицеров японского флота. Датские проливы эскадра прошла без малейших проблем. Далее зона ответственности Гартинга заканчивалась, поэтому многочисленные обвинения наших публицистов в том, что именно его донесения посеяли панику в штабе Рожественского, не имели под собой оснований.

Утром 8 октября эскадра выступила от мыса Скаген, разделенная на несколько эшелонов. Замыкающим шел отряд самого флагмана — четыре броненосца типа «Бородино» и транспорт «Анадырь».

Под вечер от эшелона адмирала Энквиста отстала плавучая мастерская «Камчатка». Неожиданно она разразилась целым потоком радиограмм, в которых сообщалось об атаке миноносцев.

В сгустившейся темноте эшелоны эскадры подошли к Доггер-банке, где встретились с флотилией английских рыбаков. Головной эшелон — корабли контр-адмирала Фелькерзама — осветили рыбаков прожекторами и прошли мимо.

Но через час к тому же месту подошел отряд Рожественского. Сигнальщики флагманского броненосца «Князь Суворов» доложили о пересекающем курс миноносце. Флагман включил прожектора и открыл огонь. Его тут же поддержали «Бородино», «Император Александр III», «Орел» и даже транспорт «Анадырь». Море закипело от снарядных разрывов. Один рыбачий траулер был потоплен, пять — повреждено. Три рыбаки погибли, многие были ранены.

Неприятельские миноносцы ни повреждены, ни обнаружены не были.

Правда, поначалу рыбаки говорили о некоем миноносце, который простоял среди них до утра, а потом исчез. Но на суде от этих показаний отказались.

Скандал вышел нешуточный — классический Casus Belli — боевые корабли российского флота открыли огонь по мирным рыбацким судам под британским флагом, за тысячи миль от ближайшего неприятеля. Британское общественное мнение требовало решительных действий. До войны не дошло. Россия согласилась передать дело на рассмотрение международного суда и компенсировать убытки невинно пострадавшим. На том дело и кончилось. Французский адмирал Фурнье так ловко провел международное следствие, что по его итогам получил Андреевскую ленту от Российского Императора и Орден св. Михаила и Георга от британского короля. Вопрос о наличии на месте происшествия каких-либо миноносцев судом даже не рассматривался.

Но что же все-таки было? Взяв лист бумаги, я выписал пять вопросов, на которые предстояло найти ответ:

5. Как велась радиосвязь на эскадре — кодом или открытым текстом? И, соответственно, что же именно передавала «Камчатка» и правильно ли ее понимали на «Суворове»?

4. Почему Фелькерзам просто осветил рыбаков, а Рожественский приказал открыть огонь? Что изменилось на Доггер-банке за час?

3. «Утренний миноносец» — откуда взялся и куда делся?

2. Почему Васильев и Павлов вспомнили о Гулльском инциденте именно сейчас?

1. И главный вопрос — почему Департамент статистики Морского ведомства или, называя вещи своими именами, разведка Флота заинтересовалась событиями тридцатилетней давности?!

Три вопроса я написал на бумаге карандашом, два последних — силой мысли.

Неожиданно в читальном зале потемнело. Что случилось? Ведь всего-то второй час дня. Я поднял голову от бумаг и увидел, что почти все читатели столпились у окон, а с Невского проспекта донеслись звуки военной музыки. Отложив карандаш, я присоединился к смотревшим. По улице парадным маршем с развернутым знаменем и оркестром маршировал славный лейб-гвардии Сибирский стрелковый полк.

Ах да, об этом писали в газетах — после торжественного молебна на Дворцовой площади гвардейцы проследуют на вокзал, откуда их эшелон отправится на Дальний Восток. Сибиряки маршировали браво. Ряды солдат в знаменитых серых папахах, с автоматическими винтовками с примкнутыми штык-ножами, смотрелись грозно. Оркестр грянул «славное море, священный Байкал» — музыку совсем уж дикую и неуместную, особенно если вспомнить слова, но по традиции заменявшую гвардейским сибирякам медленный марш.

Как и все в читальном зале, я был заворожен видом марширующего войска. Самый молодой полк гвардии отправлялся туда, где на границах Империи сгущались грозовые тучи.


005


Для коллежского асессора Павлова Русско-японская война была частью не только государственной, но и семейной истории. Его батюшка — Алексей Иванович Павлов — был в те времена чрезвычайным и полномочным посланником при дворе корейского императора (в те времена была страна Корея и там был даже свой император). Сын также служил в МИДе, но по архивно-исторической части, и был хорошо известен как историк и публикатор редких документов. Его новая книга оставила двойственное впечатление. С одной стороны, автор проделал большую работу, подробно описав дипломатический скандал вокруг Гулльского инцидента, как боролись между собой наши и британские дипломаты и что писали в европейских и русских газетах.

Но, с другой стороны, почтенный дипломат-историк очень мало что понимал в морском деле и действиях флота. Он на полном серьезе допускал возможность появления японских миноносцев в европейских водах, а также тайной покупки таких кораблей в Англии. Здесь его рассуждения были весьма наивны. Да, конечно, большие японские истребители типов «Кагеро» или «Сирануи» могли совершить плавание до Европы. Но совершенно невозможно представить, чтобы адмирал Того ослабил свой блокадный флот на столь ценные корабли, а главное — чтобы они совершили сей переход совершенно незаметно для русских и нейтральных дипломатов и разведчиков.

Постройка миноносцев в Англии была, конечно, возможна (хотя корабли такого класса японцы с 1902 года строили исключительно у себя), но тайная — невозможна совершенно. И уж совсем абсурдным выглядело утверждение, что уцелевшие после неудачной атаки кораблей русской эскадры миноносцы тайно доплыли до Японии и... тайно в ней исчезли. Ибо списки японского флота, участвовавшего в Русско-японской войне, в наши дни известны до последнего корабля. И таинственные миноносцы там не значатся.

Зато в моих заметках появился транспорт «Баклан». Этот небольшой корабль был построен в последние годы минувшего века и служил на Белом море, выполняя казенные поручения, главным образом — обеспечивая пограничные посты и противодействуя многочисленным браконьерам.

Утром 8 октября 1904 года транспорт подошел к якорной стоянке второй эскадры, и его командир явился с рапортом к адмиралу Рожественскому. Он будто бы доложил, что лично видел четыре миноносца подозрительного вида.

И тут снова посыпались вопросы:

1. О докладе командира «Баклана» упоминает в своей книге «Расплата» капитан 2-го ранга Семенов, который на «Суворове» был, но при докладе не присутствовал (или не счел нужным о том написать). Почему столь ценного свидетеля не привлекли к расследованию в 1904-м?

2. Что вообще делал «Баклан» в Северном море, если его порт базирования — Архангельск?

3. Если он действительно видел некие подозрительные миноносцы, то по почему не выяснил, чьи они?

4. Кто командовал этим кораблем?

Эти вопросы на бумагу я записывать не стал.


006


Статью его превосходительства Инспектора кораблестроения Полиевкта Владимировича Васильева я нашел в подшивке «Нового времени». Бывший корабельный инженер броненосца «Орел» о прошлом говорил мало. Главное, что его беспокоило, — судьба новых российских линейных кораблей. В декабре прошлого года Государственная дума при негласной поддержке Регента Великого Князя Михаила Александровича отвергла предложенную Морским министром чрезвычайную судостроительную программу. Моряки и авиаторы потерпели тогда неприятное поражение, зато сухопутные генералы добились ассигнований на создание невиданного формирования — автобронетанковой дивизии.

В январе нынешнего 1936 года великий князь Михаил Александрович скончался. Что именно произошло в Зимнем после его смерти, осталось неизвестным широкой публике, но неожиданно для всех новым регентом была провозглашена мать юного Государя Императрица Елена. Либералы были недовольны, а консервативные круги воспрянули духом.

В мае, как раз накануне публикации статьи, сменился морской министр — вместо адмирала Непенина им стал вице-адмирал Михаил Смирнов, друг и преемник великого Колчака. А пост министра авиации снова занял Великий Князь Александр Михайлович.

И главный кораблестроитель флота очень надеялся, что осенью моряки и летчики сумеют победить собственный парламент. По его словам, на чертежных досках его сотрудников уже обозначены контуры сильнейших линейных кораблей мира, и только от воли русского общества зависит, воплотятся ли они в сталь. Он напоминал, в июле заканчивается действие Лондонского договора, и все мировые державы приступят к постройке новых линкоров. «Японцы уже строят огромные корабли и пытаются сохранить их подлинные размеры и мощь от всего мира, но если Государственная дума поддержит наши новые программы, мы новой Цусимы не допустим».

Упоминание о Цусиме и позволило корреспонденту спросить о прошлом. Тут-то и всплыла тема Гулльского инцидента:

«О событиях печальной памяти цусимского похода я неожиданно вспомнил в победном 1918-м. Мне довелось состоять в комиссии по приему трофейных судов кайзеровского флота, доставшихся России.

На одном из кораблей я встретил некоего немецкого офицера, который поведал мне, что впервые видел русские корабли в бою в 1904 году.

— Но где же? — недоуменно спросили его.

— Совсем близко от родных берегов, у Доггер-банки, — ответил он, после чего рассказал нам, что кайзер Вильгельм приказал трем своим миноносцам выйти в атаку на русские корабли среди скопления британских рыбаков. Немцы рассчитывали, что неизбежные жертвы среди последних вынудят Англию объявить войну России, но просчитались».

Я отложил газету и задумался. Закурить бы, но в библиотеке не положено. Что-то в этом пасьянсе не складывалось...

Статья Васильева дала ответ на первый вопрос. Не переброска кораблей на Тихий океан волнует Департамент, а прохождение через весьма задиристый российский парламент новых кораблестроительных программ.

Отсюда и сроки задания — полученную информацию надо успеть подготовить до начала осенней сессии Государственной думы. Информацию не о призраках японских миноносцев тридцатилетней давности, а о новых линейных кораблях, что тайно строят подданные Микадо.

А Гулльский инцидент — лишь некий ключ к возможности добраться до сокровенных тайн японской империи. Но как?

Некий немецкий офицер, который что-то странное заявил в 1918 году? Кто он? Жаль, что корреспондент не поинтересовался. Спросить бы самому у Васильева, но как получить аудиенцию у столь занятого человека?

«Ваше превосходительство, бывший офицер, а ныне студент просит вас принять его для беседы о событиях тридцатилетней давности...» Несерьезно!

Я снова взял газетный лист. На одной из фото Васильев был в окружении группы офицеров и чиновников, одно из лиц под белой флотской фуражкой показалось знакомым....


007


13 июля 1930 года миноносец «Сибирский стрелок» шел десятиузловым ходом, периодически оглашая укрытые туманом серые воды Балтики коротким гудком. Корабль был старый, вступивший в строй флота еще в 1906 году, и когда я получил назначение на него вахтенным начальником, то испытал жестокое разочарование. Все в выпускном классе Морского корпуса мечтали о службе на новых кораблях. Пределом моих желаний были эсминцы типа «Могучий» — 37 узлов полного хода, пять пятидюймовых орудий, три строенных торпедных аппарата для новых «толстых» 533-мм торпед... Длинный узкий корпус с косым форштевнем и двумя слегка изогнутыми трубами.

Под стать кораблям был и их командир — капитан 1-го ранга Гарольд Граф, о подвигах которого в годы Великой войны ходили легенды. За время последнего учебного плавания мы, гардемарины, буквально влюбились в лихого начальника отряда.

Имея высокие баллы и предварительное согласие командира, я с нетерпением ждал приказа в 1-й минный отряд.

По сию пору помню, как не верил своим глазам, читая предписание — явиться к командиру миноносца «Сибирский стрелок», чуть ли не самого старого корабля Балтийского флота! Правда, был еще учебный крейсер «Громовой», но он хотя бы учебный, а тут — старый, угольный (даже не эскадренный) миноносец... С мрачным чувством отправился я в Ревель.

Но в 1930-м, спустя два года после выпуска, воспоминание об этом разочаровании вызывали лишь снисходительную улыбку. Оказалось, что самый старый эсминец флота был прикомандирован к Специальному техническому комитету (СТК) и выполнял задания, связанные с испытаниями новых видов вооружения и техники.

Вот и сейчас мы шли в тумане, а на берегу наше место пытались определить с помощью новой радиоустановки.

— Вашбродь, — буй слева по носу.

— Откуда здесь буй? — проговорил старший офицер корабля, лейтенант Ларионов.

Мы навели бинокли на оранжевое пятно среди волн.

— Малый ход, — приказал лейтенант, — что это может быть?

— Похоже на аварийный буй подводной лодки, — я вспомнил, как нам показывали в корпусе такой прибор.

— Уверены, мичман?

— Точно так, господин лейтенант.

— Лево на борт, стоп машина, приготовить к спуску шлюпку!

Через самое малое время я на небольшой шлюпке подошел к бую. Точно! Черные буквы на оранжевой крышке не оставляли места для сомнений — подводная лодка «Ерш».

Осторожно подведя шлюпку к бую, мы нашли в нем телефон.

— Здесь миноносец «Сибирский стрелок».

— Слава Богу! — голос на другом конце провода показался знакомым. — У нас большие проблемы.

Оказалось, что в процессе учений произошло непредвиденное открытие крышек минных коридоров, лодка приняла воду и, погрузившись, не смогла всплыть, и вся надежда 40 человек теперь висела на тоненьком проводе аварийного буя.

Подводникам повезло дважды — во-первых, «Сибирский стрелок» нашел буй, а во-вторых, уже к вечеру к месту аварии подошел спасательный катамаран «Волхов», и на следующий день «Ерш» всплыл на поверхность.

Голос и вправду был знакомый, одним из офицеров субмарины был мой однокашник по Корпусу Дмитрий Кочетов. Двухдневное сидение на дне не прошло даром — через год врачи списали его вчистую на берег.


Именно его лицо я разглядел за плечом Васильева. Значит, списанный на берег подводник ныне служит кораблестроителем. Справочник «Весь Петербург» подтвердил догадку — шт. — кап. по адмиралтейству Дм. Ан. Кочетов, Галерная ул., д. 57.


008


Встретиться с однокашником удалось следующим вечером. Неподалеку от его дома было кафе с забавным названием «Счастливый Пушкин». Оказывается, наш великий поэт проживал на Галерной, 53 сразу после свадьбы. Теперь же на первом этаже изрядно перестроенного дома стояли круглые мраморные столики, за которыми днем щебетали барышни из расположенной неподалеку женской технической школы (политешки — как называли их в городе), а по вечерам — кого только не было.

Ожидая товарища, я обратил внимание на портрет над стойкой. Раньше ведь все просто было — царский портрет, он и есть царский портрет, разве что размер отличается да мундир. С распространением фотографии возможности подданных по выражению чувств к монарху расширились. Помню, детстве в нашем Сокольском клубе висело фото, на котором Государь Николай II и Наследник Цесаревич сидели на велосипедах. А с недавних пор выбор фотографии или портрета стал предметом политическим.

Люди либеральных взглядов помещали на стену портрет Великого Князя Михаила Александровича, консерваторы — портрет Императрицы Елены. Хотя официально министерство Императорского двора распространяло только совместные фото Императрицы и юного Государя, но в ход шли старые запасы, которые легко было узнать по белому цвету платья. Хозяин «Счастливого Пушкина» принадлежал к узкой группе легитимистов — на стене был портрет юного Государя Федора Алексеевича в сопровождении лишь любимой собаки — известного всей России спаниеля по кличке Тобиас.

— Костя! Как я рад тебя видеть, — Дмитрий был в рабочей тужурке, очевидно, прямо со службы.

После взаимных приветствий и расспросов я постарался сразу перейти к делу.

— Ты теперь в ГУК?

— Да, офицером для поручений у Васильева. Поначалу думал, что временно, а потом — втянулся. Очень интересная оказалась работа.

— Потому и переименовался?

— Да, а еще, — он с гордостью показал серебристый значок, — окончил инженерные курсы при политехническом институте.

— Поздравляю.

— Спасибо, да это уже давно. А ты... — он замялся. — Совсем со службы ушел?

Вот потому и не люблю встречаться с однокашниками. Смотрят так с сожалением, а то и вовсе с жалостью — офицер, надевший студенческий мундир... Страх, да и только.

— Да. Так сложилось...

Впрочем, неловкость возникла лишь на минуту. Уже через четверть часа Дмитрий стал восторженно рассказывать о нынешней службе. Какие у нас люди работают! Какой гений Васильев! Какие чудеса мы творим на бумаге и в металле! После такого рассказа моя просьба устроить встречу с Васильевым была принята весьма благожелательно.


009


— Так, значит, вас, молодой человек, интересует Гулльский инцидент?

— Точно так, Ваше Превосходительство.

— Зачем же так официально? Вы не на службе, зовите по имени отчеству.

— Слушаюсь, Полиевкт Владимирович.

— Мало снять форму, — он улыбнулся, — чтобы перестать быть военным моряком. Ну, к делу... Знаете, а ведь меня совсем недавно об этом расспрашивали. Вы не поверите, кто расспрашивал. Бывший баталер с нашего «Орла», Новиков! Представляете, бывший унтер стал теперь известным литератором и пишет роман о Цусиме! Чего только не бывает в новые времена. Вы, молодой человек, не понимаете, чему я удивляюсь? Так ведь еще тридцать лет назад сама мысль, что крестьянин, нижний чин, может стать литератором, многими считалась крамольной. Хотя по закону и тогда никаких препятствий не имелось, а сознание людей еще не поменялось. Высшие считали себя высшими, а низшие — низшими, и изменить такое положение могла только революция. Так думали многие. Очень многие. Вы не помните, что творилось в России в 1905 году...

— Я тогда еще не родился.

— Видите, а тут баррикады строили и красными флагами махали, да и сам я по молодости лет... Впрочем, мы ушли от вопроса. Что именно вас интересует? Ведь все давно записано и известно.

— В вашем интервью «Новому времени» вы упомянули о некоем немецком офицере...

— А, вот что вас зацепило! Вы правы, совершенно необычная история. И весьма глупая версия о провокации Вильгельма.

— А кем был этот немецкий офицер?

— Извольте, его звали Теодор Фридрих фон Лампе, кстати, подводник. Я бы, конечно, давно забыл его имя, да недавно напомнили...

— Напомнили?

— Прошлой зимой в Лондоне во время очередных переговоров по поводу ограничений морских вооружений, переговоров, которые, как вы наверняка знаете, кончились полным провалом, один английский капитан напомнил мне эту историю. И знаете, что интересно? Не только мне, но и контр-адмиралу Левшину. Мы тогда решили, что этот англичанин немножко не в себе. Версия эта — полная чушь. Если бы Вильгельм хотел войны в 1904-м, он бы ее развязал и без глупых провокаций. И каким бы опытным моряком ни был бы фон Лампе, но найти нашу эскадру ночью он мог только случайно. Так что — сказки битого немца, о которых почему-то помнят англичане. Ничего серьезного.

Ничего серьезного... Дым папиросы помог сосредоточиться. Полдня поисков в библиотеке позволили узнать, что Теодор Фридрих фон Лампе в 1916–1918 годах командовал подводной лодкой германского флота, был судим союзниками за военные преступления, но оправдан то ли за недостатком улик, то ли еще по каким-то причинам.

Чтобы потянуть эту ниточку, было необходимо отправиться в охваченную революционной смутой Германию, или, как она теперь официально называлась, Фольксрепублик Дойчланд.

Есть ли на это время? Придется воспользоваться новейшим видом транспорта — пассажирским самолетом.


010


Седоусый бортмеханик закрыл узкую дюралевую дверку и быстрым уверенным шагом прошел через пассажирский салон в кабину пилотов. Через самое малое время левый мотор юнкерса чихнул раз, другой и, наконец, заработал. За ним последовал правый, за правым — носовой, и наш самолет, наполненный их мощным гудением, сдвинулся с места и покатил по зеленой траве аэродрома.

Было интересно следить сквозь квадратное окошко, как все ускоряется бег огромных колес, как мелькают аэродромные постройки, вот мелькнула фигура техника с флажком, шум моторов перешел в оглушительный рев, и самолет устремился в небо.

Удивительная вещь — полет. Быстрота движения и одновременно какое-то неизъяснимое чувство парения в эфире. Тонкий металлический пол — все, что отделяет тебя от бездны. Пропеллеры сияющими дисками рубят пространство, в окошко видишь, как мелькает земля в трех сотнях саженей под тобою, и разум отказывается принимать путешествие с такой скоростью.

Один мой знакомый полагал, что самолет — это не способ путешествия, а дыра в пространстве: ты вошел здесь, ты вышел там, а что посередине — лучше не видеть. Поэтому, отправляясь в полет на аэроплане, он всегда затыкает уши заранее приготовленными затычками, завязывает глаза черным платком и успешно притворяется спящим весь полет до самой посадки.

А мне интересно. Я всегда смотрю в окно, где зеленым ковром расстилается земля, мелькают игрушечные домики, паровозики, автобусы, моторы и очень маленькие люди.

Но в чем мой приятель прав, так это в том, что самолет здорово экономит время. Если все пойдет нормально, то я буду в Берлине к вечеру. Причем не к самому позднему. Будет время выпить кружку светлого пива с фруктовым сиропом в каком-нибудь бирштубе на Унтер ден Линден. Да, конечно, скорее всего, не выйдет. Но помечтать-то можно. О кружке светлого пива...

Если стоянка в Кенигсберге будет дольше плановой, то выпить пива можно и там, но лучше бы обойтись без задержек.

Через полчаса смотреть в окошко стало скучно — те же деревни, те же поля и леса. Улыбчивый служитель в отутюженной голубой рубашке одарил меня бумажным стаканчиком с дымящимся кофе, оказавшимся весьма недурным на вкус. Голова после полубессонной ночи прояснилась, и мысли снова вернулись к загадке тридцатилетней давности.

Проблема «Камчатки». Из-за проблем с машинами плавмастерская отстала от своего эшелона. Заметка на полях — почему контр-адмирал Энквист этого не заметил и не остановил эшелон целиком, как обычно поступали другие флагманы эскадры? Положим, на море была дымка, темнело, шли без огней, не заметили. Теперь посмотрим, что творилось на мостике отставшего судна, — зачем вообще выходить в эфир и спрашивать «где все?». Неужели маршрут эскадры держался в секрете от капитанов, и те, отстав от флагмана, не знали, куда плыть? Нет, так быть не могло. Хотя бы потому, что, так и не получив ответа на свои радиозапросы, «Камчатка» не потерялась, а благополучно эскадру догнала.

Какой смысл спрашивать местоположение кораблей эскадры, если до следующей точки рандеву тихоходный транспорт все равно не сможет их догнать? Сообщая об атаке предполагаемого противника, логичнее было бы уточнить свое местоположение и позвать на помощь. Неудивительно, что в штабе Рожественского решили, что под видом «Камчатки» в эфир выходит кто-то другой.

Но если даже так, то кто и с какой целью мог это делать? Японский разведчик? А зачем? Зачем ему знать координаты эскадры ночью, когда днем она у всех на виду пройдет английским каналом? Навести на нее загадочные эсминцы? Но уровень связи и навигации тех лет не позволял этого сделать. Координаты вычислялись с погрешностями, а ночью достаточно пройти в миле от реального положения эскадры, чтобы ничего не найти.

Единственный спасшийся офицер «Камчатки» — лейтенант Вальрод (именно его отправили свидетелем на процесс в Париж) — сообщил о том, что радиопередачи с транспорта действительно велись, но о координатах флагмана не запрашивали. Он же подтвердил, что по неизвестным миноносцам плавмастерская выпустила более 300 снарядов... «Он убил их великое множество, и они куда-то отправились умирать». Англичане на суде утверждали, что обстрелу подверглись шведский и немецкий каботажные пароходы, но попаданий в них не было.

Шифров в те времена в нашем флоте не употребляли, но коды были, а при неопытности радистов вполне возможно, что и на «Камчатке» ошибались с запросами, и на «Суворове» не понимали, что же от них хотят. Кстати, сами радиоаппараты были производства немецкой фирмы Telefunken... Опять германский след?

Тем временем самолет приземлился для дозаправки в Кенигсберге. Немцы все сделали быстро, и выпить пива не удалось.


011


— Цель вашего путешествия в Германию?

— Работа в библиотеке, товарищ пограничный инспектор.

Год назад я бы сказал «господин инспектор», но сейчас над берлинским аэропортом рядом с немецким развевается обязательный красный флаг, а за спиной у пограничников висел огромный портрет нового «вождя» Германии — Эрнста Тельмана. Удивительно, как быстро новое правительство успело поменять язык — genosse вместо Herr, фюрер вместо канцлер, фольксрепублик вместо привычного райх, сжатый кулак вместо отдания воинской чести. И неизбежные портреты Тельмана.

Победа коммунистов на выборах в рейхстаг в 1933 году привела страну в состояние перманентного хаоса. Во-первых, новый вождь, а называть он себя предпочитал именно вождем немецкого народа и мирового пролетариата, объявил об отказе страны от соблюдений условий Версальского мирного договора, во-вторых, в Германии приняли тридцатилетний план перехода к коммунизму и начали его выполнение с множества внешних изменений, появился красный флаг вместо трехцветного, рабочие комиссии на заводах и предприятиях, параллельно рехсверу была создана красная народная армия (Rotevolksarmee) и красная полиция. Было запрещено говорить «господин», стало обязательно говорить «товарищ».

В-третьих, далеко не всем немцам новый режим понравился, в Баварии объявился свой фюрер — некто Адольф Гитлер, бывший ефрейтор кайзеровской армии. Он создал свою партию, тоже рабочую, но социалистическую. Франция и Австрия ввели на территорию Баварии войска и не дали Тельману устроить там «красный блицкриг». Но сейчас поговаривали о том, что и во Франции на выборах могут победить левые, и тогда судьба Германии может измениться.

Чиновник прервал мои размышления и протянул мне паспорт.

— Уведомляю вас официально, — произнес он строгим тоном, — что вы обязаны в суточный срок встать на учет в Аусландер бюро и только с его разрешения можете приступить к своей учебно-научной работе.

— Яволь, — вырвалось у меня в ответ.

Берлин поразил какой-то грязью на улицах. Лозунги, красные флаги и неубранный мусор. Как будто неотъемлемой частью коммунистического учения является отказ от услуг дворников. Говорят, когда в феврале 1917 года в Петрограде власть захватили восставшие дезертиры и социалисты, город тоже зарос грязью. Сам я того не видел, до нашего медвежьего угла в Тверской губернии все новости о мятеже и подавлении его бронечастями дошли с запозданием.

Бардак был не только на улице. В гостинице рядом с гумбольтовским университетом заседал какой-то комитет свободной немецкой молодежи, пришлось идти в другую.

В «Старом Керле» комитеты не заседали. Но было не прибрано в коридорах и весьма посредственно убрано в нумерах. Господи, и это Германия! Да даже Бежецкие «Номера Сабашникова» содержатся чище.

В берлинском пиве явно чувствовалась вода. Я не преминул указать на это кельнеру, и он с грустью покачал головой.

— Увы, товарищ, путь к мировому коммунизму не прост.

— Неужели при мировом коммунизме не будет мирового пива? — пошутил я в ответ.

Лицо кельнера омрачилось еще больше, неожиданно он наклонился ко мне и прошептал: — Боюсь, что тогда в пиве останется одна вода, майн герр.


012


И еще одно изменилось — иностранцы теперь воспринимались как весьма подозрительные типы, в чем я убедился, посетив утром Аусландер бюро. Мне пришлось заполнить около десяти анкет, и теперь я должен был ждать трое суток, прежде чем бюро даст мне разрешение на пребывание в Германии. Столь долгая задержка в мои планы не входила. Пришлось вспомнить некоторые приемы из арсенала Лангинкоски. Я украл у подходящего по внешнему виду немецкого студента аусвайс и после долгой возни сумел заменить фотографию на свою. Вместо русского студента Константина явился немецкий коммерсант Карл Ломан.

Поиски Лампе не составили труда. Бывший подводник был авторитетным членом Немецкого морского союза и проживал в городе Ульм, на самой границе мятежной Баварии. Осталось найти способ войти с ним в контакт. Вряд ли старик станет подробно беседовать с неким русским студентом.

На этом месте мои размышления были прерваны самым бесцеремонным образом — трамвай остановился, и все пассажиры дружно направились к дверям. Оказывается, широкую Лейпциг-штрассе перекрыли ради очередного митинга коммунистов. Реяли красные знамена. В оцеплении стояли крепкие парни с красными звездами на рукавах и черными пистолет-пулеметами на груди. Из репродукторов доносился голос Тельмана. Говорил, в общем-то, правильные вещи — что сила Германии зависит от каждого немца, что покорить мир Германия может не силой солдат, а силой идей, что немецкий народ велик, ибо подарил миру гений Карла Маркса, что глобальный экономический кризис 1932 года — свидетельство правоты Маркса и неизбежного краха капитализма.

Слушатели вскидывали сжатые кулаки. «Рот фронт!» — гремело над площадью.

Я повернул на перекрестке и, пройдя пару кварталов, неожиданно увидел еще одно оцепление из бойцов RVA. Перед цепочкой солдат собралась толпа зевак. Оказывается, представители свободной немецкой молодежи не только заседали в штабах, но и занимались реальным делом. Шел погром редакции газеты «Народный обозреватель». Громили по-немецки основательно — вся Циммерштрассе была покрыта листами белой и газетной бумаги. Внезапно из здания послышался яростный визг, а потом из окна третьего этажа вылетела маленькая человеческая фигурка, человек нелепо раскинул руками в воздухе и с глухим стуком упал на усеянную бумагами мостовую. Искрами брызнули стекла очков, и по бумагам стало расползаться красное пятно.

— Никак самого Йозефа кинули, — заметил один из зевак. — Умолкнет коричневый соловей.

Вслед за главным редактором из окна на улицу вылетел огромный письменный стол. При падении один ящик открылся, и я увидел, как на мостовую просыпались небольшие кусочки картона с диагональной красной полосой — пресс-карты.

Вскоре из окон здания повалил дым, а довольные представители свободной немецкой молодежи стали группами выходить из дверей и с веселым гомоном рассаживаться в ожидавшие неподалеку грузовики. Некоторые вели с собой пленных. Трое, весело ухмыляясь, тащили за руки тоненькую блондинку в разорванной у плеча белой блузке и тесной серой юбке. На лице девушки застыло выражение ужаса и отчаяния. Она подняла голову и... и зачем я не отвел глаза в сторону? Она просила, нет, умоляла о помощи. И что должен сделать бывший русский офицер и порядочный человек?

А действовать надо быстро. Я незаметно огляделся по сторонам и увидел стоящий у тротуара серый грузовичок «Опель». Водитель куда-то отошел — видимо, пропустить стаканчик, пока улица перекрыта. Конечно аккуратный немец не оставил в замке зажигания ключей, но замкнуть проводки под торпедой было несложным делом. Мотор завелся с полоборота. Теперь главное — проявить выдержку и не рвать с места в карьер. Постоять с заведенным двигателем минуту-другую. Есть время надеть лежащие в кабине шоферскую курточку и кепку, а свой пиджак, предварительно обчистив карманы, бросить глубоко под сиденье. Обрати внимания, что девушку везут в последнем грузовике колонны. А вот и оцепление стало меняться: на место краснозвездых бойцов явились обычные полицейские, а к зданию уже подъезжали пожарные машины, чтобы горящее логово врага не привело к городскому пожару. Все-таки немецкий порядок действовал и при новой власти. Вот теперь можно и поехать. Аккуратно, на параллельную улицу. А грузовичок неплохо управляется, и довольно быстрый, недаром носит название «Молния». Теперь резко вправо и встать на перекрестке, если все сделал правильно, то... так и есть, по пересекающей улице ехала колонна революционной молодежи. Авангардисты будущего мира ехали стоя и, кажется, что-то пели. «Встань в ряды, товарищ, к нам!»

Вот сейчас и встанем — я выжал сцепление, воткнул первую и до конца утопил акселератор. Грузовичок прыгнул вперед, как торпеда из аппарата, и врезался в кабину замыкающего грузовика. Тот чуть завис в воздухе и опрокинулся набок. Я сбросил на сиденье шоферскую курточку, кепку, надел свою шляпу и выскочил из машины. Передние грузовики колонны остановились далеко не сразу — там бодро пели. Около лежащего на боку кузова копошились люди, раздавались крики раненых. Помочь встать одному, второму — и вот она, ошеломленно стоящая среди обломков барышня.

— Фройляйн, с вами все в порядке?

Возможно, я допустил ошибку, если нельзя говорить «господин», то, наверное, и «фройляйн» тоже нельзя? Интересно, как немцы называют своих подруг? Геноссин?

Она обернулась и сделала несколько шагов мне навстречу, сильно хромая на одну ногу. Послышался вой полицейской сирены. Прохожие помогали пострадавшим подняться, поэтому никто не обратил внимания, как я подхватил барышню на руки и быстрым шагом направился в сторону стоянки такси.

— Клиника Шарите, срочно!

Шофер кивнул, и серый «кадет» рванулся с места.

Таксист знал свое дело, мелькнули в окне Бранденбургские ворота, мост через Шпрее, и вот мы уже тормозим у приемного покоя клиники.

И лишь через подчала, когда все формальности были улажены, я щелкнул рычагом автомата и купил пачку сигарет. Увы, и вкус немецкого табака при новой власти тоже испортился. Мысли тоже были не лучшими — в Берлине я уже второй день, а в деле практически не продвинулся. И все же эпизод с погромом «Народного обозревателя» подтолкнул к некоторым идеям.


013


В клинику я вернулся вечером. Теперь вместо шляпы и испачканной белой сорочки на мне рубашка в нежно-голубую полоску и модный американский ворсистый пиджак. От шляпы пришлось временно отказаться — не нашлось подходящей. В руке у меня был объемистый бумажный пакет.

— Могу я видеть доктора Гольдшмидта?

— Вам назначено?

— Моя сестра находится на его попечении, ее сегодня доставили после автомобильной аварии, наши родители весьма волнуются.

— О, конечно, я немедленно его вызову.

Разговор с профессором был кратким. Он очень хорошо понимал, что здоровье его пациентки требует срочной выписки, и сам провел меня в небольшую палату с окном, занавешенным светло-зелеными шторами.

— Добрый вечер, фройляйн Киршбаум, как ваше самочувствие?

— Спасибо, доктор, мне уже лучше.

— Ваш брат Карл приехал к вам, у него важные известия для вас.

Сказав это, профессор вышел, а я внимательно посмотрел на девушку. В голубой больничной пижаме она оказалась весьма хорошенькой, и, что важнее, нога не выглядела опухшей, она сможет идти.

— Добрый вечер, Линда.

— Это снова вы? Зачем вы здесь?

— Чтобы спасти вас.

— Спасти?

— Вы же понимаете, что люди из FDJ перевяжут раны и отправятся вас искать. До полуночи они успеют прозвонить все берлинские клиники, а самое позднее к утру будут здесь.

— Что же мне делать?

— Спокойно вернуться в родной Ганновер.

— Но... кто вы вообще такой?

— Меня зовут Карл Ломан. Человек, который может вам помочь.

— У меня нет одежды.

— В этом пакете Вы найдете все необходимое.

Она с интересом заглянула внутрь. Правильно. Пусть рушится мир, но новая одежда всегда будет привлекать женщин. И это хорошо.

— Выйдите, я переоденусь.

— Я не выйду, я отвернусь и даже закрою глаза.

Мы вышли из клиники и со всей возможной (т. е. небольшой) скоростью перешли на другую сторону улицы и остановились в тени мрачного серого дома.

— Дайте сигарету, — попросила она.

Вспышка зажигалки на мгновение осветила ее лицо.

— Где вы достали одежду?

— Купил в берлинских магазинах.

— У вас неплохой вкус и наметанный глаз. Вы, наверное, иностранец?

— Почему вы так думаете?

— Потому что только иностранцы в Берлине курят немецкие сигареты. Немцы предпочитают доставать американские или русские.

— Увы, мои закончились, пришлось купить в уличном автомате.

— И все-таки, — спросила она настороженно, — зачем я вам?

— Потом, — сказал я, — надо ехать.

И махнул рукой, тормозя такси. В салоне довольно большого «аутоуниона» было душновато. Я открыл окно и тут же отпрянул в сторону — по противоположной стороне улицы мчался грузовик, в кузове которого сидели парни в сине-серых блузах FDJ.

— Это за мной...

— Да, дорогая, не волнуйся, мы успеем, — перебил я спутницу, показывая глазами на спину таксиста.

Он высадил нас у Оперы на Унтер ден Линден. Темнело. Яркие фонари и огни реклам освещали улицу. Контраст между темнотой неба и яркостью огней был столь поразителен, что создавал впечатление какой сюрреалистичности происходящего, может, потому этот вечер так мозаично запечатлелся в моей памяти?

Ресторан. Стакан виски со льдом. Музыка, кажется, какой-то народный хор. Она все еще смотрит удивленно.

— Линда, вы и в самом деле можете мне помочь, — я достал из кармана пиджака одну из пресс-карт, подобранных на Циммерштрассе, — мне очень хочется иметь такой документ, а заполнять его я не умею.

Она поглядела на меня снисходительно, а потом попросила у кельнера автоматическую ручку и быстро и уверенно заполнила все графы.

— Поздравляю, — ее улыбка была очаровательной, — теперь вы корреспондент газеты «Берлинский наблюдатель».

— А такая есть?

— Конечно. Только читателей не много.

Стакан рома в руке. Мы сидим в каком-то баре. Она пьет коктейль с большими кусками лимона.

Ночное такси, опять огни фонарей и рекламы. Ее рука в моей. Ее голова на моем плече. Запах лаванды и чего-то еще.

Ночной вокзал. Шипение паровоза и темные синие вагоны.

— Прощайте, Линда, удачи, она вам еще понадобится.

— До свидания, Карл, мы с вами должны увидеться снова.

— Где-нибудь, когда-нибудь, под цветущей вишней...

— До свидания, Карл.

Ее поезд давно ушел, хмурый служитель начал подметать перрон (надо же, где-то здесь все-таки убирают грязь). Надо возвращаться в реальность.


014


Ульм напоминал прифронтовой город, да, собственно говоря, и был таковым — расположенная за Дунаем часть города — Новый Ульм — контролировалась Баварией. В городе множество вооруженных людей — красноармейцы в новехонькой светло-зеленой форме, солдаты рейхсвера в традиционном фельдграу и архаичных пикельхаубе, на другой стороне реки занимали позиции национал-социалистические штурмовые отряды, облаченные в коричневые мундиры.

Солдаты старой немецкой армии держали под контролем приречные форты крепости и мосты через Дунай. Нигде в Германии столь остро не ощущалась угроза гражданской войны, как здесь.

Лишь под сводами огромного старого собора чувствовалось некоторое спокойствие. Эти стены видели слишком многое, чтобы волноваться по поводу новых смут.

Теодор Фридрих фон Лямпе не отказался принять у себя молодого корреспондента берлинской газеты, тем более, что речь шла о подвигах старого морского волка в минувшей войне. На эту тему обладатель Пур ле мерит был готов говорить бесконечно. Союзные транспорты и боевые корабли десятками тонули под ударами его торпед, и лишь коварство предателей в штабах помешало окончательной победе. После описания потопления русского крейсера «Громовой» (в реальности атакована была однотипная «Россия», не получившая серьезных повреждений) я спросил:

— Говорят, что вы сражались с русскими еще за десять лет до начала войны.

— Кто это говорит? — на лице почтенного ветерана отразилось изумление и даже испуг.

— Ваш боевой товарищ Вальтер фон Швингер рассказал нам, что вы атаковали русские корабли еще в 1904 году. По личному, секретному приказу Кайзера...

— Вальтер всегда был болтуном и тупым прусским зазнайкой! Не кайзера, ему такое и в голову не пришло, а лично гросадмирала фон Тирпица. Но это секрет, молодой человек, секрет...

«Вот ты и проболтался, немчура, — злорадно подумал я, — Тирпиц не мог отдать такого приказа — военные корабли подчиняются своим адмиралам и кайзеру, но никак не государственному секретарю имперской морской части».

— Но ведь прошло уже больше тридцати лет, это очень интересно для моей газеты.

— Гм... Тогда, если вам это интересно, приходите завтра.

— Завтра?

— В это же время, я приготовлю вам интересный подарок. Очень интересный для ваших читателей.


015


За кружкой пива в Биракадеми — самом старом и известном кабаке Ульма — я пытался понять, где же допустил ошибку. Старик явно занервничал после упоминания событий 1904 года. Более того, сразу же понял, о чем идет речь. Вальтер фон Швингер, на которого я сослался, очень удачно умер месяц назад в Потсдаме и вполне мог служить источником информации. Но что-то насторожило и напугало старика. И сразу изменился тон разговора. До этого он без колебаний и в прекрасном расположении духа вещал сказки о своих великих подвигах, а потом вдруг заговорил так, будто я своим вопросом разоблачил себя. Но почему?

Пиво, кстати, в Ульме не разбавляли. Я взял вторую кружку и почувствовал на себе чей-то взгляд. Так... В углу за столиком сидел нескладный человек в дорогом, но дурно сидящем костюме и больших роговых очках. Год назад он читал в Геттингенском университете курс по истории немецкой литературы XVII века. Джордж Лафли, или веселый Георг, как звали его немецкие студенты, изучал не только прошлое, но и настоящее и состоял на службе не только в родном Оксфордском университете, но и в другом британском ведомстве.

Раз он меня заметил, то надо было идти ва-банк. С кружкой в руке я направился к его столику.

— Вот это встреча! Георг! Ты не узнаешь меня?

Он поднял на меня свои умные глаза.

— Я Карл, Карл Ломан, филология, Гетти, теперь узнал?

— Добрый вечер, Карл, — голос Джорджа был, как всегда, спокоен и тих, — весьма рад вас видеть, но, — тут он поднялся из-за стола, — я спешу. Увидимся завтра.

И он быстро зашагал к выходу. Мне ничего не оставалось, как вернуться на свое место и заказать еще одну кружку пива. «Ты мечтал о немецком пиве? Ну вот, пей его и думай, что тут вообще происходит».


016


Ночь была неспокойной. За окном гостиницы слышались моторы грузовиков, лай собак, короткие немецкие команды. Но не стреляли, а значит, война решила помедлить еще один день. Светало. По брусчатке мостовой шел взвод солдат в пикельхаубе. Усталые лица, старые винтовки Маузера на плечах, мокрые от утреннего тумана шинели. Сколь долго они смогут стоять между желающими свести счеты соотечественниками?

На этот раз стучать в дверь фон Лямпе пришлось долго.

— Кто там?

— Это Карл Ломан, журналист, мне назначено.

Толстая деревянная дверь чуть приоткрылась, удерживаемая цепочкой. В щель я увидел старую горничную в неизменно белом фартуке.

— Немедленно уходите отсюда, — сказала она почему-то громким шепотом.

— Но...

— Слышите! Немедленно уходите! Герра Лямпе арестовали сегодняшней ночью. Он взят в заложники по приказу комиссара города.

Вот, оказывается, зачем шумели ночные грузовики.

— Спасибо.

— Уходите!

Около угла переулка кто-то неслышно нагнал меня сзади и крепко взял за локоть. Я резко обернулся и увидел роговые очки Джорджа Лафли.

— Доброе утро, Карл, если оно, конечно, доброе.

— Небо хмурое, но сегодня тепло.

— Да, тепло, а может стать жарко.

Мы шли рядом, и он все так же сжимал мой локоть. С виду тщедушный, Лафли, как и всякий настоящий английский джентльмен, был недурным спортсменом.

— На следующем перекрестке направо, — прошептал он.

После пришлось остановиться — по Фрауен-штрассе шла большая колонна бойцов с красными звездами. Где-то впереди гудел оркестр. «Друм линкс, цвай, драй», — пели солдаты.

— Похоже, только в этой песне и можно официально произносить слово «герр», — заметил я, вслушавшись в текст.

Мы пересекли Ольгаштрассе и вошли в ворота кладбища. Здесь англичанин отпустил мою руку.

— Только среди мертвых и можно спокойно поговорить, — сказал он.

— Что вам угодно?

— Мы же на «ты», Карл. Помнишь — филология, Гетти, фрау Марта.

— Марту не помню.

— Я тоже. — Лафли улыбнулся. — Приходил к фон Лямпе за обещанным подарком?

— Ты о чем?

— Знаешь, какая история была связана с этим Лямпе? В 1916-м году он, командуя U-56, потопил английское госпитальное судно «Примикум». Потопил днем, из надводного положения, прекрасно видя на бортах лайнера красные кресты. Всадил торпеду, а потом добивал обреченный пароход из пушки. Погибло тысяча триста шестьдесят два человека.

В 1919-м он предстал перед Королевским морским судом по обвинению в военном преступлении. Но доказательств его вины суд почему-то не нашел.

— Сделка с правосудием, а вернее...

— Именно. Нехорошая сделка, плохая сделка. Но иначе мы бы здесь не встретились.

— А когда встреча состоялась, вы отдали Лямпе в руки красных?

— Отложенное возмездие. Мы подарили ему полтора десятка лет жизни. Он того не стоил, — Лафли протянул мне конверт из толстой серой бумаги, — это подарок, который он обещал вам.

Я осторожно взял пакет, судя по ощущениям, внутри была книга.

— Спасибо.

— А вот еще один подарок, уже лично от меня. — Он протянул мне серую книжечку с британским гербом на обложке.

— Карла Ломана местный контролленкомитет уже ищет, а русскому студенту Константину здесь появляться небезопасно — его разыскивает берлинский криминаль комиссариат. А вот Джона Лейкока никто не ищет. Пока не ищет.

— Пока?

— Да, до сегодняшнего дня искать не будут. А завтра вечером этот паспорт станет недействительным.

Я раскрыл книжечку и посмотрел на срок действия — британцы всегда ловко продумывают такие мелочи. В паспорт был вложен билет на дирижабль в Копенгаген. Вылет из аэропорта Штутгарта через шесть часов.

— В Копенгагене вас встретят, — сказал Лафли, — и там вы получите вторую часть подарка, куда более важную, без которой первая теряет смысл.

— В этом году Рождество наступило в августе?

— Кто знает, будет ли Рождество в этом году вообще. — Джордж грустно улыбнулся. — Один мой друг пишет сказку для детей. Мрачную сказку, в которой злая колдунья похитила Рождество и обрекла целый мир на вечную зиму...

— Должно быть, печальная история.

— Да. Я надеюсь, он сочинит ей хороший конец. У северного выхода с кладбища вас ждет автомобиль. Синий «ганомаг», ключи и документы в перчаточном ящике. Желаю удачи, Карл.


017


Огромный цепеллин «Карл Либкнехт» медленно набирал высоту. Это не стремительный взлет самолета с ревом, тряской и скоростью. Взлет дирижабля напоминал отход океанского лайнера — легкий шум подрабатывающих на малом газу моторов и плавное увеличение расстояния до земли. И поднимался воздушный корабль куда выше, чем стандартные 300 метров высоты гражданских аэропланов. Весь Штутгарт, причудливо раскинувшийся среди холмов, был как на ладони.

Вот шум моторов усилился, и корабль степенно начал движение на север. Я последний раз затянулся сигаретой (курить разрешалось только на обзорной палубе) и затушил ее в специальной пепельнице. Пассажиров было немного: почтенная немецкая дама, два офицера ротенлюфтваффе в темно-синих кителях с неизменными красными звездами на рукавах, пожилой старичок еврейского вида и два молодых азиата, скорее всего, японцы, один из которых, прикрывшись полой пиджака, занимался фотографированием аэродрома. Можно было уйти в каюту и отдохнуть — путь до датской столицы занимал около десяти часов.

Тщательно заперев дверь, я удобно устроился на мягком кожаном диване и вскрыл конверт Лафли. К моему удивлению, там оказалась книга в твердом картонном перелете с типографским названием на обложке «Вахтенный журналъ», чуть ниже следовала надпись пером — «Транспорта „Бакланъ“» и дата — «начат 4 сентября 1904 года, завершен 14 октября 1904 года».

Через несколько минут я понял, что журнал подлинный. Присутствовали все мелочи, которые не указываются ни в одной инструкции и известны только своим, так как передаются заведенным обычаем. Через час я закончил чтение — записей о встрече с неизвестными или подозрительными миноносцами в журнале не было.

Не было и еще одной важной вещи — на последней странице кто-то аккуратно вырезал ножницами подпись командира корабля. Осталось только имя — капитан 2-го ранга Карл....

«Карл Либкнехт» плавно покачивался на волнах воздушного океана. Хотелось спать, глаза слипались, стоило нажать кнопку и вызвать стюарда, заказать крепкий кофе. Я надавил эбонитовую пуговку и стал ждать. Если задремлю — не страшно, стук в дверь разбудит.

Но сон не шел. Отключив внешние источники информации, мозг начал заново собирать факты в единую цепочку.

Почему броненосцы Рожественского открыли огонь по рыбацким пароходам? Мемуаристы и историки во всем винят адмирала — мол, настолько испугался слухов о японцах, что начал, как та ворона, кустов бояться. Но из всего, что известно о Зиновии Петровиче Рожественском следует, что трусом он точно не был. Да, был вспыльчив, саркастичен, но головы не терял. Два года он служил военно-морским агентом в Лондоне, а на такой пост дураков не назначали. Стать без связей и протекций начальником Главного морского штаба — такое было возможно только благодаря недюжинным способностям и железной воле.

Но к вечеру 8 октября 1904 года Рожественский и в самом деле ожидал столкновения с японскими миноносцами.

Снова всплыла надпись, сделанная женским почерком на моих заметках, — транспорт «Баклан».

Доклад его командира слышал только адмирал, и было в этом докладе нечто, что заставило его поверить в невозможное — японские миноносцы в европейских водах. Конечно, важен был и сам факт доклада — когда о миноносцах сообщают разного рода агенты и газетные слухи, от этого еще можно отмахнуться. Но нельзя пренебречь докладом кадрового офицера и командира боевого корабля Российского Императорского флота. Ему-то зачем вводить своего флагмана в заблуждение.

Или...

Кто больше всего был заинтересован в расширении войны и вовлечении в нее Великобритании? Германия? В какой-то степени да, но в первую очередь — Япония. Осенью 1904 года Порт-Артур еще держался, и никто не знал, когда будут исчерпаны пределы его обороны. Японцы очень боялись появления на театре военных действий эскадры Рожественского, а потому были готовы на все. В том числе и рискнуть своим лучшим агентом в России.

Вахтенный журнал «Баклана», который мне передал Лафли, не содержал упоминания о встрече с «подозрительными» миноносцами. Там вообще нет упоминаний о встречах с военными кораблями. Значит, командир транспорта намеренно вводил адмирала в заблуждение. Не случайно в журнале оказалась вырезана его фамилия. Кто же такой этот капитан 2-го ранга Карл?

И где же, черт возьми, стюард? Краем глаза я увидел, как защелка на двери шевельнулась и стала медленно открываться. Попробовал вскочить, но не смог поднять руки. И только тут уловил слабый аромат, уже давно наполнивший каюту.


018


Рядом говорили на каком-то незнакомом языке. Голоса звучали гортанно и как-то необычно для слуха. Наконец, я уловил слово «бака» — японцы!

Открыть глаза не получалось — на них давила тугая повязка, руки и ноги были стянуты плоскими лентами, весьма прочными на ощупь.

— Бака, бака, — один японец явно был чем-то недоволен. Скорее всего, своим товарищем, который что-то отвечал на упреки виноватым голосом. Неожиданно первый заговорил по-немецки.

— Ты перестарался с газом, Окамото, он теперь не очнется до самой Дании, остался всего час полета.

— Он реагирует, — также по-немецки ответил Окамото и сорвал с меня повязку.

Так и есть — два японца в безупречных европейских костюмах, то ли великовозрастные студенты, то ли коммерсанты, а на деле — офицеры разведки. Им-то что здесь надо?

— Добрый вечер, мистер Лейкок, — сказал по-английски тот, что только что ругался, — вы можете говорить?

— И что же в нем доброго?

— То, что вы все-таки живы. Ведь если бы вы не пришли в себя до посадки, нам бы пришлось вас убить.

— А теперь вы изменили намерения?

— Теперь мы убьем вас не сразу. Вы примете смерть, зная, что умираете, а не просто потеряв сознание в дурмане. Успеете покаяться в грехах и обратиться к своему Богу с молитвой. Видите, как много.

— Да, уж альтернатива привлекательная.

— Достойную жизнь надо завершить достойной смертью.

— И какую же плату вы хотите взять у меня за право умереть достойно?

— Не так быстро. — Он сел в кресло, Окамото занял позицию у двери, застыв в стойке «вольно» японской императорской армии.

— Вы согласны с тем, что изменять своей присяге не хорошо, мистер Лейкок?

— Для офицера это и в самом деле дурно.

— Для любого японца это невозможно. Но... — он перевел дыхание. — Среди потомков презренных Сацума нашлись отдельные отщепенцы, намеренные подло изменить великому Императору.

— Осмелюсь спросить, а я тут при чем?

— Вы скажете нам, где прячутся эти жалкие черви, а за это я дарую вам достойную смерть.

Пока усатый японец произносил свою пафосную речь, я попытался понять, что же хотят от меня представители японской императорской армии. Во-первых, существовала вероятность, что я был не первым пользователем паспорта Джона Лейкока, а предыдущий его обладатель имел какое-то отношение к самурайским раздорам. Если так — то я погиб, ибо ничего из информации моего предшественника я не знаю. Но вряд ли англичане допустили такой промах. Лафли совершенно определенно собирался снабдить меня некой информацией, и моя гибель в его планы вроде бы не входила. Одно слово, произнесенное воинственным самураем, все прояснило — Сацума. Во времена оны так называлось небольшое княжество на юге Японии, которое оказало важные услуги Микадо в борьбе с сегунами Токугава и по традиции исправно поставляло офицеров для Императорского флота Японии. Было хорошо известно, что отношения между армией и флотом в стране восходящего солнца крайне напряженные. Именно флот сыграл решающую роль в подавлении прошлогоднего мятежа гвардии в Токио. Японский флот создавался по английскому образцу и по сию пору сохранил тесные связи с туманным Альбионом. В конце концов союзный договор, подписанный между двумя островными империями в 1902 году, продолжал действовать. Так что вполне возможно, что «вторую часть подарка» в Дании должны мне передать именно японцы.

— Был бы рад оказать вам такую услугу, но...

— Бака! — и я получил сильный удар под ребра.

— Я буду рад оказать вам такую услугу

— Имена! Нам нужны имена изменников!

— Настоящие мне неизвестны.

— Нам нужны имена.

— Скажите, если бы вы задумали предать императора...

— Это невозможно!

— Представим, что вы бы на такое решились, стали бы вы использовать подлинное имя?

— Тогда назовите место встречи.

— Копенгаген.

— Вы насмехаетесь над нами.

— Нисколько. Эти люди должны найти Джона Лейкока, прилетевшего в Копенгаген из Штутгарта, и встретиться с ним.

— Это коварно с их стороны.

— Обычная шпионская практика.

— Возможно. Императорская армия презирает шпионство.

Затем они о чем-то заговорили по-японски. После резкой команды усатый Окамото извлек из кармана острый нож («Вот он — момент достойной смерти», — мелькнула мысль) и перерезал ремни на руках и ногах.

— Мы уходим, но отныне не спустим с вас глаз. И после того как изменники встретят свой заслуженный конец... — усатый не договорил и вышел за дверь.

Руки и ноги дико болели от веревок, от остатков газа кружилась голова. Надо было заставить ее работать. Ну и переплет! Если меня кто-то встречает в аэропорту, то с таким хвостом поклонников «достойной смерти» проблем не оберешься. В дверь постучали.

— Да?

— Ваш кофе, товарищ.

Вошедший служитель и в самом деле принес кофе. Он внимательно посмотрел на меня, и мне показалось, что он полностью в курсе того, что произошло в каюте. Но, конечно, только показалось.


019


Цеппелин плавно снижался над аэропортом датской столицы. В окна смотровой палубы были хорошо видны шпили Копенгагена, плывущие по заливу корабли, толстые сосиски дирижаблей у соседних причалов и маленькие на их фоне светлые крестики самолетов. Еще немного, и наш «Карл Либкнехт» займет свое место среди них. Вот он развернулся против ветра, снизился, сбросил причальные канаты, к которым тут же бросились маленькие люди, и в этот момент...

Раздался гул, потом крик, хвост воздушного гиганта стремительно пошел вниз, послышался звон и треск ломающегося металла, трава аэродрома озарилась каким-то красным цветом.

— Пожар, пожар, — кричали уже все.

Я стоял у самого окна и видел, как земля несется на встречу. Рванул рукой кольцо аварийного выхода, вышиб стекло наружу и прыгнул сам. Высота была не более двух саженей, и мне удалось благополучно приземлиться. Вокруг рушились пылающие обломки дирижабля. Натянув на голову пиджак, я что было силы бежал прочь. Водород горит сильно, но недолго, и вот уже можно вдохнуть свежего воздуха.

Дикий крик заставил обернуться — из огня и дыма вырвался мужчина в пылающей одежде, мне удалось сбить его наземь и, несколько раз перекатив, сбить пламя пиджаком. Подбежали пожарные и куда-то повели его. Я взглянул на свой дымящийся и прожженный в нескольких местах пиджак, потом скатал его в комок и кинул в сторону огня. Подбежал какой-то датчанин в форме, не то полицейский, не то пожарный, схватил меня за руку и повел в сторону от пылающих и распадающихся на части обломков прекрасного воздушного корабля.

На следующий день я прочитал в газете, что благодаря счастливому стечению обстоятельств жертв оказалось весьма немного — 15 человек. Среди них был и Джон Лейкок.


020


— Мое имя Мейдзин Сюсаи, господин, — пожилой японец низко поклонился, — как я могу вас называть?

— Григорий Александрович Печорин.

— Что же, значит, сегодня поговорят два литературных героя, — мой собеседник не счел необходимым скрывать улыбку.

Мы сели за столик небольшого кафе на набережной, откуда открывался чудесный вид на гавань. Большие и малые пароходы, буксиры, катера своим постоянным передвижением вносили в картину элемент постоянно меняющегося разнообразия. Все течет, все меняется — как говорил почтенный Гераклит, наблюдая, должно быть, такую же суету в гавани родного Эфеса.

— Здесь неплохая рыбная кухня, но тут нет рыбы фугу. Вы что-нибудь слышали об этой рыбе?

— Слышал, что примерно каждая двухсотая рыба оказывается ядовитой, и есть блюдо из нее — значит испытывать судьбу.

Сюсай усмехнулся.

— Все-таки вы, европейцы, плохо знаете Японию. Ядовита каждая рыба фугу без исключения. Но умелый повар может приготовить ее так, что она станет безопасной. Понимаете — все дело в умении повара правильно приготовить рыбу. Удалить все опасное и не испортить остальное. Конечно, случается, что и повара ошибаются, но все-таки редко, не больше двух-трех раз в год. Работа хорошего повара стоит дорого, поэтому блюдо из рыбы фугу стоит десятикратно дороже, чем сама рыба, выловленная из моря.

— Поэтому находятся желающие приготовить ее сами?

— Да, и вместо денег расстаются с жизнью. Рыбак стоит перед выбором — отдать рыбу задешево в знакомый ресторан или приготовить самому и продать смертельное блюдо.

И к чему этот восточный колорит? Японец отыскал меня сегодня утром, на третий день после катастрофы злосчастного дирижабля. И он не спешил. С аппетитом ел рыбу. Не фугу, конечно, обычную балтийскую камбалу с печеным картофелем.

— Скажите, — Сюсай глотнул вина из бокала, — кто поступает мудрее, воин, который прячет свое оружие, или воин, который носит его на виду?

— Не совсем понимаю, о чем вы?

— Простите великодушно, мне сложно приспособиться к западному образу мыслей, а у нас в Японии считается важным говорить о делах как бы исподволь. И это плохо.

— Почему же?

— Потому что нас не понимают. Весь шум вокруг китайского конфликта идет оттого, что мы никак не можем внятно объяснить, чего хотим. Чтобы понять это, мне пришлось приехать в Европу. Но, увы, Non cuivis contingit adire Corinthum.

— Что вы хотите сказать?

— Не будьте столь нетерпеливы, молодой человек. Случалось ли вам видеть, как знаменитый мастер играет в шахматы на нескольких досках?

— Я слышал о таком.

— Мы тоже ведем разные игры. Например, кто-то рассчитывает, что после недавней смены регента в Российской Империи произойдет и смена других политиков. И не только политиков. Смена правителя — всегда повод подумать о таких вещах. Присмотреться к чиновникам. Как говорит русская пословица — новая метла по-новому метет. А еще есть пресса, которая следит за репутацией чиновников и всегда готова раздуть скандал.

— Скандал?

— Представьте себе, что отец человека, занимающего важный пост на русском флоте, когда-то совершил предательство по отношению к своей стране. И чуть не развязал большую войну. В Японии сын такого человека счел бы себя опозоренным и совершил бы сеппуку.

— Вы многое знаете о русской истории, господин Мейдзин. Скажите, вы помните, что произошло в Петербурге 14 декабря 1825 года?

Мой собеседник на мгновение задумался, а потом вспомнил — мятеж гвардейцев?

— Да. Вошедший в историю как заговор декабристов. Пять человек были казнены, более сотни — сосланы в Сибирь. В царском манифесте, который оглашал приговор бунтовщикам, категорически запрещалось как-либо бесчестить и обвинять их родственников. «Родство с изменниками вменять в вину — измена», — написал Император Николай I. Есть и русская поговорка — сын за отца не отвечает.

— Значит, наши друзья с туманного острова ошибаются. Что же, тем лучше. Вернемся к нашему разговору о двух воинах. Я вспомнил латинскую поговорку — Si vis pacem, para bellum. Как вы думаете, надо ли скрывать свою готовность от окружающих?

— И да, и нет.

— Видите. А у нас считают, что тайна важнее всего. Мы, японцы, очень любим тайны. Мы любим все прятать. В том числе, и свою силу. Вы знаете, что та война, 1904 года, могла бы и не состояться, если бы в Петербурге знали о реальной силе Японии.

Я хотел ответить, но он остановил меня жестом.

— Нет, я скажу все и прямо. Мы передадим вам два документа — один ядовит, как жабры рыбы фугу, второй — вкусен, как ее хвост. Глупцы говорят о предательстве там, где я скажу об осторожности. Когда один боец на татами показывает силу, другой ответит тем же. И тем вызовет осторожность у первого. Вот почему я рад, что Россия восстанавливает свой флот в Тихом океане. Это остудит некоторые горячие головы. Мир только тогда будет прочен, когда каждый будет опасаться его нарушить. Нет ничего опаснее для мира, чем мечты о легкой победе. Согласны?

Я кивнул.

— Вот видите, как мы хорошо поговорили. Дозвольте откланяться.

Он встал, отвесил низкий поклон и ушел, оставив на соседнем кресле толстый альбом, на обложке которого значилось — «Соборы и монастыри Дании». Из книги как закладка торчала пожелтевшая бумага. Вынув, я узнал вырезку из судового журнала транспорта «Баклан» с фамилией командира корабля — Карл Федорович фон Бергер.


021


Фон Бергер — теперь все стало на свои места. Головоломка сложилась, шахматная партия перешла в эндшпиль.

Первым ходом стала смена регента в Российской Империи, которая привела к довольно заметному изменению политики нашего любезного Отечества. Позиции русских на доске поменялись, новый регент, новый морской министр... Очень неудобный для других игроков офицер — начальник Департамента статистики Морского Ведомства — оказался в уязвимой позиции для атаки.

Англичане решили разыграть домашнюю заготовку — компромат на отца моего бывшего шефа. В годы Великой войны многие русские немцы русифицировали свои фамилии. Так фон Бергеры стали Изгорными.

Как поведет себя русское общество, если узнает, что отец высокопоставленного офицера морского ведомства был в свое время замешан в шпионской истории?

А как поведет себя новый морской министр?

Чтобы приманка была вкуснее, подключили союзников японцев, у которых вся эта идея восторга не вызвала — о чем и пытался меня предупредить почтенный Сюсай Мейдзин.

У подданных Микадо возникли свои проблемы — военные попытались помешать флотским (интересно, кстати, откуда они-то обо всем узнали). Выходит, и взрыв злосчастного цепеллина был совсем не случайным — англичанам самодеятельность самураев не понравилась.

Голова идет кругом. Однако главное было сделано — помимо пожелтевшего отрывка из судового журнала, в альбом были вложены тоненькие листы рисовой бумаги с силуэтом грозного корабля.


022


Из новостной колонки газеты «Новое время».

Катастрофа с самолетом Дерулюфт.

Шестого сентября сего года в 6 часов 30 минут вечера самолет Русско-германского акционерного общества «Дерулюфт» АНТ-9 Б-311, совершая рейс из Кенигсберга в Москву, по невыясненным причинам потерпел катастрофу в 90 верстах от места назначения рядом с Волоколамским шоссе. При катастрофе погибли пилот первого класса общества «Дерулюфт» г. Кобзев, бортмеханик Акимов и семь пассажиров, среди которых два подданных Японии гг. Каппо Ясудзе и Фурусова Кугуноне, и пятеро российских подданных гг. Некрасов, Чулков, Данилов, Классен, Малинов.

Для расследования катастрофы к месту происшествия выехала специальная комиссия во главе с начальником московского отдела управления Гражданского воздушного флота коллежским асессором Чекаловым. Корреспондент НВ также направился к месту событий.

Похоже, два самурая все-таки нашли достойную смерть.


023


— Прекрасная работа, — морской министр адмирал Михаил Алексеевич Смирнов поднял глаза от разложенных на столе документов, — прекрасная, Борис Карлович. А что скажет Полиевкт Владимирович?

— Скажу, что перед нами эскизный проект линкора, который никогда не будет построен.

— То есть фальшивка?

— Не совсем. Сами знаете, что при создании проекта крупного корабля прорабатываются несколько вариантов его композиции, вооружения и т. д. Перед нами — один из таких вариантов, очевидно, отвергнутый японцами в пользу иного, но все равно очень важный. Он позволяет судить об общих параметрах новых японских дредноутов.

— Эдакий красавец, — адмирал усмехнулся, — три башни в носу как на британском «Нельсоне», но корпус гармоничнее, и возможностей для стрельбы артиллерии больше.

— Скорость хода явно выше, не менее 27 узлов, — подхватил инженер, иначе не нужен носовой бульб, — бронирование очень толстое, и потому цитадель постарались сделать короткой. Обратите внимание на разделение противоминной и противовоздушной артиллерии, тут японцы игнорируют британский опыт. И еще одно — развитое авиахозяйство на корме: не менее 6 гидроаэропланов...

— На наших парламентариев этот монстр произведет должное впечатление. Название известно?

— Этот проект обозначен шифром А-140-В, название обычно дают на стапеле. Разрешите высказать предположение?

— Давайте.

— Японские линкоры называются в честь древних провинций страны. Этот будет самым мощным из когда-либо построенных. Значит, и название должно соответствовать.

— И какое же?

— «Ямато», это слово многозначно — с одной стороны, это древнее название японского народа, с другой — провинция на юге острова Хонсю, с третьей стороны, слово можно прочитать как Яма-До — путь горы, для японцев священное понятие.

— «Ямато», — адмирал произнес название чуть нараспев, — звучит красиво и достаточно грозно. Думаю, наши гласные голос на некоторое время потеряют и без лишних разговоров откроют путь «Императору Николаю II» и его собратьям.

— Дай-то Бог.


Выйдя из здания Адмиралтейства, Полиевкт Владимирович поправил очки и обратился к стоявшему рядом Изгорному:

— Борис Карлович, вы располагаете некоторым временем на предмет прогуляться в столь солнечный сентябрьский денек?

— Для вас у меня время есть всегда.

Они вышли на Конногвардейский бульвар и неспешно пошли по аллее.

— Я понимаю, что глупо спрашивать, как вам удалось добыть эти японские чертежи, но...

— Отчего же глупо? Охотно могу сказать, что мы задействовали нашего лучшего агента, человека необыкновенных дарований и способностей.

— А нельзя ли задействовать его еще раз?

— Der appetite commt zum essen, как говорят немцы. Так?

— Да, было очень любопытно взглянуть на другие варианты этого самого «Ямато». Мой коллега Фукуда Кейдзи весьма оригинально мыслит. Очень хотел бы подробнее познакомиться с его творчеством.

— И это все?

— Обратите особое внимание на проекты, которые будут длиннее А-140-В.

— Почему?

— В прошлом году японцы удлинили стапель своей верфи в Нагасаки. Ваш вариант влез бы туда и без всякого удлинения, а значит, настоящий «Ямато» будет больше.

— Сами понимаете, Полиевкт Владимирович, в нашем деле ничего обещать нельзя, но мы попробуем. Не знаю, что означает путь горы для японцев, но если гора не идет к Магомету, то Магомет отправляется к горе.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг