Алексей Ладо

Все дети маленькие


Мы перевалили через скалистый гребень и увидели нечто, от чего глаза на лоб полезли.

Глубоко внизу, на серо-оранжевом песке бескрайней долины ровными рядами стояли белоснежные параллелепипеды, с высоты очень похожие на кусочки сахара-рафинада. Одинаковые по ширине — метров десять, не больше, они были разными по высоте и длине: огромные — с двухэтажный дом, и поменьше — словно секции коммунального гаража. Тем не менее все «рафинады» точно вписывались в пересечения вертикальных и горизонтальных параллельных линий, образующих гигантскую сеть с прямоугольными ячейками.

— Кто это сделал? — облизав сухие губы, шепотом спросил старпом Ян Туча.

Становилось жарко. В небе густого синего, почти кобальтового цвета, — кажется, вглядишься и увидишь звезды, — обозначился диск неяркого оранжевого солнца, отчего песок приобрел оттенки маджента. Но кубики! Их поверхность поглощала цвета, словно в каждую масляную каплю бухнули бочку цинковых белил.

Интересная планета. Мы и не собирались на нее садиться, но кораблю потребовался срочный ремонт — незначительный и все же требующий остановки.

В справочниках планета, обследованная роботами сто лет в обед, значилась непригодной для жизни. В качестве аргументов указывалось отсутствие флоры и фауны, полезных ископаемых при наличии воздуха, которым вполне можно дышать. Только кому нынче нужен воздух? Вокруг Земли море планет с прекрасными условиями, а освоено всего с гулькин нос.

Море-то, море, но земляне были единственными разумными в «водичке» космоса. И вот теперь... Неужели?

На первый взгляд все соответствовало справочникам: голые скалистые образования, песок и еще раз песок, вода в виде скудных осадков, нет ни примитивных лишайников, ни простейших одноклеточных. Точнее не скажу, я не биолог. А еще тишина — такая, что становилось страшно.

— Кто это сделал? — повторил Ян.

Мы и не сомневались, что «это» именно «сделано» «кем-то» — не может природа так ровненько «поработать ножовкой», выпилив ровные фигуры, да еще и расставить их по правилам стереометрии...


Дни шли за днями. Давно закончился ремонт, а наша команда ни на йоту не приблизилась к разгадке странных монументов. Их мелкозернистая поверхность, и правда, напоминала спрессованный сахар — настолько прочный, что удалось исследовать лишь крошки. Сканирование показало, что кубики — цельные, однородные, и если в атомах не было ничего необычного, то структура, которую они образовывали, и её свойства — оставались тайной.

Я маялся от безделья. Сунулся помочь ребятам-механикам — прогнали. Просился войти в исследовательскую группу разнорабочим — лишь посмеялись. Твердое распоряжение Сереги — не занимать художника «ерундой», выполнялось строго. Впрочем, конечно, Сергея Волкова — капитана космического крейсера и моего друга по совместительству.

Решение взять на борт вольного живописца поначалу воспринялось недоуменно. Еще бы! От живописи команда технарей была далека так же, как я от астронавигации и механики. Художествами на корабле занимался только кок Хикомару, украшая воскресные пудинги завитушками крема. Но постепенно напряженность ушла, особенно, когда стены над койками космонавтов стали заполняться этюдами и портретами. И все же парни не бросили привычку замирать у меня за спиной, когда я писал картины, вооружившись компьютерной кистью и выводя сначала на экране, потом на холсте пейзажи посещенных планет. Кажется, они и не дышали совсем, а уж говорили исключительно шепотом, словно у кровати тяжелобольного. Словом, относились ко мне, как к стеклянному, и я то фыркал, то сердился, когда кто-то из технарей застенчиво предлагал понести за меня компьютер или «помыть» кисточки.

Я доказывал Сереге, что все съемки — какие возможно — сделаны, что мои метаэтюдники переполнились, а кобальтово-маджентные цвета я уже видеть не могу. Напрасно.

Привираю, конечно, планета мне нисколько не надоела, каждый раз я находил все новые оттенки, причудливо смешанные синим небом и оранжевым солнцем. Но нужно время, чтобы хаос в голове сложился и вылился в картины. После тысячи зарисовок, сделанных разными способами, достаточно примитивного блокнота и реликтовых карандашей.

Сейчас, закинув в сумку сухой паек, выданный ворчащим коком («Куда тебя несет, парень?», что не помешало ему всучить флягу с двумя литрами мандаринового компота), натянув шорты и накинув исключительно от солнца куртку с капюшоном, захватив блокнот и карандаши, я снова отправился писать кубики, напутствуемый словами капитана не уходить далеко от разведчиков.

Спустившись в долину, я увидел метрах в двухстах одну из исследовательских групп и, разглядев Яна Тучу, биолога Германа Битова, космолингвиста Марту Кристи, помахал ручкой. Они помахали в ответ, и я отправился бродить между изваяниями в одиночку.

Пальцы переносили на бумагу все те же дорожки песка с пятнами света и тени, четкие линии монументов, а в голове почему-то плыли другие образы, вернее, один — лингвистки Марты, которая мне очень нравилась.

Наконец я устал загребать песок и, привлеченный альмандиновым цветом тени, сел, прислонившись к «рафинаду». Он не был ни теплым, ни холодным, он был никаким. Вообще, я не чувствовал на этой планете жизни ни в чем, кроме воздуха. Что же они такое, черт возьми? Почему-то подумалось о свалке. А что? Вполне возможно, что белоснежные брикеты — всего лишь отходы какой-нибудь древней разумной цивилизации. Или, может, кто-то сделал запасы непонятного нам вещества, да так и бросил за ненадобностью...

Солнышко ласково пригревало, и незаметно для себя я уснул.


Проснулся от холода — зуб на зуб не попадал. Холода?! Помилуй бог, какой холод на этой планете? Я открыл глаза и ничего не увидел. Точнее, я не увидел привычной картины песчаной долины с кубиками. Вокруг была темнота, наполненная звуками.

Звуками?!

Вокруг скрежетало, скворчало, шуршало, звенькало, тинькало и посвистывало. Если бы я был на Земле, подумал бы, что очутился в лесу. Машинально провел ладонью по тому, к чему прислонялся — на ощупь явно древесная кора. Нет, темнота мешает. Вечная зажигалка в сумке есть, но есть ли сумка? Она оказалась рядом, я достал зажигалку и задумался.

Где же я? Спал ведь недолго, около часа, но за это время каким-то образом оказался далеко от монумента. Или он меня «поглотил»? Возможно, перенес? Зачем? И уж если я в предполагаемом лесу — не привлечет ли свет хищников?

Все же я вырвал лист из блокнота и подпалил его. На мгновение тьма расступилась.

Лес. Самый настоящий.

Бумага сгорела, но я не стал разводить костерок — уж лучше переждать, должен же наступить рассвет на этой планете?

Ждать — это так трудно!

То и дело я вздрагивал от близких шорохов, пристально вглядываясь в темноту и различая уже в ней черно-серые кусты, ветви, какие-то валуны... Я сильно замерз, устал от напряжения, отчаялся совсем и просто сидел, обхватив колени.

Наконец стало светлеть, и картина постепенно прояснялась. В ней не было еще красок, но уже вполне отчетливо я видел гигантские деревья с кронами, застилающими небо, — у подножия одного из таких исполинов я и сидел. «Валуны» оказались чем-то вроде огромных губчатых грибов. Большие соцветия на кустах потихоньку разворачивали лепестки навстречу утреннему теплу.

Какое здесь все... мощное, колоссальное... Бр-р-р... Если флора такая, то какая фауна? Слава богу, что хватило ума не баловаться огоньком.

Я постепенно согревался и понимал, что пора идти. Куда? К своим, конечно. Я вздохнул — ну как в сказке, долго ли, коротко искать-то буду? Обследовав сумку, понял, что придется пускаться в путешествие практически налегке. Паек и компот — это хорошо, зажигалка тоже, блокнот и карандаши вряд ли помогут выжить, а уж набор ниток и иголок — разве что крючок удастся сделать — рыбы наловить. Я представил, какая тут рыбка может ловиться, и снова вздрогнул. Впрочем, нитка с иголкой пригодились. Оторвав у куртки подклад рукавов, я удлинил шорты — все же ноги теперь не голые — и зашагал куда глаза глядят.

Лес вокруг меня наполнялся красками, и я дико жалел, что нет компьютера, хотелось сразу же запечатлеть диковинные картины: лазурно-зеленую, муаровую, шартрезную листву; пятнами гуммигута и киновари вспыхивающие то тут, то там цветы с черными бархатными сердцевинками; нежно-прозрачные, на удивление узкие ручейки. Я приметил и насекомых — что-то среднее между стрекозой и бабочкой, радужное и быстрое, и гигантских пушистых сливочных многоножек, чьи рты напоминали распахнутые кошельки, и птиц, кажется. Если бывают птицы с зубами, конечно. Во всяком случае, зубастики летали.

«Парк Юрского периода», — подумал я и остановился, едва не вляпавшись в голубую паутину, которая больше была похожа на растянутую между деревьями рыболовную сеть, где уже трепыхалась стрекобабочка, ну да, размером с орла.

Меня остановил звук. Словно набегающая на гальковый берег волна, он начинался басовито — «И-И-И-И-И-И-И...», потом тоненько и жалобно — «и-и-и-и-и-и-и-и-и-и...», затем уже вовсе еле слышно, печально и безнадежно — «и-и-и-и-и-и-и-и...». И все сначала. Показалось, что кто-то стонет и зовет: «бо-о-о-о-о-ольно!»

Идти на звук я не собирался — мало ли как тут заманивают доверчивых жертв, но ноги сами вывели на край овражной прогалины, а за нею... Мама моя! Я осторожно выглянул из-за кустов и увидел монстра.


Огромная туша — размером с четыре хороших шкафа — лежала, видимо, на животе. Она была покрыта белой шерстью или перьями — не разобрать, на меня смотрела вытянутая «баранья» морда, которую вместо рогов венчали уши древней игрушки Чебурашки, кожаная бежевая носопырка, тоже бежевая складка губ, черная сомкнутая линия глаз. Именно эта туша и издавала жалобный, ковыряющий душу звук «и-и-и-и-и-и-и-и-и», а еще она колыхалась, словно медуза.

Я сделал пару шагов в сторону, снова выглянул. Да. Теперь я понял, что произошло. Зад туши накрыт свалившимся стволом дерева — нехилым по объему. Больно, конечно. Вероятно, дерево придавило монстра и раздробило лапы, если они у него есть — передних, во всяком случае, я не видел.

«Э, парень, вряд ли чем могу помочь», — подумал я, на автомате отнеся чудовище к мужскому полу. Существо вдруг распахнуло глаза, и я замер. Это... Это надо видеть, словами не передать. Огромные, с велосипедное колесо печальные очи с длиннющими спицами-ресницами — мокрыми, глянули прямо на меня. Полыхнул нежный голубой цвет с темным пятном зрачка.

Не знаю, что случилось, куда исчезло чувство осторожности, но через две секунды я уже стоял рядом с существом, всматривался в потрясающие жалобные глаза и трогал нашлепку носа со словами:

— Больно тебе, парень?

— Бо-ль-но те-бе па-ре-нь...

Я подпрыгнул на месте. Это кто? Местный попугай?

— Больно тебе... больно тебе, — твердил монстр певучим, немного механическим голосом, похожим на женский.

— Погоди... — я поднял руку, и туша тотчас умолкла.

— Ты кто? Ты разумный? — глупость, конечно, сказал, но как-то само вырвалось.

— Больно, — повторил он.

Я не успел отреагировать, как из шерстяной копны высунулись две тонкие лапы, покрытые белесой шерстью, на концах по четыре пальца, снабженных когтями величиной с книгу. Одна обхватила бедро, а другая... Другая лапа вдруг прикоснулась осторожно, погладила по груди, замерла, снова погладила, и обе «руки» убрались обратно в шерсть.

— Сейчас... — я засуетился, — сейчас попробуем что-нибудь сделать.

Что я мог сделать? Вот бы тут команду космического крейсера — две минуты, и существо было бы освобождено. Дерево мне не поднять — факт. Все же я толкнул его ногой.

К моему удивлению, ствол покачнулся. Я обрадовался, отломил толстую сучковатую ветку и стал действовать ею, как рычагом. Через час пыхтения усилия увенчались успехом — я умудрился сдвинуть ствол и скатить его с лап монстрика.

Все это время я разговаривал с ним. Конечно, он ничего не понимал, но мне почему-то было так важно сказать, чтобы он терпел, чтобы не отчаивался. Я пел песни, подбадривая, прежде всего, себя, болтал без умолку, рассказывая обо всем на свете: о космосе, о работе художника, о прекрасной девушке Марте и друге Сереге.

Как только я вытер пот со лба, существо тоже заговорило:

— Парень?

Мне послышалось, или в его голосе явно прозвучала вопросительная интонация?

— Не... больно... — сказал он, вздыхая совсем по-человечески. — Серега будет рад... и Марта...

Вот это да! Он усвоил произнесенные мною слова. Мало того, он смог из них сформулировать предложения. Вполне разумные. Но это я осмыслю потом — теперь нужно заняться его ножками.

Для такого большого существа ножки были маленькими — толщиной с нашу березу, но короткие — не больше метра. И как он на них ходит-то?

— Перебинтую, ладно? — зачем-то спросил я.

Барашек, — а монстр был очень похож на огромного барашка в помеси с медузой — незамедлительно ответил:

— Бин... — он немного замешкался, — туй...

Ух ты, он еще и морфемы распознал! Теперь я не сомневался, что передо мною разумное существо. Биолог Герман плясал бы от счастья — первый же контакт! Но добраться до своих оставалось мечтой.

Я сломал две толстые ветки, насобирал листьев, каждый из которых мог бы с успехом заменить крыло походной палатки, каких-то ползучих растений, подобных земным лианам. Соорудив немудреные шины, я вновь очутился перед мордой «барашка»:

— Как ты, малыш?

— Есть только миг между прошлым и будущим, — пропел «малыш» величиной с четыре шкафа, но трудно иначе называть существо, которое ты практически спас. Барашек неуверенно добавил: — Именно он называется жизнь.

— Ты прав, — расчувствовался я, — все же кто ты?

— Все же я дуль.

Дуль... Понятно, что ничего не понятно.

— А ты? — спросил барашек.

— Я? Человек — Тим, Тимофей.

— Ты един в трех?

— Нет, не бери в голову, просто Тим. — Вот бы сюда лингвиста Марту, она бы вмиг нашла с ним общий язык.

— Простотим, — малыш вдруг по-земному захныкал, — есть хочу...

Я, между прочим, тоже.

Сухой паек барашка не устроил, мандариновый компот пришелся по вкусу, но что такое два литра для такой туши? С трудом проглотив саморазогревающиеся консервы, я огляделся — и чем его кормить?

Он помог, указав лапкой на разлапистый куст. Я сорвал. Барашек устроил нечто в виде плача. Да что такое? Из невразумительных объяснений я все же понял, что должен перетереть эту флору. Это как? Я попрыгал на сорванном кусте, потоптался, задом даже поприминал, ругаясь про себя, измочалил, короче, всю листву, но именно в таком виде куст употребился монстриком на ура...


Несколько суток по земному времени барашек не мог тронуться с места. О чем мы только ни говорили! Я рассказывал ему о Земле. Рисовал в блокноте города, дома, портреты, вещи... космический корабль...

Помню беседу о государствах — ну никак он не мог понять, что такое «страна», «власть», «деньги». О политике малыш сделал странный вывод:

— А... когда ты имеешь то, чего нет у других, но что им нужно, и при помощи этого ты просишь их сделать то, что нужно тебе?

Я сомневался насчет «просишь», однако поправлять не стал, больно тема скользкая для обсуждения разными формами жизни.

Не менее интересным был разговор о родителях. Я скучал отчаянно не только по команде корабля, но и по Земле, по маме и отцу, которых давно не видел, а потому часто их рисовал.

— Мама — это то, от чего ты отделился, — как-то заметил малыш. — А папа кто?

— Папа? Ну... это... человек, помогающий отделиться, — почему-то сведения о хромосомах не представлялись мне важными. — Он потом помогает отделенному существу расти, развиваться. Если только способен, да... — запинаясь, ответил я.

— Ты папа? — передние лапки барашка сплелись в восхищенном жесте.

— Нет, я еще... нет.

— Но ты же мне помогаешь развиваться?!

— Ах, в этом смысле? Ну, наверное.

— У меня нет папы, — глаза барашка увлажнились, — и ни у кого нет.

Надо сказать, я мало понял из того, что он рассказывал о своем обществе, ведь малыш пользовался лишь моими словами. И фраза «у нас мама — капитан политики сущего» мне ни о чем не говорила.

Он долго не мог понять, что такое «имя», в его разумении значения слов «человек» и «Тим» оставались едиными. Когда же малыш уяснил, что Тим, и Марта, и Сергей, Ян, Герман — слова, принадлежащие только их носителю (я умолчал, что они могут и повторяться), он пришел в восторг, стал издавать странные квохчущие звуки. Так я понял, что барашек умеет смеяться.

— Меня зовут Дуль, Дуль меня зовут... Человек Тим не забыл? — спрашивал малыш время от времени, озабоченно склонив огромную голову и шевеля ушами. Я заверял его в этом, и он счастливо вздыхал, обдавая меня запахом травы.

Иногда Дуль капризничал и требовал мандаринового компота. Убедившись, что я его не вырабатываю, он начинал хлюпать носом, и я переводил разговор на другое.

Немало волнений вызывали истории о живописи. Барашек не представлял, что такое «художник», а когда понял — восхищению не было предела. Он пробовал рисовать в блокноте, но, кроме вихлястых линий и закорючек, у него ничего не получалось. Малыш снова начинал плакать, а я принимался его кормить, потому что вид голубых печальных глаз лишал силы воли.

Если я правильно посчитал, Дуль был старше меня лет на сто, но по меркам этой планеты — малышом, по земным — лет пяти, не больше, однако смышленый не по годам (или не по земному, наверное). Дуль запоминал мгновенно слова, вычленял морфемы и строил словоформы, ассоциативное мышление тоже не было ему чуждо, как и логика, иносказания он расшифровывал мастерски, и ему ничего не стоило бы писать стихи, если бы он захотел...


На пятые сутки мы пошли. Вернее, пошел я, а он пополз рядом, отталкиваясь лапками и указывая путь. Если я все правильно понял, шли мы к городу цивилизации дулей, а уж что там меня ждет — одному богу известно. Двигались медленно, малыш часто отвлекался. Мне то и дело приходилось очищать его шерсть от цепляющихся растений, извлекать из лапок колючки и оттаскивать от рассматривания бабочек. В душе я надеялся, что именно дули помогут мне попасть назад к крейсеру.

Паек кончился еще в первый день пребывания в лесу гигантских деревьев, я жевал вместе с Дулем растения, которые он выбирал, и пил воду из ручейков, при этом совершенно не чувствовал себя голодным.

Я пытался выяснить, почему его никто не ищет, но малыш или скрывал причину, или же, скорее всего, не мог объяснить. Для рассказа о собственном городе барашку не хватало слов — «большой дом», «большая мама», «большой камень», «большая вода» мешались в его речах с фразами из земных песен, которые я напевал себе под нос.

Ночью мы отдыхали. Нисколько уже не боясь огромного малыша, я зарывался в мягкую белую шерсть и сладко спал до самого утра.

Днем я был настороже, он — нет. Я так и не смог объяснить барашку, что такое «хищник». К удивлению, помогла древняя игра «камень, ножницы, бумага». И однажды Дуль насторожился, замер, уши встали торчком, кожаный нос смешно задвигался. Он молча показал, как ножницы режут бумагу, и мы тихонечко миновали опасное место. Тихонечко! Мне казалось, что ломимся сквозь чащу, как стадо слонов. Однако я догадался, что хищников в нашем земном понимании тут нет, но есть странные формы жизни, которые лучше обойти стороной.

Через несколько дней лес поредел, между кронами все чаще стало появляться неистово-синее небо, и вскоре мы вышли на песчаный берег бескрайнего моря такого пронзительного лазурного цвета, что я на мгновение прикрыл глаза. Но не морю я удивился. Вдали громоздились причудливые сооружения из черного камня, блестевшие под солнцем: воздушные арки, башни, странные пирамиды — дома, возможно; колонны и портики, увитые алыми, желтыми, фиолетовыми растениями. А между ними покачивались белоснежные местные жители — дули. И все это было таким... ну да... «большим», что я вновь почувствовал себя Гулливером в стране великанов.

— Как меня тут примут? — пробормотал я.

Малыш тотчас подхватил слово:

— Примут? Что значит «примут»? Будем жить, друг Тимоха, — получилось так похоже на Серегу, что я расхохотался.

Встречать нас вышло целое «стадо» гигантских симпатичных овечек — дулей. В отличие от малыша, они не ползали, а крепко стояли на колышущихся лапах. Одна из них — ростом с двухэтажный дом — вышла вперед и что-то пропела низким голосом.

Малыш ринулся к ней, я за ним. Я ведь мог его запросто потерять среди овечек, как китайца среди китайцев.

Мой Дуль прижимался к белой «копне» и тоже что-то пел, так долго, что я не выдержал:

— Это твоя мама, Дуль? Что ты ей сказал?

Он обернулся, на меня глянули полные счастья «велосипедные» глаза:

— Я сказал маме, что ты, Тим, наш папа!


Всего два часа потребовалось новоявленной «супруге», чтобы мы смогли более-менее объясняться. А через неделю я уже был в городе дулей своим... э... «дулем».

В каждом доме нас с барашком встречали как героев. Оказалось, что это у них экзамен такой — отправить ребенка неизвестно куда, чтобы он принес «мысль». Хороши взрослые, нечего сказать. Вместо «мысли» малыш привел папу, чему все были несказанно рады.

Дули — сплошь женщины, возможно, иные, чем на Земле, но все же они знали, что такое «он». Только их «мужчины» неразумны. Они — всего лишь сгусток белой субстанции, вырабатывающийся у овечек раз в три земных года и затем дающий начало новой жизни. Получается, что овечки рожают дважды — сначала «мужа», потом ребенка. Но субстанция чрезвычайно капризная, поэтому детей у дулей мало.

«Мысль» для них — главное. Я бы назвал цивилизацию дулей, прежде всего, духовной. Размышления и созерцание — основа жизни, а наука и техника — лишь необходимое ремесло. Жилища просты, вещи непритязательны, большую часть времени овечки проводят в коллективной медитации, приходя в эйфорию от неожиданной интересной идеи.

Хозяева часто зависали, принимая гостей — меня и Дуля, поскольку мы приносили много «новых мыслей», и овечки с наслаждением часами обмусоливали каждое наше слово. В результате мы оказывались предоставленными сами себе, и тогда малыш показывал город.

Рисовать дули не умели, но оценить творчество — это они могли. С благоговением мой блокнот осторожно передавался из лап в лапы, дули приглушали голос, разглядывая наброски на малюсеньких листочках, чем напоминали мне друзей с крейсера. Карандаши вызвали такой трепет и восторг, что постепенно я их раздарил, оставив себе лишь простой.

Каждому из дулей я задавал вопросы: как попал к ним с планеты песка и белых кубиков? Как туда вернуться? Понял лишь одно — в их мире никаких кубиков нет. Много позже до меня дошло, что земное слово ни о чем барашкам не говорило, и то, что я называл «кубиками», имело для дулей другой — глубинный смысл.


Как-то мы с малышом забрели в район города на самой окраине, в котором я еще не был.

Здесь возвышались гигантские сооружения, напоминающие наши теплицы, накрытые прозрачными стеклянными куполами, только пустые, совершенно пустые. И вдруг в одной из них я заметил знакомые белоснежные кубики!

Обогнав Дуля, я ворвался в «теплицу». Точно, это они — стоят на песке. Правда, один словно бы недоделали, наверху «сахар» еще не спрессовали, а просто насыпали кучами.

— Что это? — спросил я барашка.

Он молчал. Он словно не смел приблизиться к изваяниям, топтался у самого входа в «теплицу», но порожек не переступал. Огромные глаза повлажнели.

— Тим... — наконец шепотом сказал Дуль, — рано еще... прощаться...

— Прощаться? Я не собираюсь с тобой прощаться. — О чем это он? Может быть, кубики опасны?

— Не с тобой. С ними...

— С кем — с ними? Что это?

— Это дуль и дуль.

— Погоди, малыш, ничего не понимаю, вот этот белый брикет — дуль?

— Да... души дулей...

Мама моя! Так это гроб? Но почему — такой? А там, где крейсер, там — кладбище?

Мысли хаотично наползали одна на другую, был бы я местной овечкой, вмиг бы их рассортировал, а так... Я присел возле незаконченного монумента, прислонился, задумался. Казалось, вот-вот — и все тайны невероятной планеты откроются.

— Ти-и-и-им... нельзя... Тим, нельзя... прощаться... нельзя... — барашек маячил у входа, вытягивал шею, пел еще что-то жалобно и тонко. Тише и тише...

Глаза закрылись сами собой, и Дуль говорил уже в моем сне, полном светящихся радужных линий, кругов и треугольников. Странные слова он произносил, что-то вроде «Тим! Тим! Ты жив! Тим! Все сюда! Здесь Тим!», и голос барашка был удивительно похож на голос Марты...


Потом я сидел в кают-компании — свежевымытый, завернутый в большое полотенце, накормленный до отвала — и рассказывал, рассказывал, рассказывал... Удивлялся временами, какое вокруг все маленькое и компактное.

В экспедицию к Дулям меня решили не брать.

— Они тебя оценили, — сказал Сергей, — пусть нас теперь оценят. И так придется пережидать их медитации, а время дорого. Ты лучше скажи, что дулям будет интересно в качестве подарков?

— Мандариновый компот, бумага и карандаши, — не сомневаясь, ответил я.


Группа вернулась через неделю тихая и задумчивая.

На сей раз совещание было не всеобщим. Ян Туча, Марта, Герман, я и, конечно, капитан закрылись в рубке.

— Тим, загадка с кладбищем теперь понятна, — говорил Ян, — параллелепипеды действительно являются переработанным телом умершего дуля, причем такого состава, что наши ученые за него жизни отдадут.

— А дули позволят? — робко спросил я.

— Вряд ли, они считают, что создают вместилище для души, мало того, утверждают, что могут общаться с нею, — Марта вздохнула.

— Общество, не имеющее врагов, — никаких, — добавил Герман, — а теперь вот мы нарисовались.

— Земляне ведь тоже не имеют внешних врагов, — начал старпом Ян, а капитан закончил: — И создавали врагов на протяжении всей истории в рамках своего же общества.

Ян Туча пожал плечами:

— Слава богу, войны в далеком прошлом, но вот боюсь, — он встряхнул рыжей шевелюрой, — наш патернализм уничтожит дулей почище оружия.

Точно! Я приуныл. Значит, овечки обречены? Человечество замучает дулей отеческим отношением, воспитанием, навяжет свою мораль, нравственность, законы. Овечки ведь будут впитывать каждое слово! Хотел бы я оказаться на месте дулей? О, нет! Я-то давно уже вышел из-под родительской опеки. Елы-палы! А я как себя вел с ними?! Разве не так? Неужели подсознательно во мне тоже заложено желание быть «великим наставником»? Нет! Просто же встреченный дуль оказался действительно малышом и... Я окончательно запутался.

Сергей покачал головой:

— Нет, не верю. Если им что-то не понравится, дули попросту перенесут себя в другой мир.

— В другой мир?! — я раскрыл рот.

— Ах, да, — улыбнулся Волков, — ты же еще не знаешь. Дули умеют создавать новые миры. Но они им не нужны. Разве что кладбище. Мы бы с ними встретились рано или поздно. Ритуал прощания прост. Дули садятся вокруг кубика, то есть души, и все вместе думают, а потом — вжик — и уже в другом мире. Как? А черт их знает, как. Потом снова прощаются уже здесь, снова думают и переносятся к себе.

— И все же нужно создать глобальную группу, отстаивающую права дулей, — сказал Герман, — на всякий случай. Вот только что теперь с Тимофеем делать, не знаю, — он почесал затылок.

— А что со мной делать? — вскинулся я. — Все же нормально, я с ними подружился и...

Ребята смущенно переглянулись. Капитан вздохнул.

— Попал ты по-крупному, Тимоха, — Серега сказал так, словно мы были наедине. — Понимаешь, дело в том, что «папа» у них — это вовсе не то, что ты думаешь. Марта лучше объяснит.

— Что тут объяснять? — Марта вдруг погладила меня по голове и улыбнулась: — Самый близкий аналог — это слово «бог». Знаешь, и хорошо, что их папа — ты.


Несколько дней на Земле шумел праздник. Незнакомые люди подходили друг к другу на улицах и обнимались со словами «Мы не одиноки!». Потом начались экспедиции, и, пожалуй, это овечки воспитывали людей, а не мы их. Один раз приняв «мысль», понимая ее множественность, дули придерживались фундаментальных основ, пошатнуть эти основы, как и использовать для науки кубики, не было никакой возможности.

Недавно мне пришло письмо. Его доставил капитан Сергей Волков, вернувшийся из очередного путешествия. Из конверта выпал листок.

На рисунке держатся за руки-лапы: огромный дуль, маленький человечек, дуль поменьше. Фигурки подписаны: «Мама, папа и я — Дуль!»

Я сидел и улыбался как идиот. Какой же смышленый у меня ребенок. Прямо божественный дар!



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг