Анатолий Уманский

Кровавые мальчики


2004


Иногда мне снится кровавый дождь.

Во сне мне снова шестнадцать, и мы с моими друзьями, Цыганом, Валькой и Мартыном, в чем мать родила стоим посреди бескрайнего зеленого луга под лиловеющим грозовым небом. И младшая сестра Мартына, Таня, тоже здесь, и тоже совершенно нагая. Она кружится в танце под «I Will Survive» Глории Гейнор. Торчащие уши, загадочная улыбка и щетинистый ежик волос, за который мы прозвали ее Стрижкой. Тетя Зина, их мать, стригла ее почти налысо, иначе Таня начинала выдирать себе волосы. Она была, как сейчас бы сказали, «особенная», проще говоря — не дружила с головой.

Из клубящейся грозовой тучи выхлестывает огненная плеть, вспарывая небеса, которые отвечают раскатистым треском. Гром гуляет над лугом, заглушая голос Глории, небо прорывается дождем, а Стрижка начинает кричать.

Тяжелые капли разлетаются вязкими брызгами, собираясь в ручейки и насыщая воздух тяжелым запахом меди.

Потому что дождь идет кровавый.

И некуда укрыться от него в чистом поле, да мы и не пытаемся. Мы протягиваем руки, ловя ртом небесную кровь, смакуя ее медный привкус и позволяя алым струям стекать по нашим обнаженным телам, мы собираем ее в горсти и брызгаемся друг в друга, хохоча в диком восторге.

Кровавые мальчики танцуют под кровавым дождем.

А Стрижка кричит, кричит, кричит...

Этот кошмар преследует меня уже тринадцать лет. С тех пор я успел выучиться, похоронить отца, жениться — а он по-прежнему со мной.

Лелю всегда пугали мои кошмары, особенно когда она забеременела. В постели она ложится ко мне спиной — боится, что я, мечась во сне, нечаянно садану ее в живот.

В то утро крик неожиданно перерос в пронзительную телефонную трель. Я с трудом разлепил глаза.

Шум дождя никуда не делся. За окном брезжил сырой рассвет. Нормальный осенний дождь — дрожащие на стекле капли были чистые, прозрачные.

Недовольно засопев, Леля выпростала руку из-под одеяла и нашарила телефон.

— Да? — сипло сказала она и тут же сунула трубку мне, толкнув меня в спину упругим круглым животом. — Саш, это тебя.

Моя рука дрожала, когда я подносил трубку к уху. Каким-то образом я уже знал, кто звонит.

— Салют, мерзавец, — сказал Цыган.


* * *


Родной город встречал меня темнотой и моросью. Размытые огни фонарей ложились на мокрый асфальт дрожащими отсветами. Но меня трясло не от сырости. Сунув руку в карман, я нащупал шокер, заранее приобретенный на случай, если дело примет совсем уж скверный оборот. Пистолет был бы надежнее, да где ж его достанешь в нашу эпоху стабильности?

Кафе возле станции, где назначил встречу Цыган, представляло собой невесть как уцелевший уголок девяностых с липкими белыми столиками и допотопной холодильной витриной. Увы, ее надсадное гудение не могло заглушить голоса Кати Лель, завывавшей, как кошка в течку. Оставалось только надеяться, что здешняя стряпня получше музыки. Кроме меня и полусонной официантки, в кафе не было ни души.

Сидя у окна, я ковырял вилкой в тарелке, когда за мой столик тяжело опустился Цыган.

В нем мало осталось от Марата Михайчака, разбитного паренька с шапкой смоляных волос и шебутным блеском в глазах, с которым мы росли в одном дворе. Один глаз сохранил блеск, теперь скорее лихорадочный, другой был подернут бельмом и пересечен наискось багровым шрамом, а волосы липли к землистому черепу жидкими мышастыми прядями.

Он сидел молча, изучая меня и барабаня по столу узловатыми пальцами. Я накрыл ладонью вилку и отодвинул подальше. Цыган в принципе имел моральное право всадить ее мне в глаз. И подобное желание уже высказывал.

Его губы скривила усмешка.

— Смотри, не зассал, — он перевел хищный взгляд на содержимое моей тарелки. — А это что?

— Курица.

— Не возражаешь?

Я не возражал. Благо уже съеденное просилось наружу. Схватив окорочок, Цыган впился в него зубами. Я отметил, что многих недостает, а остальные — потемневшие и сколотые. Раньше зубы у него были на зависть, крепкие, белые. Цыганские.

Любовные стенания Кати Лель невпопад сменились хриплым голосом Шевчука. «Осень», конечно же, затасканная до неприличия, но я обрадовался дяде Юре как старому другу... настоящему, а не тому страшному призраку, что сидел напротив меня.

Призрак в два счета обглодал кости и зычно, совершенно непризрачно рыгнул. Обтер руки о полы зашмыганного темного пальто и снова вперился в меня немигающим оком. Я бросил тоскливый взгляд в окно, за которым сеяла стылая морось.

— Как ты меня нашел? — выдавил я наконец. — И кто тебе дал мой телефон?

Он подмигнул здоровым глазом. Выглядело это жутко.

— Много будешь знать — скоро состаришься.

— Чего ты хочешь?

— А соскучился. Своей чего наплел?

— Что еду навестить приятеля.

— Тамбовский волк тебе приятель! — сухо рассмеялся Цыган. — Тебя когда-нибудь долбили в задницу? Знаешь, это больно. Душа исходит криком. А потом становится наплевать. Пусть трахают, лишь бы не били.

— Послушай, я все понимаю, но...

— Ша! — бросил он, поковыряв в зубах желтым отросшим ногтем. — Я еще не закончил. Не возражаешь?

Возражений у меня опять не нашлось. Мелькнула даже надежда, что, излив душу, он отвяжется.

— Помнишь... — его голос дрогнул, — помнишь ту песню, что Мартын тогда поставил?

— «I Will Survive». — Я не забыл бы даже после лоботомии.

— Верно, — кивнул Цыган. — Что означает «выживу». Вот это я себе твердил в камере каждую ночь. У нас сразу началась активная половая жизнь, настолько активная, что Валька не вынес такого счастья. Ему сперва разбили очки. Он плакал и сжимал их в кулаке, пока его трахали. Потом нас заставили кукарекать... Ночью он взял осколок побольше, и я не стал его останавливать.

— Мне очень жаль, — пробормотал я.

Жуткий оскал исказил лицо Цыгана, его рука внезапно метнулась под стол. Что-то холодное, острое пощекотало мне ногу через ткань брюк и ужалило бедро.

— Не бойся, милый, — протянул он с отвратительным жеманством. — Если ты еще раз не вякнешь, как тебе, сука, жаль, я не выпущу тебе яйца в ботинки.

— Все хорошо? — спросила официантка, протирая стакан. Наверное, заметила мой дикий взгляд и капли пота на лбу. Острие чувствительно надавило мне на бедро.

— Да, — выдавил я. — Это мой старый друг.

Она покосилась на Цыгана. Тот состроил самую невинную мину — насколько возможно со шрамом в пол-лица и бельмом на глазу. Официантка пожала плечами, решив, очевидно, что ее хата с краю, и отвернулась.

Свободной рукой Цыган взял мою чашку.

— Помянем покойного Валентина Смирнова! — Отхлебнув, скривился: — Тю, ты туда нассал, что ли? На вкус чисто моча.

— Ты обещал меня не трогать, — мой голос дрожал. — Вас бы все равно посадили, пойми. И это я пытался вас остановить, забыл?

— Век не забуду. И как ты с Мартыном спелся — тоже. У меня руки чешутся всадить тебе заточку в глаз. Но даже у трусов есть право на искупление. Сегодня мы с тобой будем восстанавливать попранную справедливость.

С этими словами он вынул руку из-под стола и убрал заточку в карман.

— «Мне отмщение, и Аз воздам», — сказал я, несколько осмелев. — Так в Библии сказано.

— Мне больше нравится «Провидение предоставляет карать и наказывать злодеев нам, смертным». Помнишь то кино про негритят? — Его лицо тронула мечтательная улыбка, сделавшая его еще безобразнее. — Вот было времечко!

Конечно, я помнил.


* * *


Далеким летом 1988 года четверо пацанов, еще не ставших Кровавыми мальчиками, тайком пробрались в кинозал на фильм «Десять негритят». Сидя в темноте, они не дыша смотрели, как зловещий мистер Оуэн истребляет одного за другим десятерых убийц, избегнувших правосудия. Кто он такой, этот загадочный мистер, нам узнать не довелось: на восьмом «негритенке» я позорно взвизгнул и привлек внимание билетерши.

Валька матерился и качал права, но нас все равно вытурили. На улице Цыган от души дал мне по шее. Более чем заслуженно.

Подходя к своему двору, мы увидели дым, а во дворе обнаружили пожарных, «скорую» и толпу очень злых соседей. Оказывается, Стрижка, за которой Мартыну надлежало приглядывать, пока мать на работе, развела костерчик, чуть не спалив весь дом. Тетя Зина коршуном налетела на нерадивого отпрыска и при всем дворе оттаскала его за вихры. Легко отделался, любой из нас за такой косяк получил бы ремня.

— Ненавижу свою сестрицу, — заявил Мартын, когда на следующий день мы с ним резались в шахматы у него дома. Цыган, развалясь в кресле, изучал старый номер «Огонька», точнее, гимнасточку в красном купальнике на обложке, Валька устроился на диване со сборником «Латышский детектив». Стрижка, надышавшаяся угарным газом, лежала в больнице под присмотром матери, так что тесная квартирка Мартыновых оказалась в полном нашем распоряжении.

В самом начале игры Мартын пожертвовал ферзя, я, дурак, заглотил наживку, а теперь уныло созерцал доску, где в окружении грозных черных фигур ожидали приговора мои пешечка, ладья и король. Вдобавок с подоконника меня сверлила стеклянными буркалами коллекция Стрижкиных кукол, которых она в трогательной заботе обкорнала себе под стать. Эти лысые страшилки и вообще нервировали, а Мартын вдобавок нарочно сел так, чтобы я постоянно натыкался на них взглядом. Котелок у него всегда варил будь здоров.

— Один попался на приманку, их осталось трое, — пробурчал он, подперев голову руками. — А все-таки жаль, что эта дурища не сгорела.

Меня не поразили его слова: чего не брякнешь в запале? Стрижка была самым добрым существом на свете, но ее выходки довели бы кого угодно. Огонь влек ее, как мотылька, поджог она устраивала не впервые. Чуть что не по ней — начинала выть и биться головой об стену. А эти ее танцы под музыку, во время которых она запросто могла стащить с себя платье и трусики — чтоб ничто не стесняло! Когда мы гоняли пластинки на «Ригонде», доставшейся Мартыну от беглого папаши, у него дома, это было еще ничего; но если Стрижка слышала музыку во время прогулки, то устраивала стриптиз прямо посреди двора. Пацаны гоготали, Стрижка, видя их радость, тоже смеялась, а бедняга Мартын скрипел зубами, не зная, куда провалиться.

А еще она обожала обниматься, даже с незнакомыми людьми, отчего прослыла у взрослых эдакой святой, блаженненькой. Говорили, будто достаточно ей обнять страждущего, чтобы отступила любая хворь. (Это лишний раз доказывает, что медики порядком недооценивают эффект плацебо.) К Мартыновым зачастили на поклон древние бабки с дедками и мамаши с чахлыми отпрысками. Даже деньги иногда предлагали, но тетя Зина, женщина рабоче-крестьянского склада, не брала из принципа: помощь, мол, должна быть бескорыстной.

Словом, жизнь у Мартына была не сахар. Неудивительно, что, кроме нас, он ни с кем не водился.

— Между прочим, у президента Кеннеди была слабоумная сестра, — просветил нас Валька, оторвавшись от своих латышей.

— А отец от него тоже ушел? — в голосе Мартына звенела сталь. — Его тоже сделали нянькой? Всю жизнь мне испоганила. Если б я мог убить ее так, чтобы никто не догадался, точно бы убил. — Он снес мою ладью конем. — Шах и мат!

— Я мать свою зарезал, отца я зарубил... — проникновенно затянул Цыган.

— Сестренку-идиотку в сортире утопил... — подхватил я.

— Сижу я за решеткой и думаю о том, как дядю-часового ударить кирпичом! — закончили мы хором и дружно расхохотались.

Да, времечко было и впрямь веселое. А злополучных «Негритят» мы все равно потом посмотрели — ровно десять раз.


2004


— Идеальное убийство, — прервал мои воспоминания голос Цыгана. — Вот откуда идейка-то...

— С меня хватит убийств, — отрезал я. — У меня жене скоро рожать, и я не хочу, чтобы она носила мне передачи.

— Это хорошо, что ты заботишься о жене, — каким-то странным голосом сказал Цыган. — Молодую мамочку нужно беречь. Кто-то может ненароком столкнуть ее с крыльца, двинуть в живот... Собачий мир.

Я достал сотовый.

— Все, поговорили. Я звоню в милицию.

Он нехорошо ухмыльнулся:

— Знаешь, какое чтиво охотней всего выдают в тюремной библиотеке? Уголовный кодекс Российской Федерации. В моих словах нет состава преступления. Я просто говорю, что дерьмо случается.

Сейчас я на него кинусь. И плевать на заточку.

— С твоим багажом тебя и слушать не станут. — Телефон я, однако, убрал. От бессильной злости к горлу подкатывала тошнота.

— Тринадцать лет прошло. Давно все забыли Кровавых мальчиков, и Стрижку тоже забыли. Кроме нас с тобой и Мартына, конечно. До сих пор дрочит, небось, вспоминая об этом. Под Глорию.

— Слушай, граф Монте-Кристо, — начал я. — Если с Лелей что-то случится, я тебе знаешь что сделаю?

— Страшнее участи тюремной шлюхи? Ну рассказывай. Я весь внимание.

Он достал из-за пазухи помятую фотографию и шлепнул на стол.

— Вот он. Снято во время второй чеченской. Рисуется, как всегда.

На фото ухмыляющийся Мартын в компании еще двух бойцов позировал с автоматом на плече, всем своим видом олицетворяя пословицу «Кому война, а кому мать родна».

— Воевал он по контракту. Нашел, типа, применение своим талантам. Один из его товарищей, — костлявый палец Цыгана уперся в снимок, — стуканул командованию: дескать, рядовой Мартынов позволяет себе лишнего в отношении мирного населения, в особенности девушек. Принципиальный солдатик попался, не то что... некоторые. И почему-то именно этого принципиального солдатика вскоре нашли на окраине аула с отрезанной головой и кишками наружу. Официальная версия — чехи, но осадочек остался, и многие бойцы после этого от Мартына шарахались. Тут как раз тетю Зину хватил кондрашка, и командование не упустило случая сплавить его домой. На выручку он приобрел себе и матери халупу неподалеку отсюда. Туда-то мы сегодня с тобой и наведаемся... А двухэтажку их снесли. Деловой центр собираются строить.

Я подумал, что если призраки действительно прикованы к месту своей смерти, то бедная Стрижка будет бесплотным духом блуждать по бесконечным офисным лабиринтам, не понимая, что стало с ее домом. Придет же в голову...

Я предпринял еще одну попытку:

— У него военная подготовка. А ты просто зэк-доходяга. Он раздавит тебя как клопа.

Цыган похлопал по карману, где лежала заточка.

— А нам не страшен серый волк! Своя подготовка имеется. У нас там натурально «петушиные бои» проводились...

— Смотрю, ты прямо рвешься обратно.

— Туда-сюда-обратно, пацанам приятно. — Он поднялся из-за стола. — Ну что, погнали?

Октябрьская хмарь приятно освежила мое разгоряченное лицо. Зябко вздернув плечи, Цыган выудил из кармана побитую молью шапчонку и натянул на плешивую голову. Было в этом что-то настолько жалкое, что у меня защемило сердце.

— Где ты живешь? — спросил я.

— Мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз...

— Тринадцать лет как нету.

— Очень ты наблюдательный.

— Бомжуешь, значит?

— Иду за цыганской звездой кочевой. А что, приютить хочешь?

— Чтобы тебе легче было добраться до моей жены?

Дальше шли в молчании.

Дома закончились. Теперь наш путь лежал вдоль трассы, пролегавшей через лесополосу. Деревья дрожали на пронизывающем ветру, отпуская в последний полет пожухлые листья, которые желтыми лодочками планировали к нашим ногам. Дождь припустил сильнее.

Осень, доползем ли, долетим ли до рассвета?..

Я огляделся, убеждаясь, что нас никто не видит, и сунул руку в карман.

— Стрижка каждую ночь снится, — нарушил молчание Цыган. — Сначала тюрьма, рожи эти, мерзкий их гогот... Но она приходит и обнимает меня. И все заканчивается. Понимаешь? Она правда была святой. Единственным лучиком света в нашей поганой жизни. А мы... что же мы наделали, Господи!

Он вдруг порывисто обнял меня, уткнувшись мокрым лицом мне в щеку, и завыл — глухо, безнадежно. Растерянный, я положил руку ему на спину, чувствуя, как вздрагивают худые лопатки. В тот момент я почти готов был простить ему то, что он сделал... но не то, что он грозился сделать с моей женой.

Я представил себе Лелю. Ее вздернутый носик, забавную челку, лукавую улыбку. Как впервые увидел ее на сцене маленького театра, где она играла Полианну; как дожидался у гримерки с цветами; как она, привыкшая, что никто не воспринимает ее всерьез, краснела, принимая мои знаки внимания; как встречала меня на пороге, с визгом повисая на шее, пока беременность не сделала это невозможным; как заботливо придерживала рукой живот, когда мы занимались любовью...

— Прости, Цыган, — сказал я, упер шокер ему в шею и дал разряд.

Цыган с криком отпрянул, будто ошпаренный кот, глядя на меня с изумлением, словно не мог поверить, что я снова предал его. Потом на его губах проступила горькая усмешка.

— Ах ты гнида, — бросил он почти ласково, и в его руке внезапно оказалась заточка.

Я отпрянул, но недостаточно быстро. Узкое лезвие вспороло рукав куртки, бицепс ожгла резкая боль. Шокер упал на землю. Цыган отшвырнул его ногой и шагнул ко мне, перебрасывая заточку из руки в руку.

Взгляд мой был прикован к мелькающему лезвию, и удар кулаком застиг меня врасплох. Из глаз брызнули искры, я пошатнулся, и тут меня настигла заточка, угодив в ребро. Острая боль пронзила бок, отдавшись в подмышку. Я упал на колени, чувствуя, как струйка крови бежит под толстовкой.

Цыган небрежно сплюнул. И будто это послужило сигналом, за поворотом взревел мотор, и два яростных огня прожгли свинцовую тьму.

У Цыгана не было ни единого шанса. Он успел только развернуться навстречу машине — и тут же взлетел, вращаясь, подброшенный страшным ударом. Заточка вылетела из его руки и зазвенела по асфальту, а следом грянулся и Цыган, покатился по дороге, точно куль с тряпьем, и застыл у обочины, разметав руки и ноги.

Автомобиль, подмигнув габаритными огоньками, унесся в дождь. В ушах у меня до сих пор звучал глухой звук удара и треск костей.

Зажимая рукою кровоточащий бок, я на четвереньках подполз к Цыгану. Он мелко дрожал, запрокинув к небу лицо — кровавую маску, размываемую дождем. Холодные капли шлепались в невидящие глаза, в широко раскрытый рот. Из пробитого затылка расползалась темная лужа.

— Цыган... — выдохнул я. — Цыган?

В горле у него заклокотало. Он выгнулся всем своим изувеченным телом, взметнув руку с растопыренными пальцами. Не знаю, хотел он уцепиться за меня в свой последний миг или схватить за глотку.

Потом его тело обмякло. Осеннюю свежесть омрачила вонь опорожнившегося кишечника.

Налетевший ветер хлестнул по глазам мерзкой изморосью. Темнота подступала со всех сторон, скрадывая очертания деревьев, и в ней неожиданно снова вспыхнули огни.

Я обмер, словно кролик, ослепленный светом фар, а машина уже вырастала из мглы. Я не мог разглядеть водителя — лишь темный силуэт, склонившийся над рулем, — но прекрасно знал, кто это.

Он собирался сбить меня, снести с доски, как сносил мои шахматные фигурки.

В последний момент я шарахнулся в сторону. Автомобиль пролетел мимо, окатив меня фонтаном брызг, и развернулся, прошипев покрышками. Над заляпанными грязью номерами железным оскалом сверкала окровавленная решетка радиатора.

Распахнулась дверца. Водитель шагнул под дождь, рука в черной перчатке легла на капот. Ветер шевелил его густые темные волосы.

«Рисуется, как всегда», — прозвучал в голове голос мертвого Цыгана.

Я с трудом поднялся и сделал два шага назад.

Он не двигался с места — просто стоял и сверлил меня взглядом. Потом медленно, словно охотник, боящийся спугнуть дичь, поднял вторую руку, направив на меня сдвоенное дуло обреза. Звонко щелкнули взводимые курки.

С мгновение зияющие дыры глядели мне прямо в глаза, а потом неожиданно развернулись в сторону неподвижного Цыгана. Поймав на мгновение влажный отблеск фар, вороненые стволы с грохотом изрыгнули огонь, и голова мертвеца от бровей и выше разлетелась по асфальту склизкими брызгами вперемешку с осколками черепа.

Все так же не спеша Мартын переломил курящиеся стволы пополам, вытряхнув гильзы, загнал в гнезда новую пару патронов и вновь защелкнул.

Звук щелчка разорвал сковывавшее меня оцепенение. Я кинулся к деревьям. Первый выстрел едва не угодил мне в голову, обдав горячим ветерком ухо. Поскальзываясь в грязи, я нырнул за ближайший ствол осины, а в следующий миг в него вонзился второй заряд, брызнув фонтаном щепок. Потеряв равновесие, я взмахнул руками и кубарем покатился по склону.

Земля и небо раз десять поменялись местами, прежде чем я растянулся на дне оврага среди битых бутылок и прочего мусора.

Слякоть просачивалась сквозь одежду. Деревья тянули ко мне костлявые лапы из темноты, а где-то среди них пробирался человек, которого я некогда считал своим другом, с которым мы ходили в кино, слушали музыку и резались в шахматишки.

Сейчас я не видел в нем ни друга, ни человека. Незримая угроза, безликий ужас вроде мистера Оуэна, бестелесная пара рук в черных перчатках, как изображают убийцу в кино, чтобы до последнего не показывать его лица, — вот чем он был.

Тихий переливчатый свист долетел из темноты, складываясь в знакомый мотивчик. Та самая проклятая песня, название которой казалось сейчас издевательством.

Я-то уж точно не выживу. Останусь лежать в грязи с размозженной головой или дырой в груди, и нескончаемый дождь будет заливать мои широко раскрытые мертвые глаза.

Тошнотворная слабость разливалась по телу. Она засасывала меня, уносила куда-то. Темный силуэт возник надо мной, заслонив ветви деревьев. Бездонные дула снова уставились мне в лицо.

Я зажмурился, ожидая в последний миг своей жизни услышать оглушительный грохот и увидеть ослепительную вспышку.

Но вместо грохота обрез выплюнул издевательское «чик-чик», а вместо света пришла тьма.


1989


После прокуренной духоты видеосалона нам нестерпимо хотелось освежиться, так что мы отправились на речку. Накупавшись вволю, разлеглись на солнцепеке. Мошкара танцевала над искрящейся водной гладью, но к нам не совалась, отпугиваемая вонючим дымом сигареты, которую смолил Цыган.

— Ну и дерьмо же фильм! — нарушил молчание Валька.

С ним было трудно не согласиться. Слай, как положено, крушил гадов, вот только гадами этими оказались советские солдаты в Афганистане. У нас было такое чувство, будто герой наплевал нам в душу. Причем за наши же денежки. Валькин кузен Тоха не так давно вернулся из Афгана в цинковом макинтоше, наглухо запаянном, дабы никто не видел, что от него осталось; поговаривали, что представители «героического народа», которому был посвящен третий «Рэмбо», устроили Тохе «красный тюльпан» — содрали кожу живьем.

— В жопу Рэмбо, — заявил Цыган. — Отныне мой герой Шварц.

— А «Хищник»? — спросил я. — Он там тоже наших не мочит.

— Там это не главное, — сказал Цыган. — И вообще, там военные советники, а не простые солдаты.

Мартын сдавленно фыркнул.

— Что смешного? — спросил Валька.

— Ну и засранцы вы, ребята. — Он обнял Цыгана и Вальку за плечи. — Советники что, не люди?

— Ясненько, все засранцы, а ты д’Артаньян, — хмыкнул Цыган. — Что ж ты с засранцами якшаешься?

— А мне по душе засранцы. Что до Рэмбо, то вообще пофиг, кого он там крошит. Фильм-то крутой.

— А на Тоху тоже пофиг? — вскинулся Валька.

— А на советников? Они тоже чьи-то родственники. За что люблю вас, пацаны, так это за редкое ваше паскудство.

Мы давно привыкли к его подначкам, но сегодня Мартын явно переборщил. Валька стряхнул его руку и вскочил, сжимая кулаки:

— Иди ты знаешь куда?

Мартын взглянул на него с ленивым вызовом. Валька, щуплый, с цыплячьей шеей и узкими плечами, всегда дрался как девчонка.

— Харэ, парни, отбой, — сказал я.

Не говоря ни слова, Валька сгреб футболку и джинсы и как был, в одних плавках, потащился прочь.

— Есть такая штука, — Мартын сорвал былинку, сунул в рот и блаженно вытянулся на спине, заложив руки за голову, — естественный отбор называется. Всякое убийство справедливо, ибо выживает сильнейший. И никаких наших-ваших.

Цыган щелчком отправил в реку дымящийся бычок и спросил ласково:

— Тебе кукушечку не напекло? А то херню несешь какую-то. Дядя Фишер, значит, тоже справедливо пацанов режет?

Слухи про страшного маньяка «дядю Фишера» уже давно кочевали по необъятным просторам нашей родины.

— Конечно. — Былинка в зубах у Мартына выписывала причудливые фигуры. — А потому что нефиг ходить со всякими. Он очищает мир от идиотов. Вроде моей сестренки.

— Ты рассуждаешь как фашист, — сказал я.

— Я рассуждаю как реалист. Словечком «фашист» слабаки бросаются, их пугает естественный отбор.

— Сюда лучше посмотри, реалист, — сказал Цыган. — Вот это реальность!

Вдоль берега скользила четырехвесельная плоскодонка. На носу сидел хлыщ в белых майке и шортах, на корме — русоволосая девушка в полосатом бикини. Выплюнув травинку, Мартын звонко свистнул, а когда красавица, приставив ладонь козырьком ко лбу, посмотрела на него, послал ей воздушный поцелуй. Она с улыбкой помахала рукой в ответ и налегла на весла. Грудь под чашечками купальника так ходуном и ходила.

— Пацаны, держите меня, — простонал Цыган.

— Везет же некоторым... — вздохнул я.

Мы к «некоторым» не относились. Разве что у Мартына имелись неплохие шансы. Послушать мою маму, так он был юный Ален Делон и отбою бы не имел от девчонок, но в его жизни была только одна — его полоумная сестра.

Настроение наше вконец испортилось.

— Погнали ко мне? — предложил Мартын. — У меня пара новых пластинок есть.

Только подошли к дому, как со двора вылетела взъерошенная тетя Зина в домашнем халате и тапочках:

— Таня опять пропала! Я все кругом обегала, нигде нет!

Тут покинул нас и Цыган, бросив на прощание: «Опять двадцать пять!» Ему вовсе не улыбалось принимать участие в поисках. Я спросил:

— А как так вышло, тетя Зина?

— Я на полчасика всего задремала, с ночного дежурства... — Она обращалась к сыну, словно меня тут и не было. Не больно она нас привечала, подозревая (увы, не без оснований), что мы посмеиваемся над ее дочкой, когда она не видит. — Просыпаюсь, дверь нараспашку, а Танечки нет...

У самой глаза воспаленные, волосы — серая пакля. Жалко мне ее стало — ужас. А Мартына еще больше.

— Мам, ты только не волнуйся, — сказал он. — Найдется, куда денется. Ты иди домой, приляг, мы ее враз отыщем. — А как только мы отошли достаточно далеко, сказал мне: — Хоть бы ее дядя Фишер взял.

Следующий час мы вдвоем прочесывали улицы, заглядывали во дворы, рискуя получить люлей от куривших там пацанов, осматривали детские площадки, обходили гулкие, затхлые подъезды...

Отыскалась наша беглянка на пустыре у заброшенного барака. К дощатой стене его прилепилась здоровущая муравьиная куча. Стрижка совала туда пальцы, смотрела, как муравьи снуют по рукам, потом осторожненько сдувала обратно. Когда мы подбежали к ней, она с улыбкой сообщила:

— Смотрите, муравьишки! Я у них королева!

Мартын ударил ее. Со всей дури, в живот.

— Вот тебе муравьишки, королева драная!

Она часто-часто заморгала, разевая рот, точно выброшенная на берег рыбка. Второй удар расквасил ей нос. Стрижка отлетела и грохнулась прямо в муравейник — веточки и прочий сор так и брызнули во все стороны. Она даже зареветь не могла, только сипела с натугой.

А я стоял и смотрел, не смея вмешаться. Потому что Мартын был страшен. Когда он подошел ко мне и руку на плечо положил, я чуть не обделался.

Он сказал:

— Ее побили придурки какие-то. Ломали муравейник, а она мешала. Мы их шуганули. Усек?

И я усек, будьте покойны. В глазах у него что-то сквозило такое, чему и названия не найти. Я боялся его. Я всегда был трусом.

Стрижка уже выла в голос. И пыталась собрать раздавленный муравейник, дуреха. Уцелевшие муравьишки ее стараний не оценили, кусали за пальцы.

Мартын обнял ее и принялся утешать.

— Стрижонок, ну прости меня, дурака, — увещевал он, поглаживая ее щетинистый затылок. — Я тебе Глорию поставлю, твою любимую, только маме не говорим, ну?

— Глория хорошая! — сказала Стрижка, шмыгнув кровоточащим носом. И тоже обняла брата. Он прижал ее к себе, и все, что случилось минуту назад, показалось мне ерундой.


2004


...Снова дождь, уже не кровавый — ледяной, и лес чернеет под истекающим сыростью небом, и никогда нам не выбраться из этого леса. Валька с Цыганом тащатся рядом, оба в истлевших черных пальто. Ветки ловят нас за одежду, норовя выхлестать глаза, корни змеями выворачиваются из раскисшей земли, вьются под ногами... Они живые, эти деревья, кривят черные дупла-рты, а мои друзья — мертвецы: лица сгнили до черепов, глаза студнем застыли в глазницах, и я знаю, что, если коснусь собственного лица, пальцы нащупают голую кость и провал на месте носа...

А потом сквозь шепот мертвого дождя пробивается голос Лели.

— ...Я играю Полианну. С тринадцати лет Полианна, представляете? Это такой персонаж... Все в театре держат меня за ребенка. Ух, как это бесит! Я татушку набила во все плечо, пусть знают! Директор на меня орал, кошмар... Теперь приходится гримом замазывать.

Я лежу раздетый под стеганым одеялом, чувствуя, как раны пульсируют под бинтами. Страшно открыть глаза, страшно, что Леля окажется видением, а кошмар — явью.

— ...И одна дура у нас в театре стала меня дразнить, типа Сашка твой латентный педофил, наверное, раз за тобой таскается. Я ее так отлупила! Ничего, что я маленькая, врезать умею...

Смех. Мужской смех. Знакомый, хотя, когда я в последний раз слышал его, он звучал на октаву выше.

Нет, это все еще кошмар. Леля мило болтает с Мартыном?..

Открыл глаза. Леля сидела на краешке моей постели, и Мартын тоже был тут как тут, и его рука лежала у нее на плече. Он по-прежнему походил на Алена Делона, только уже не слишком юного. Под глазами темнели круги, словно он не спал ночами, а в волосах пробивалась ранняя седина. Да и брюшко наметилось... Ален Делон для бедных.

— Очнулся! — воскликнула Леля. — Горе ты мое! — И расплакалась.

— А с чего бы ему не очнуться? — сказал Мартын. — Я даже «скорую» вызывать не стал. Царапина.

— Не обращайте внимания, — всхлипнула Леля. — Я из-за беременности жутко плаксивая. И кушаю всякую гадость. Как только Сашка меня терпит?

— Вы прелесть, Леля. Саша, можно я ее у тебя отобью?

— Ты... убил... — прошептал я.

— Ну ладно, уж сразу «убил». Так, проучил слегка. — Его рука слегка сжала хрупкое плечико Лели. Нежно, но с явным намеком: следи за словами.

Мой взгляд обежал комнату. Желтые, пузырящиеся обои, плешивый ковер на стене, ветхая этажерка, облезлое кресло. Среди этого убожества неуместно смотрелся изящный кофейный столик, на котором стояли чашки, блюдца и пузатый заварник. А с подоконника таращила на меня осуждающие глазищи армия лысых кукол. Вспомнилась песенка из жутковатого советского мультика, который пугал меня в детстве: «Девочка уходит, кукла остается...»

Леля помогла мне сесть, сунула в руки чашку. Чай обжег рот, я закашлялся, пролив немного на майку, и сдавленно прошептал:

— Что ты здесь делаешь?

— Он нашел наш телефон в твоем мобильнике и позвонил мне. Я примчалась на первой электричке. Боялась, там прямо и рожу. Разве так можно?

— Извини, не знал, что она, гм, в интересном положении, — сказал Мартын. Не знай я, с кем имею дело, мог бы подумать, что он действительно сожалеет.

— А что мне, с ума дома сходить? Как это вообще получилось? Кто это сделал?

— Человек, убивший мою сестру, — сказал Мартын. — Наш бывший товарищ. Сашка свидетельствовал против него, и он решил отомстить. Кстати, эти куклы, — он кивнул в сторону окна, — память о ней.

— Ой, какие чудные! — Подойдя к окну, Леля взяла одну из кукол и засмеялась, когда та пропищала «ма-ма».

— И хозяйка была такая же, — усмехнулся Мартын. — Сказать по правде, она сводила меня с ума. Но я все равно любил ее.

Лжешь, подумал я, оглядывая тоскливую обстановку. Ты никогда никого не любил. Но притворялся здорово. А сейчас гниешь в этой дыре, один как перст, и скажи-ка, сволочь: оно того стоило?

Словно услышав мои мысли, Мартын со вздохом упал в кресло. Жалобно взвизгнули пружины. Когда он снова заговорил, в его голосе звучала горечь.

— Нам было по шестнадцать. Мы тогда здорово набрались. Сами понимаете, ветер в голове, гормоны играют...

Я закрыл глаза. Не хотелось слушать, как он будет лгать о том, что на самом деле произошло тем страшным летом 1991 года...


1991


Наверное, все случилось из-за того, что мы привыкли видеть в Стрижке ходячее недоразумение, мишень для шуток, но не человека, живого и чувствующего. А может, из-за коньяка. Обыкновенного коньяка, целый ящик которого подарил Валькиному папаше-хирургу кто-то из благодарных пациентов, а Мартын без труда уломал Вальку пару бутылок скоммуниздить. Или из-за нашего затянувшегося романа с Дуней Кулаковой. Или из-за электричества в воздухе. Или из-за всего сразу.

...Весь день стоит лютый, выжигающий мозги зной, а ближе к вечеру город накрывает лиловая пелена. И ни ветерка, хотя вдалеке мрачно погромыхивает. Едкий пот сочится у нас изо всех пор, белье липнет к разгоряченному телу. Коньяк не только не освежает, он разжигает жар иного толка. Все наши мысли вертятся вокруг секса и тут же бесстыдно озвучиваются.

Увы, все, что нам остается, — это похабные разговорчики. Цыган, правда, гуляет с нашей одноклассницей Ингой, но она жестоко его динамит.

Нас не смущает присутствие Стрижки, которая угрюмо сидит на диване, выдирая волосы у новой куклы. После каждой пряди кукла жалобно пищит «мама», но Стрижка неумолима. Она тоже становится взрослой. Не способная понять, что с ней происходит, она сделалась плаксивой и раздражительной.

— Короче, пацаны, мысль такая, — говорит Валька, обильно потея. — Предлагаю скинуться и... это... снять девку...

И тогда-то Мартын подает голос:

— Предлагаю бюджетный вариант: моя сестренка. У нее давно уже зудит.

— Э, да ты, вашбродь, нарезался! — говорю я, хотя «вашбродь» только пару раз пригубил и в сравнении с нами — как стеклышко.

— Нет, правда, — улыбается Мартын. — Она аж трется.

— В смысле, трется? — спрашивает Валька.

— В том самом. Задерет платье и трется о подлокотники. Как собачка об ногу. Святая Стрижка! Мама уже и обниматься ей не дает. От греха подальше.

Мы покатываемся со смеху. За окном подмигивает зарница, свет в комнате тоже мигает. Воздух насыщен электричеством и вожделением.

— Не, чувак, — подает голос Цыган. Он сидит без рубашки, поджарое тело лоснится от пота. — Это ваши дела, семейные. Помоги сестренке сам.

— Мамке своей помоги, — парирует Мартын. — А то я могу.

— Ну попробуй. Мой батя тебе живо помогалку отстрелит.

Теперь мы уже просто корчимся от хохота. Потом Валька предлагает:

— Давайте лучше подыщем Стрижке молодого интересного дебила. Вроде Цыгана.

— Зачем «вроде», когда есть настоящий? — вставляю я.

Цыган прикол оценивает. От крепкого леща я чуть не влетаю лбом в черно-белый телик Мартыновых.

— Лови момент, Цыганище, — говорит Валька. — Стрижка добрая, не то что твоя динамо-машина.

Разговор этот нравится мне все меньше. Скорей бы хлынул дождь и остудил нашу горячку...

— Фу, — кривится Цыган, глотнув из бутылки. — Не, пацаны, вам лечиться надо.

— Я те дам «фу», — театрально обижается Мартын. — Она пусть дура, но красивая. Ты красивая, Стрижка?

— Я красивая, — отзывается она, продолжая терзать злосчастную куклу.

— Она не красивая, — говорю я. — Она Стрижка.

Стрижка вдруг бросает куклу и поворачивается к нам.

— Я красивая! — Ее губы дрожат, в глазах слезы. А правда ведь красивая, думаю я. Вылитая Ния из фильма «Через тернии к звездам». Тонкие черты лица, чистая кожа и эти большие печальные глазищи...

— Сними платье, сестренка, — нежно говорит Мартын. — Покажи этим мудакам, какая ты.

— Охренел совсем? — шипит Цыган.

Но она, заведя руки за спину, уже расстегивает пуговки линялого платьица и стаскивает его через голову. Трусов на ней нет. Затаив дыхание, мы созерцаем острые грудки с торчащими сосками, чашечку пупка и кустик волос внизу, а под ним... Нам не раз случалось видеть ее голой, но тогда она еще не начала превращаться из девочки в женщину. И слова Мартына о том, что она «трется», тоже свою роль играют. Цыган судорожно сглатывает и облизывает губы. Глаза у них с Валькой блестят, да и у меня, наверное. Один Мартын сохраняет хладнокровие.

— А теперь... — Он нажимает кнопку «Ригонды». — Три-два-один!

Звучит фортепианный аккорд, и сильный голос Глории Гейнор заполняет комнату, кипя обжигающей дерзостью. И хотя поет Глория отнюдь не о сексе, наши распаленные алкоголем умы и тела отзываются на ее страстный вызов. А Стрижка поднимает тонкие, гибкие руки над головой и начинает танцевать. Ее бедра выписывают восьмерки, в глазах бесенята, а на губах играет загадочная улыбка — и этот контраст между наивностью и бесстыдством распаляет еще сильней. Наши взгляды прикованы к ее дергающемуся лобку. Мы не видим в ней сестру нашего друга, нам плевать, что она не в себе, перед нами девчонка — голая девчонка! — только это сейчас имеет значение.

Не помню, кто из нас первым начал ее лапать, да и какая разница? Вскоре мы набросились на нее втроем. Если бы она сразу закричала, может, это бы отрезвило нас; но она только хихикает и лезет обниматься, прижимаясь гладким горячим телом...

Только когда Цыган валит Стрижку на пол, мусоля губами ее лицо, я понимаю, что происходит. Она уже не смеется, а испуганно хнычет, пытаясь его оттолкнуть. Одной рукой он приспускает штаны вместе с плавками. От сознания того, что сейчас произойдет, на меня накатывает такая волна дурноты, что я почти теряю сознание, но тонкий, мучительный крик возвращает меня к реальности. Ужасной, невообразимой реальности. Стрижка орет в голос, пытаясь перекричать Глорию.

Я бросаюсь к ним, потому что так неправильно, потому что мои друзья не могут так поступать, потому что не должна дурочка, никому на свете не причинившая зла, кричать, словно зверек в капкане. Смуглая задница Цыгана ритмично дергается между ее раскинутых ног. Я хватаю его за скользкую от пота шею, но тут дохляк Валька так заряжает мне кулаком в скулу, что из глаз вместе с искрами выплескиваются жгучие слезы. Отлетев, я опрокидываю «Ригонду», Глория, взвыв ошпаренной кошкой, затыкается на полуслове, но Стрижка продолжает кричать.

— С-сука, руки ей держи! — Слышится звонкая оплеуха, крики Стрижки переходят в жалобный скулеж.

Я падаю на колени, упершись рукой в прохладный ворс ковра. Краем глаза вижу, как Мартын спокойно обходит извивающиеся тела, направляясь к двери. Выпростав руку, Стрижка пытается поймать его за штанину в надежде, что старший брат, как всегда, придет ей на выручку. Но Мартын уклоняется и исчезает в коридоре.

Это сон, просто кошмарный сон.

Я хочу помочь Стрижке, должен помочь, обязательно помогу, как только комната перестанет вращаться, как только пройдет одуряющая тошнота. А тем временем Цыган запрокидывает перекошенное лицо и с ревом изливается в Стрижку, стискивая побелевшими пальцами ее маленькие грудки. Отваливается, тяжело дыша... уступая место Вальке. Тот переворачивает ее на живот, чтобы не видеть искаженного мукой лица. И снова крики, больше не заглушаемые музыкой, сопение, стоны и эти ритмичные, сырые шлепки...

Когда все закончено, Валька с Цыганом, не потрудившись даже натянуть штаны, раскидываются на ковре. У Цыгана расцарапана щека. Стрижка свернулась калачиком, подтянув коленки к груди, бедра измазаны кровью и спермой. Она тянет на одной тонкой надрывной ноте — «у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!» — и страдальческий ее голос вонзается мне в сердце тупой иглой.

Стыдно сказать, но мне не столько жаль ее, сколько хочется, чтобы она наконец заткнулась...


2004


— Это неправда, — еле слышно проговорила Леля. — Саша не мог просто стоять и смотреть. Он не такой.

— Он не совсем стоял. — Кривая усмешка пересекла лицо Мартына, расколов маску радушного хозяина. — Скорей уж ползал. Он не помешал им насиловать мою сестру, как не мешал мне ее колотить. Видишь ли, милая Полианна, — он поднялся во весь рост и шагнул к ней, сжимая и разжимая пальцы, — я с самого начала подмечал все слабости моих так называемых друзей. Годами исчислял их, взвешивал и нашел очень легкими.

— Не понимаю... — Леля прижимала куклу к груди, словно ища в ней защиты. — Что здесь происходит?

Мартын засмеялся — жутким, лающим смехом.

— Газеты называли нас Кровавыми мальчиками, — сказал он. — Но никто не знал правды. Никто не знал, кто был самым кровавым мальчиком из всех.

— Цыган! Это был Цыган! А Валька ему помогал! — Выпутавшись из одеяла, я спустил ноги на пол. Комната тут же закружилась перед глазами, бок дернуло тупой болью. Я тоже ничего не понимал. Не понимал, зачем Мартын оставил меня в живых, зачем вызвал сюда Лелю, зачем вдруг решил рассказать ей правду. Знал только, что этого ни в коем случае допустить нельзя.

Потому что после такой правды не оставляют в живых.


1991


Когда Мартын возвращается, пряча руку за спиной, я поначалу думаю, что он принес Стрижке что-нибудь в утешение. Ее надо успокоить, прежде чем мы подмоем ее, оденем и постараемся забыть обо всем, что произошло. Она и впрямь забудет через час, самое большее — два. Она никогда не поймет всю гнусность того, что мы... что мои друзья... с ней сделали. А вот нам придется как-то жить с этим.

Всхлипывая, она ползет к Мартыну на четвереньках, с трудом поднимается на ноги, кривя рот в рыданиях. По бедру сползает кровавая струйка. Стрижка вытирает ее рукой и показывает брату испачканную ладонь:

— Мне больно...

Только теперь Цыган с Валькой, осознав, что натворили, пытаются натянуть штаны.

И только когда молоток рассекает воздух и врезается в круглую Стрижкину голову, я понимаю: то, о чем я думал, было далеко не худшим вариантом.

Ее глаза распахиваются в изумлении, руки взвиваются над головой. Стрижка издает сдавленный возглас. Кровь ручьем хлещет из пробитой головы. Следующий удар разбивает нижнюю челюсть. Стрижка давится собственным криком и осколками зубов. Теперь орем мы трое, а встревоженные криками соседи уже барабанят в дверь.

Самое страшное в тот момент — лицо Мартына. На нем ни малейшей злобы: никогда в жизни я не видел столь прекрасного, столь одухотворенного лица. Это лицо человека, выполняющего свое призвание, лицо художника, создающего свой шедевр, лицо настоящего Мартына, которого мы никогда не знали.

Острый конец молотка вонзается Стрижке между ключицей и шеей, сдирая кожу и обнажив поблескивающее месиво мышц. Кровь выплескивается из раны толчками. Стрижка, хрипя, оседает на пол.

Мартын добивает ее остервенелыми ударами по лицу, по груди, по плечам, на глазах ее лысых нелепых кукол, на наших глазах. Темные брызги летят во все стороны, а глухой стук сменяется влажным чавканьем. Тело Стрижки содрогается с каждым ударом, лицо разбито вдребезги, нос раздроблен, один глаз вытек, рот зияет кровавой дырой. Теперь никто не назвал бы ее красивой.

Цыган с Валькой налетают на Мартына с кулаками, пытаясь выдрать из его рук молоток. Их пальцы скользят по липкой рукояти, Мартын с рычанием рвется из рук, а дверь в прихожей содрогается под кулаками соседей. Едва Цыгану удается завладеть молотком, как Мартын разражается жутким звериным воем.

— Заткнись! — орет Цыган, потрясая окровавленным молотком. — Заткнись, тварь, псих ненормальный, заткнись!

Напоенный влагой ветер врывается в окно, взметнув к потолку тюлевые занавески, разгоняя сырой запах бойни. Гром довольно рокочет, словно некое божество получило свою кровавую жертву и теперь готово наградить дождем измученный зноем мир.

Высадив хлипкую дверь, соседи наконец врываются в квартиру, чтобы увидеть меня, забившегося в угол, Цыгана с орудием убийства в руке, залитый кровью ковер и обезображенное нечто, еще несколько минут назад бывшее нашей Таней. И дядя Володя, здоровенный «афганец» из квартиры напротив, хуком справа сносит Цыгана с ног. Взвизгнув, Валька кидается к окну, но дядя Володя ловит его за волосы.

— Вы... сукины дети! — ревет он. — Что вы натворили?..

Тоненько подвывая, Мартын сжимает в объятиях обезображенное тело сестры.

Ален Делон мог бы поучиться у него актерскому мастерству.

А за окном свинцовое небо прорывается благодатным дождем.


2004


— Хватит, — сказал я. — Это было давно, Мартын.

— А я все помню как сейчас! — Он шутливо погрозил мне пальцем. — И что потом было. Как ты вдруг возомнил себя благородным мстителем...

— Прости! — крикнул я и, вцепившись в спинку кровати, начал подниматься на ноги. — Прости за все. Позволь нам уйти.

— Куда ж вы пойдете? На улице дождь, ты на ногах не стоишь, а Полианна того гляди родит. Можно, конечно, вызвать такси, но телефона у меня нет, а с твоим случилась беда, — он виновато развел руками, — я его утопил в сортире. Ей-богу, совершенно нечаянно!

Леля смотрела на нас, теребя куклу, как никогда похожая на маленькую девочку. Кукла вдруг снова сказала «мама», и Леля, вздрогнув, выронила ее.

Покачиваясь на ватных ногах, я лихорадочно озирался, ища хоть какое-то оружие. Задачу отнюдь не облегчало то, что перед глазами у меня по-прежнему все плыло.

— Ну вот что, — промолвил Мартын. — Помоги мне решить одну проблему в подвале, и я сам подброшу вас до станции. Обещаю.

— В подвале? — со страхом переспросил я. — Что в подвале?

— Сказал же: проблема. А Полианна пусть пока подождет здесь.

— Пожалуйста, перестаньте называть меня Полианной, — попросила Леля. — И вообще, я пойду с вами.

— То, что ты там увидишь, может очень плохо сказаться на твоем здоровье, Полианна, — спокойно ответил Мартын. — Твоем и твоего ребенка. Это между нами, мальчиками. Кровавыми мальчиками.

Он протянул мне руку.


1991


Ни у кого не возникло ни малейших сомнений, что Мартын не мог жестоко убить сестру, о которой всю жизнь заботился. Такое могли совершить только те, чья сперма была найдена на ее изуродованном теле.

Следователь хлестал меня по щекам, требуя, чтобы я прекратил «валить с больной головы на здоровую». Небось Цыгана с Валькой обрабатывал кулаками. Я не осуждаю его. Сыщик старой советской закалки, прямой и честный, он не мог принять нашу версию событий. Это значило бы крах всего, во что он привык верить.

— Ты же неплохой парень! — кричал он, подкрепляя свои слова очередной затрещиной. — Ты ничего не делал, Мартынов это подтверждает. Говорит, ты просто боишься этих скотов. Так будь, наконец, мужиком. Иначе это знаешь как называется? Со-у-час-ти-е!

В конце концов он прихлопнул меня газеткой. Той самой, с «кровавыми мальчиками». В ней очередная «совесть нации» доказывала, что наше преступление — «закономерный результат годами насаждавшихся безбожия и пренебрежения к человеческой жизни во имя химеры светлого коммунистического будущего», перемежая все цитатами из Достоевского. Заканчивалась статья словами: «Видимо, эти кровавые мальчики и есть обещанное нам светлое будущее». Такое уж время было — добивать издыхающий строй не брезговали ничем.

— Бред, конечно, — промолвил следователь. — Но погоняло звучит. — Положив руку мне на плечо, доверительно заглянул в глаза: — Как считаешь, подходит оно тебе?

Я решил, что не подходит. Я не хотел, чтобы моего отца уволили с работы, как Валькиного, чтобы нам били окна, как семье Цыгана, чтобы соседки шипели моей матери вслед.

Рассказывая на суде, как Мартын защищал сестру от насилия, я пытался углядеть на его лице хотя бы промельк раскаяния. Но видел лишь показной гнев и лживую скорбь. Когда я закончил давать показания, уголок его рта дрогнул в едва заметной усмешке.

Валька зарыдал в голос, а Цыган вскочил, крича, что убьет меня. Мать Мартына смотрела на них тяжелым, потухшим взглядом. И когда суд вынес решение — по десять лет лишения свободы, максимальный срок для нашего возраста, — у меня было чувство, что это и мне приговор.

Моя семья перебралась на другой конец города. Доучиваться мне позволили на дому. Родители не могли выносить косых взглядов, а я не мог видеть Мартына.

И ад следовал за ним.

Охрана обнаружила Вальку на рассвете — тщедушное тело, почерневшее от побоев, скорчилось под нарами в луже свернувшейся крови.

Несколькими днями позже отец Цыгана сел на диван, вставил в рот двустволку и снес себе затылок, прибавив к узору на ковре собственные мозги. Должно быть, Валькина участь напомнила ему о том, что прямо сейчас происходило с его собственным сыном.

Следующим чуть было не стал я. Однажды лег в горячую ванну, прихватив старую отцовскую бритву. Но пустить в ход не смог. Трус — он и в Африке трус.

Наутро я наведался на пустырь, где Стрижка играла с муравейником. Сам не знаю, зачем.

Она была бы рада увидеть, что ее муравьишки отгрохали хоромы больше прежних. Глядя на этот неказистый дворец из веточек и трухи, я понял, что даже Мартыну не под силу разрушить все.

— Я буду жить, — прошептал я, склонившись над муравейником.

Его обитатели не обращали на меня внимания, поглощенные своими заботами.

Я выследил Мартына, когда он провожал из школы Ингу, девушку Цыгана. С ним она не была динамо-машиной. Наблюдая из-за кустов, как они обжимаются на крылечке, я до боли в руке стискивал обрезок трубы.

Она скрылась в подъезде, и я напал на Мартына.

Я его славно отделал. Он не кричал, только шипел от боли, корчась в пыли. Но когда я в очередной раз замахнулся, он сплюнул кровью и сказал спокойно:

— Ну давай. Цыгану одиноко без Вальки возле параши.

В тот момент я мог проломить ему башку. Но слова о Вальке попали в самую точку.

— Живи, — сказал я. — Можешь теперь убить меня. Покажи всем, кто ты есть на самом деле, мразь. Мне уже все равно.

Его разбитые губы растянулись в улыбке:

— А ведь это пат! В кои-то веки ты поставил мне пат! Только учти, Сашка: я всегда беру реванш.


2004


Деревянные ступеньки стонали под нашими ногами, когда мы спускались в подвал. В босые пятки мне впивались занозы, но я не обращал внимания. Меня охватила тупая апатия, как бывает у животных, угодивших в когти к хищнику.

Внизу царил полумрак. Огонь, пляшущий в окошке огромной печи в углу, разгонял темноту дрожащими отсветами. Но и этого хватало, чтобы разглядеть дубовую колоду, всю в темных потеках, на которой лежало кровавым комом то, что осталось от головы Цыгана, скаля щербатый рот; нож, воткнутый рядом, — длинный, тяжелый боевой нож, способный одним хорошим ударом перебить кость; голый торс, покрытый синюшным узором безобразных наколок, и откромсанные конечности; и, наконец, женщину в инвалидном кресле, чье лицо больше всего напоминало мумию из подвала Нормана Бейтса. Глаза ее тускло блестели, как бутылочное стекло в прогоревшем костре, седая голова, обтянутая пергаментной кожей, мелко тряслась на тощей шее. На вялых губах пузырилась слюна. Костлявые руки, похожие на птичьи лапы, покоились на коленях.

— Тетя Зина... — прошептал я. Было трудно узнать ее в этом жалком полутрупе.

— Аыыы! — промычала она. Иссохшее тело задергалось в кресле, водянистые глаза вращались. — Уыйа! Уыйа!

— Да, мама. — Отсветы огня дрожали на лице Мартына. — Убийца. — Он подошел к матери и погладил ее по макушке. Она втягивала голову в плечи, пытаясь избежать его прикосновений. — А ведь я кончил, когда лупил Танюху молотком. Чудо, что никто не заметил пятна на брюках.

— Замолчи, — сказал я. — Ты просто больной.

Он вытащил из кармана перчатки, не спеша натянул. Потом взялся за рукоять ножа. Сталь выскочила из дерева со звуком «пиньг!»

— Я зверь. Отведал крови и не могу насытиться. Когда я убивал сестренку... — Слово «сестренка» он произнес с искренней теплотой. — ...Это был пик всей моей жизни. Я скучаю по ней. Мне хотелось бы повторить.

Старуха взвыла раненым зверем. Разум, увы, не покинул ее, застряв в беспомощном теле. Я представил, как она целыми днями сидит в темноте, вынужденная слушать эти откровения, и меня охватила ярость.

— Хватит! — рявкнул я. — Прекрати над ней изгаляться!

— Так избавь ее от страданий. — Он протянул мне нож. — Покажи, на что ты готов ради своей Полианны.

Наверное, я внутренне ожидал чего-то подобного. Он не заманил бы Лелю, если б не хотел заставить меня сделать что-то ужасное, на что я никогда не пошел бы даже ради спасения собственной шкуры. И все же от его слов, от спокойствия, с каким они были произнесены, меня бросило в дрожь.

— Отрежь ей голову, и можете ехать домой, — продолжал он. — Ты не сможешь заявить на меня, а я на тебя. Пат, но уже на моих условиях.

Трусливый голосок у меня в голове уверял, что старуха примет смерть как милость. И потом, шептал этот подленький голосишко, разве не она во всем виновата? Разве стал бы ее сын зверем, если бы она не лишила его детства, повесив обузу ему на шею? Она уже не человек, а обломок человека; а Леля — живая, с моим ребенком под сердцем. Есть ведь такая штука, естественный отбор называется...

— Хорошо, избавлю, — сказал я, взяв нож. И направил его в грудь Мартына.

Лезвие вонзилось в воздух, а его кулак — мне под дых. Скорчившись, я рухнул на колени. Оброненный нож жалобно звякнул о бетонный пол.

— К этому душа лежать должна, — наставительно произнес Мартын. — Иначе ни черта не выйдет.

У меня еще как лежала. Я рванулся к ножу, тускло поблескивавшему на полу, но тут же получил удар ногой в раненый бок, и мир превратился в море боли.

Подобрав нож, Мартын отступил к коляске и развернул тетю Зину ко мне лицом. Она смотрела на меня слезящимися глазами, полными ужаса.

— Смотри и учись, — сказал он и всадил нож в шею матери.

Глаза старухи вылезли из орбит, кровь хлестнула тугой струей. Дрожащий пузырь вздулся на губах и лопнул, оросив щеки рубиновыми капельками. Мартын полоснул ножом, рассекая гортань и трахею. Кровь хлынула из ее носа и рта, заливая платье. Тетя Зина несколько раз содрогнулась и замерла, уронив голову на грудь.

Я кричал. Орал, визжал, корчась на полу, как раздавленное насекомое, срывая голос, словно криком мог разогнать тьму, готовую поглотить мой рассудок. Мартын резкими, отработанными движениями рассек мышцы и позвонки и поднял голову за седые волосы, словно кровоточащий трофей.

— Этому я научился в Чечне, — сказал он. — Хочешь знать, сколько у меня на счету? Скольких ты убил, когда поддержал меня на суде?

Меня захлестнуло слепое бешенство. Одна мысль билась в голове — растерзать, уничтожить эту тварь любой ценой!

Превозмогая боль, я начал вставать, но Мартын толкнул мне навстречу коляску с обезглавленным телом. Она ударила меня по коленям и сбила с ног. Труп рухнул сверху, обняв меня вялыми руками, заливая кровью, толчками бьющей из обрубка шеи. Задыхаясь, я пытался скинуть его...

Мартын открыл заслонку печи. Из ее раскаленной пасти гулко рвануло жаром, кирпичные стены проступили из темноты.

Он швырнул голову в печь.

Пламя встрепенулось, принимая подношение, заполняя подвал смрадом горящей плоти. Огромная тень Мартына металась по стене. Сквозь слезы, застившие взгляд, я видел, как огонь охватил спутанную паутину волос, как лопнули глаза, выплеснувшись на щеки шипящими сгустками. Заслонка захлопнулась с громовым лязгом, навсегда отсекая тетю Зину от мира живых.

А Мартын уже приближался ко мне, весь в крови — ухмыляющийся дьявол с окровавленным ножом в руке.

Круглый белый заварник ядром просвистел в воздухе и разлетелся о его голову, разметав во все стороны брызги кипятка. Взвыв, Мартын упал на одно колено. Из-под его волос потекла кровь.

— Саша, беги! — кричала Леля. Она стояла на лестнице, цепляясь за перила, — смешная маленькая фигурка, неуместная в этом кровавом кошмаре.

Я столкнул с себя тело. Оно повалилось Мартыну под ноги, и тот растянулся на полу, по-волчьи лязгнув зубами. Клинок чиркнул по бетону, высекая фонтанчик искр, а я, вскочив, кинулся к лестнице, к Леле... Три ступеньки оставалось, когда сильные пальцы вцепились мне в лодыжку и потащили назад. Пересчитывая лбом ступени, я услышал визг Лели. В голове сверкнуло, а потом меня снова поглотила темнота.

В этой темноте ждала меня Стрижка, совершенно нагая, как в день своей смерти, испускающая серебристое свечение. Вокруг нее сновала армия муравьишек. Она с улыбкой раскрыла мне объятия и сказала весело:

— Ничего не бойся, мальчик!


1992


Ранней весной, незадолго до переезда, я пришел на кладбище. Сгребавший снег лохматый студент в косухе охотно объяснил, как найти могилу Тани Мартыновой.

— Эх, чудо была девчонка, — вздохнул он. — Гадов бы этих своими руками...

— Ты ее знал? — удивился я.

— Ну как знал... — Опершись на лопату, парень сунул в рот сигаретку, щелкнул зажигалкой. — Меня пару лет назад кошмары замордовали, б-р-р... В штаны дул конкретно. Перезубрил. Ты ж поступаешь, да? Считай, предупрежден. Думал я академку взять и прилечь в больничку. А хозяйка, у которой я квартиру снимал, говорит: сходи к Мартыновым. Пошел. Таня мне сразу понравилась, хотя куклы эти ее, конечно... Глаза у нее такие были, знаешь, не пустые, как у дебилки, а, наоборот, будто она шарит там, где мы ни бум-бум. Она сказала: «Ничего не бойся, мальчик». Мальчик! И вот как-то сразу я понял, что ничего не должен бояться на свете. А она меня обняла, крепко-крепко. И знаешь, как отрезало. Дрянь всякая больше не снится.

Я молчал, пряча руки в карманы джинсов, чтобы он не заметил, как они дрожат.

— Брательник у нее странный какой-то, — добавил студент. Сизый дымок его сигареты вился в холодном воздухе. — Я за посетителями приглядываю, так, знаешь, от нефиг делать. Он сюда постоянно ходит. А только улыбочка у него, когда на могилку смотрит, ой нехорошая. Не иначе те гады ему здорово удружили.

— А ты не думал, что это его рук дело? — выпалил я. — Что те насиловали, а он убивал?

Студент посмотрел на меня круглыми глазами:

— Так его бы по отпечаткам!..

— А они были. Он же гвозди этим молотком заколачивал.

— А тот, третий пацан, который его слова подтвердил?

— Третий пацан струсил, — сказал я. — Побоялся за себя и свою семью. Многие хотели... своими руками.

— Твою же... Ты тот третий, да?

— Он самый.

Он смотрел на меня, как на говно.

— Как же ты можешь с этим жить?

— А кто сказал, что я живу? — ответил я и зашагал вдоль могил.

Серые лица усопших равнодушно провожали меня взглядами с гранитных надгробий. Глядя на них, я вдруг с пронзительной ясностью вспомнил день, когда впервые узнал, что однажды умру. Было мне четыре года. Со мной случилась настоящая истерика, мама еле смогла меня успокоить. Впрочем, детям смерть все равно кажется чем-то пугающим, но сказочным. Детство кончается, когда принимаешь ее как факт.

Могила не была огорожена: просто земляной холмик с грубо отесанным крестом в окружении увядших цветов. В ветвях надрывалась ворона, но некому было откликнуться на ее тоскливый зов.

Мне хотелось завыть. Упасть на стылую землю, где тлели Стрижкины косточки. Запустить в нее пальцы. Врасти в нее.

Не будет больше муравьишек. Не будет досадных приключений, объятий и дурацких танцев под музыку. Остался только этот клочок земли да трухлявый крест. И под убогим этим крестом, вместе с юродивой девчонкой, погребено было наше прошлое, наши радости и чаяния, наша детская вера в окружающий мир.

— Прости меня, Таня, — прошептал я. — Обещаю, что никогда больше не буду трусом.


2004


Но я был и остался трусом, а теперь очутился в аду. Смотрел на останки, сваленные у стены, словно дрова, на веревку с петлей, поджидавшую меня, как героиню «Десяти негритят», на печь, в которой утробно гудело пламя, превращая в золу человеческую плоть. Печь тоже ждала. И ждал дьявол с обожженным, окровавленным лицом и ножом в руке, зажимая рот моей жене.

Леля ежилась в инвалидном кресле, дрожа всем телом.

— Если будешь тянуть, я вспорю ей живот, — сказал Мартын. — Как боженька завещал: богу — богово, а Полианне — кесарево. Она еще успеет увидеть, как ваш ребенок превращается в золу.

Леля жалобно замычала. В ее карих глазах над затянутой в перчатку рукой плескался ужас.

— Ты все равно убьешь нас, — сказал я.

— Ясен пень. — Он поднес нож к ее глазу. Она зажмурилась. — Залезай.

Он не оставит свидетельницу, это я понимал. Но и видеть, как он вонзит в нее нож, не мог. А потому влез на колоду и дрожащими руками взялся за петлю.

Острие ножа коснулось Лелиного века.

Я накинул петлю на голову. Ноги подкашивались, колода угрожающе зашаталась.

— Затяни вот так. — Мартын покрутил головой. Я последовал указанию. Петля мягко обжала шею. Пока еще мягко.

— Мы же были друзьями! — Не знаю, зачем я это сказал. Слепая надежда, порожденная отчаянием.

— Не надо ля-ля, — улыбнулся Мартын. — Вы бы первые меня сдали, и тогда не Цыгана с Валькой, а меня жарили бы в пердак.

Он отпустил Лелю. Она со всхлипом втянула в себя воздух.

— Хочешь, чтобы твой муж жил? — Леля горячо закивала. — Вставай.

Она попыталась, но ноги не слушались ее. Мартын рывком вздернул ее на ноги и толкнул ко мне.

— Ты действительно его любишь?

— Да... — прошептала она одними губами.

— Не слышу?

— Люблю! Люблю! — закричала Леля. — Умоляю, не надо!

— Любовь, как говорится, зла. — Он пощекотал ей ножом пупок. Леля жалобно пискнула. — Кто там, мальчик или девочка?

— Девочка! — Внезапно Леля схватила его за руку, положила себе на живот и улыбнулась сквозь слезы: — Чувствуете? Ножками толкается. Мы очень хотим жить.

Мартын вытаращился на нее. И расхохотался. Леля захохотала тоже, срываясь на рыдания.

Хорошая попытка, подумал я. Только таких не разжалобишь. Такие давят людей как муравьишек.

— Твоей девочке нужен отец, верно? — Глаза Мартына сияли. — Я рос без отца, и посмотри, что получилось. Не хочешь, чтобы твой ребенок стал такой же дрянью?

— Нет... ой, простите! — Леля испуганно зажала рот ладошкой.

— Ты хочешь быть поддержкой и опорой для своего мужа?

— Да! Да!

— Как хочешь, — улыбнулся он. И ногой вытолкнул из-под меня колоду.

Веревка врезалась в горло, отсекая кислород, язык перекрыл гортань. Я услышал собственный хрип, перед глазами поплыли огненные круги, в голове загрохотали невидимые барабаны.

Потом петля ослабла. Сладкий, чудесный воздух ворвался в горящие легкие. Кто-то со стоном толкал меня вверх. Я пытался ухватиться за петлю, но руки будто налились свинцом. Постепенно проступили очертания комнаты, и я снова увидел Мартына. Он наблюдал за Лелей, которая, обхватив меня за пояс, ценой неимоверных усилий не давала мне повиснуть в петле.

— Пожалуйста! — простонала она. — Помогите... Мне нельзя... я потеряю ребенка...

— Ты не смотрела фильм «Однажды на Диком Западе»? — небрежно осведомился он. — Нет? Вот такое кино! Если выживешь — обязательно посмотри.

Отчаяние придало мне неожиданные силы. Обеими руками я сумел вцепиться в петлю и начал вытаскивать голову.

— А вот этого не надо, — покачал головою Мартын.

— Леля!.. — просипел я, дергая головой. — Тяни меня вниз! Повисни на мне!

— Нет! — Он рванулся к нам, но было уже поздно. Леля, моя умница, обхватила меня покрепче и оттолкнулась ногами от пола.

Веревка сдавила мне череп. Если бы я не держался за нее руками, мне бы наверняка оторвало голову. Но в итоге случилось то, что и должно было случиться. Не выдержав веса сразу двух тел — трех, считая ребенка! — крюк со звоном выскочил из потолка. Мы обрушились на пол в облаке известковой пыли.

Я пытался содрать с головы петлю, но одеревенелые руки не слушались.

Верхняя губа Мартына вздернулась в волчьем оскале. Он налетел на Лелю и стал остервенело пинать в грудь, в бок, в живот... Она кричала, подтягивая колени к животу в тщетной попытке защитить ребенка.

Судорожно хрипя, я полз к ним, понимая, что уже опоздал, что не смогу спасти ее, как не смог спасти Стрижку.

Удар ногой угодил мне в челюсть. В голове будто бомба взорвалась. Я опрокинулся на спину, а Мартын оседлал меня и, схватив за волосы, поднес нож к горлу.

— Ну что, — выдохнул он, — теперь тебе не все равно?

Позади него скулила на полу Леля.

Я рванулся, но его пальцы были словно из железа отлиты. Холодное лезвие взрезало мою кожу.

— Раз, — сказал он.

Леля с трудом вставала. Ее лицо было искажено болью, но она поднималась, поднималась!

— Два...

На счет «три» я плюнул ему в лицо собственными зубами. Разбитый рот отозвался ледяной болью, но ничто в жизни не доставляло мне большего удовольствия. Вскрикнув, Мартын отпрянул. И тогда Леля врезала ему по физиономии кулаком, из которого выглядывал винт потолочного крюка.

Витой болт пробил левый глаз Мартына. От его вопля, казалось, содрогнулись стены подвала. Его кулак достал Лелю в живот, и она отлетела, выдернув болт с отвратительным чмоканьем.

Но главное — Мартын выронил нож. Это была первая его ошибка, и она же стала последней. Когда он снова повернулся ко мне, зажимая рукой истекающую кровавой слизью глазницу, я встретил его ножом.

За Лелю! За Стрижку! За тетю Зину! За Цыгана с Валькой! За всех и за каждого!

Я бил в правую часть живота, стараясь попасть в печень, чувствуя, как бежит по руке горячая кровь. Мартын перехватил мое запястье, но от крови оно стало скользким, и я высвободился, раскроив ему пальцы до кости вместе с перчаткой. Тогда он вцепился мне в глотку другой рукой, и перед моими глазами опять заплясали огненные мухи...

— Мразь! — прорычала Леля зверенышем и, обхватив Мартына за плечи, несколько раз воткнула винт ему в горло. С хрипом он рухнул вперед, насадившись грудью на нож. Кровь выплеснулась у него изо рта, окропив мне лицо.

Леля повалилась на колени, судорожно всхлипывая.

Мартын придавил меня мертвым грузом. Его голова лежала у меня на груди, пропитывая кровью майку. В уцелевшем глазу застыло почти детское удивление.

Должно быть, он в какой-то момент уверовал в свою неуязвимость. Возомнил, будто страдать и истекать кровью могут все, кроме него.

— Шах и мат, — просипел я.


2019


«Николай Юрьевич Мартынов (14 апреля 1975–19 октября 2004) — советский и российский серийный убийца. Первое преступление совершил в возрасте 16 лет, жертвой стала его 14-летняя сестра Татьяна, страдавшая отставанием в развитии. Перед убийством он подбил своих приятелей изнасиловать беспомощную девочку, что позволило ему свалить все на них...»


Так начинается статья о Мартыне в «Википедии» — и так заканчивается история Кровавых мальчиков. Я остался последний. Мальчик, который выжил.

После больницы мне предстояло судебное разбирательство. Прокурор требовал вкатить мне пять лет за «недопустимое превышение самообороны», упирая на то, что я не испытываю ни малейшего раскаянья. Столько и дали — условно.

Должно быть, некоторые служители закона считают, что миру не обойтись без таких, как Мартын. Или даже чувствуют глубокое внутреннее родство с ними.

Хотя в одном он прав. Раскаиваюсь я лишь в том, что не сделал этого раньше. Не потому, что мы едва не стали последними жертвами Мартына (кстати, точное их число не установлено до сих пор), не потому, что наша дочь выжила лишь чудом, а Леля больше не сможет иметь детей. Просто таких, как он, не должно быть на свете.

Кошмары до сих пор мучают меня, хотя с той октябрьской ночи прошло уже пятнадцать лет. В следующем году наша Таня заканчивает школу.

Та, в честь кого мы ее назвали, до сих пор является мне по ночам, когда я задыхаюсь во сне от ужаса. Муравьишки, великие труженики, всюду сопровождают свою королеву, неистребимые в своем извечном, упорном стремлении к жизни.

Стрижка обнимает меня крепко-крепко и шепчет: «Ничего не бойся, мальчик».

И кошмары отступают.



Выбрать рассказ для чтения

49000 бесплатных электронных книг