Анна Калинкина

Хозяин


Старые люди говорили, что метро рядом — километра не будет. Станция Автозаводская. Но туда нельзя. Сначала нельзя было, потому что радиация. А у них ведь сперва никакой одежды нужной не было, так ей рассказывали, — ни намордников резиновых, ни костюмов специальных. Двадцать лет назад, когда Бог решил людей наказать за грехи, некоторые, самые набожные, которые в тот час поблизости случились, успели укрыться в подвале монастыря. От того монастыря, говорили, наверху давно уже только одна стена осталась и церковь, зато внизу были подвалы, и коридор с маленькими каморками по обеим сторонам. Старухи долгими вечерами при свечах рассказывали, что раньше туда нехороших людей сажали и голодом морили, и потому духи этих замученных до сих пор то одному, то другой являются во сне. Те, кто в подвале спрятался, — женщины все больше — думали сначала, что там вскоре и помрут. Мужчины пытались еду наверху добыть, но возвращались не все, и скоро их почти не осталось. А женщины сидели внизу, плакали, молились. И вымолили — пришел к ним человек снаружи. Спаситель. Хозяин.

Он не сказал, откуда он. Просто пришел — в защитном костюме, в противогазе — и посмотрел, как они тут устроились, в подземелье. Посмотрел на исхудавших женщин, бледных детей. И принес им сверху еды. Тогда они на него стали молиться. Так он наведывался к ним иногда, поесть приносил, а потом как-то пришел и насовсем остался.

Ее тогда еще и на свете не было. Она потом родилась, позже, когда Хозяин уже жил с ними, и все говорили, что без него совсем пропали бы. Он заботился о них, ходил наружу, добывал пропитание по окрестным домам. Там, наверху, все равно ведь все умерли, им не надо было уже ничего, так что не грех было и взять. Но и строг был Хозяин — все должны были порядок соблюдать. А порядок он определил такой: когда девушка какая-нибудь подрастала, он ее в жены брал. И должна она была родить ему сына. Если рожала, оставалась женой его. Если дочь на свет появлялась, он меньше доволен был, жену любить переставал. А если женщина родить совсем не могла, ее отдавали Зверю. И правильно — должна же быть хоть какая-то польза от никчемной. Зверь ее съедал и какое-то время никого не трогал, зато защищал их от других тварей, которых полно развелось снаружи. Так Хозяин с ним договорился, сам же и девушек ему отводил. Они сами-то ни этих тварей, ни Зверя не видели, от Хозяина да от других добытчиков только знали про них. Да иной раз слышали, как твари снаружи воют. Говорят, не сразу чудовища эти в городе завелись, а спустя несколько лет после Катастрофы, от радиации и в наказание уцелевшим. Видно, не все еще муки они претерпели, опять поведением своим нечестивым Бога прогневали, плохо молились. И Зверь тоже не сразу завелся. Узнали про него, когда он одну за другой двух девчонок убил в подземном ходу. Ход тот вел то ли к Москве-реке, то ли еще куда, по нему далеко не ходили, боялись.

Хозяин, конечно, не всех девушек в жены брал, а только самых красивых, которые достойны были сыновей ему рожать. Потому Надюшка, подружка ее старшая, плакала по ночам из-за красоты своей. Боялась. Даже страшные слова говорила — что это Хозяин прогневал Бога поступками своими, что многоженство — грех великий, оттого, мол, и Зверь у них завелся. Алена уши даже затыкала, не решалась подругу слушать, понимала — от страха это она языком мелет. И ведь то и случилось, чего Наденька боялась. Взял ее Хозяин в жены, а когда не получилось у нее родить, отдали несчастную Зверю. Поплакала Алена о подружке, да что толку? Но сама она не страшилась. Ведь это такое счастье — если Хозяин в жены возьмет. Хоть он и стар уже, а все еще силен и красив. Потом и умереть не жаль.

Она знала, что хороша, хоть лицо у нее бледное. Да ведь все они тут бледные, в подземелье-то. Зато глаза на пол-лица и волосы светлые, красивые, хоть и приходилось их коротко стричь. И когда настала ее очередь стать женой Хозяину, она даже для вида не поплакала, на все была готова ради него. И вроде он тоже к ней привязался. Казалось, от их горячей любви непременно ребеночек должен родиться. Мечтала Алена, чтоб был у нее сын. И чтоб здоровый и красивый, в отца. А то ведь всякое может случиться. Говорят, первый сын Хозяина не совсем получился удачным, и оплошавшая жена вскоре куда-то пропала. А спустя несколько лет и сам этот сын вроде умер, хотя, говорят, Хозяин любил его очень. Алена тогда маленькой была, почти не помнила хозяйского сына. Одно помнила — укусил он ее как-то чуть ли не до крови. Может, и хорошо, что умер. Сама-то она хотела непременно здорового родить. А вот не получилось, не вышло. Ни сына, ни дочери, хоть бы и больной. И однажды Хозяин, отводя глаза, сказал ей:

— Привык я к тебе, Аленка, а ничего не поделаешь. Придется нам, видно, расстаться.

Она знала, что это значит. И только об одном его просила — позволить ей еще немного побыть возле него. И Хозяин тянул, сколько мог. Но потом сказал ей:

— Ты пойми — я бы и рад тебя оставить в живых. Но другие-то будут думать — за что именно тебя так наградил? Бунтовать начнут. Порядок есть порядок.

И кому тут было бунтовать? Хромой Маришке или горбатому Веньке? Но Алена не спорила. Каково ей будет, если он ее жить оставит, но от себя отдалит, и придется ей смотреть, как другая ее место займет? Нет, конечно, он и раньше прежних жен своих не забывал, и приходилось ей это терпеть. Но ее-то, Алену, он, казалось, больше всех любил — жаль, что так недолго. Если так же будет любить другую, лучше ей и впрямь умереть и вовсе этого не видеть.

И она кивнула. Знала, что к Зверю он сам ее отведет. И не плакала, спокойно шла. Но, конечно, испугалась, когда ушли они по подземному ходу далеко, и сыростью в нем запахло, а потом и вовсе вонью такой потянуло, что дышать стало трудно. И пришли они к двери из железных прутьев, постучал Хозяин по железу, и из темноты послышались шаги. Что-то бурое, косматое показалось. Отворилась железная дверь. И любимый сказал:

— Ну, иди, Алена. Прощай!

Обнял ее крепко и подтолкнул вперед. И она шагнула в темноту и смрад. Чудовище схватило ее за руку и за собой потащило. У нее сердце зашлось, а зверь все тащит. Свернул коридор, и забрезжил впереди свет. И увидела она, что тут проход расширился, вроде комнатки. Оглянулась на чудовище — а лицо-то у него человеческое. И напоминает ей это лицо того, кто только что с ней за дверью прощался. Тут Алена и сообразила, что Зверь на самом деле — заколдованный. Принц это, а вовсе не Зверь, как в сказке, которую им старуха Елена рассказывала. И надо его расколдовать, только как? А Зверь сунул ей лепешку, какие у них пекут, и говорит:

— Поешь да расскажи мне что-нибудь, только интересное.

Она и принялась рассказывать. Как раз про заколдованного принца, которого ведьма в медведя превратила. В книге на картинке медведь был большой и бурый. Зверь слушал внимательно — понравилась ему, видно, сказка. А Алена, расхрабрившись, обняла его. И тут оказалось, что он на самом деле уже почти человек, просто в шкуру завернутый. И можно было закрыть глаза и представить себе, что это тот, другой, который ушел от нее назад, к людям.

Так они и зажили со Зверем. Она целыми днями сказки ему рассказывала или играла с ним, а он ей поесть давал. Иногда Хозяин ему еду приносил к железной двери и стучал, но Зверь ее туда не пускал, сам за едой ходил. А по ночам Алена его обнимала — он был почти как тот, только моложе. И все бы ничего, она почти привыкла, но тут заметила, что Зверь скучать начинает и как-то искоса на нее поглядывает. И жалуется, что она одно и то же рассказывает. И в глазах у него — будто сполохи красные появляются.

А тут еще нашла Алена Наденькину косынку среди тряпок, на которых они спали. И затосковала. Хотела по проходу дальше уйти, посмотреть, что там, — может, бежать получится? Потому что почувствовала она, хоть и неопытной была в таких делах, что, наверное, будет у нее ребеночек. Стала у нее голова кружиться и от еды воротило. А уж чей это ребеночек — она и думать боялась, от того или от этого. Может, и вовсе звереныш родится. Но только умирать ей расхотелось. И однажды, когда Зверь заснул, двинулась Алена дальше по проходу, хоть оттуда и несло совсем уж нестерпимой вонью. И споткнулась обо что-то круглое. Прихватила с собой, чтоб потом рассмотреть, да не донесла до комнатки, уронила — человеческий череп это был. И стукнуло ей в голову, что череп этот — ее подружки Наденьки.

И приснился ей в ту же ночь вещий сон. Будто Зверь сидит рядышком и глядит на нее ласково, по голове ее гладит. И так ей хорошо, и закрывает Алена глаза, чтобы представить Хозяина. А Зверь вдруг как вопьется ей зубами в плечо. И вздрогнула она, и видит, будто это не Зверь уже, а хозяйский сынок. А он начинает у нее на глазах обрастать шерстью и становится страшнее любого медведя, какого только можно себе представить.

И поняла она, что не расколдовать ей Зверя. Скоро он совсем заскучает, тогда и ее сожрет. И приведут ему новую девушку. Оставалось одно — Зверя убить.

А как это сделать, Алена не знала. Ведь он хитрый, ловкий. Одно было ей на руку — не догадывался он о ее мыслях. Но надо было спешить — очень уж часто он стал задумываться. И однажды Алена увидела — ест он какие-то желтые зерна из банки железной. Даже ей дал попробовать — сладкие зерна, вкусные. А она все на крышку банки смотрела — круглую, с острыми краями. Когда он наелся, банку отшвырнул и спать завалился, Алена подождала, чтоб уснул покрепче, крышку от банки оторвала. Потом тихонько подползла к нему — и острым краем прямо по горлу. Кровь хлынула, заметался он, а она бежать кинулась. Слышит — он сзади бежит, рычит, хрипит. Страшно ей стало, быстрей припустила. Споткнулась о череп, упала, думала — все, убьет ее теперь Зверь. А он чуть-чуть не добежал, сзади рухнул. Долго Алена лежала, боялась пойти посмотреть. Но все было тихо, и, наконец, поползла она обратно. Он лежал неподвижно, она руки его случайно коснулась — та уже была холодной. И она тихонько поднялась, побрела к железной двери. Отворила и в проход — сама не помнила, как обратно в свой подвал вышла. Как увидели ее — все замолчали. Никогда ей не забыть, как Хозяин на нее уставился — точно на привидение, то ли с ужасом, то ли с надеждой какой-то безумной.

— Где он? — спросил только.

— Спит, — сказала Алена и хихикнула — так ей вдруг смешно это показалось. Даже любовь прежняя вся прошла. — Крепко спит. Я его расколдовала. Ты меня не гони — я тебе сыночка рожу. Или внучка — уж как получится.

И он опять на нее глянул, точно взглядом прожег. С надеждой... а потом с ужасом. И с отвращением — на руки ее окровавленные. А ей уже было все равно — они ж ее уже похоронили. Она снова стала смеяться. Чего ей теперь бояться, коли даже сам Зверь ее не съел. А если Хозяину так жалко Зверя, она ему родит маленького звереныша.

Опомнился он тем временем, взял себя в руки.

— Ты устала, — говорит ей мягко, как несмышленой. — Тебе надо поесть, отдохнуть.

Наверное, он что-то подмешал ей в питье. Алена тут же заснула и ничего уже не видела. Ей потом говорили, что он долго сидел возле нее, за голову держался, затем ушел по подземному ходу, взяв с собой пистолет и лопату. И когда она проснулась, его все еще не было, а спала она долго.

— Он больше и не придет, — сказала Алена. И опять стала смеяться.

И тогда ей дали защитный костюм и намордник резиновый и сказали:

— Иди в метро, и если там кто-то есть, расскажи им про нас. Если там можно жить, мы туда пойдем. Одни мы тут пропадем теперь, никто нас кормить не будет. Иди, Алена, постарайся для людей.

Они ведь давно думали, что в метро люди живут, потому что добытчики натыкались иногда на мертвяков в защитных костюмах. Если костюмы хорошие были, снимали и брали себе. Да только добытчиков уже, считай, не осталось — поумирали почти все от слабости, да радиация их убила, так старухи говорили. А костюмы остались. Наденька, бедная, даже иногда тихонько говорила — может, Хозяин и сам из метро к ним пришел? На нее, правда, шикали, но кто знает?

— Разве некому вас кормить, бессовестные? — спросила Алена. — Вон у хромой Маришки и горбатого Веньки сын подрос, Никитка. Пусть сам намордник резиновый надевает и топает за едой. Я и так для вас постаралась, Зверя расколдовала, теперь никто девчонок не будет утаскивать.

— Это еще посмотреть надо, что теперь будет. Зверь-то, может, нас защищал. А теперь и защитить некому, и Хозяин из-за тебя пропал, весь порядок нарушился. И сама ты какая-то нехорошая стала — смеешься все время. Страшно нам с тобой. Вдруг и правда звереныша родишь?

— А как же твари, которые наверху? — спросила Алена.

— Ничего, — сказали ей, — тот Зверь тебя не съел, и другие, значит, не тронут. Все равно мы тебя уже оплакали, привыкли, что тебя нет.

И Алена пошла.


* * *


На станции Автозаводская иногда вспоминали девчонку, чудом добравшуюся к ним по поверхности и постучавшую в герму. Ее впустили, хотя сначала и не хотели — мало ли кто такая? Может, она уже и не человек вовсе — иначе откуда бы ей взяться среди развалин? В историю, рассказанную ею, и верили, и не верили. Но кто-то вспомнил, что действительно не так далеко от станции находится полуразрушенный монастырь. Судя по бессвязному рассказу пришедшей, там, в подвале, уже лет двадцать обитала небольшая община. Девчонка, назвавшаяся Аленой, толковала что-то про голод в монастыре. Да только в неудачное время попала она на станцию — войска Красной Линии блокировали Автозаводскую за помощь троцкистам, а комендант, товарищ Русаков, был в отсутствии. Уже и на станции с едой было напряженно, и не было возможности заниматься чужими проблемами. Но гнать несчастную обратно не стали, да она и сама не рвалась к своим. Некоторые жители станции глядели на нее косо, но свою миску похлебки она отрабатывала — старалась быть полезной, наводила чистоту, драила полы. Иногда, правда, заговаривалась, бормотала про какого-то зверя. Но это никого не удивляло — на поверхности к тому времени развелось полно диковинных зверей, один страшнее другого. Вспоминавшие потом эту историю сходились на том, что девчонке повезло дважды. Сначала — когда она добралась до Автозаводской живой. А потом — когда, не дождавшись настоящего голода, она умерла, пытаясь родить недоношенного мертвого ребенка.



Выбрать рассказ для чтения

49000 бесплатных электронных книг