Брайан Эвенсон

Сестры


Мы только что переехали и пока ничего не успели сделать своим соседям. Мы были совсем одни на краю квартала, и Милли уже начала жаловаться. Неужели и здесь мы почти не будем выходить из дома? Неужели не можем, по крайней мере, объединиться, чтобы отметить праздник?

— Это не наши праздники, — объяснила Мама. — Мы не такие, как они.

Милли лишь топнула ногой.

— Я теперь живу здесь, — сказала она. — Да. Теперь здесь.

Отец просто закатил глаза и вышел из комнаты. Я слышала, как в соседней комнате скрипнул шкафчик, где он держал спиртное, и бульканье — он наливал. Много. Сегодня мы, наверное, оставим его спящим на полу.

— Нет, — сказала Мама. — Ты нездешняя. По крайней мере, они не примут тебя за свою.

Милли повернулась ко мне.

— Я что хочу сказать: ты знаешь, чем они занимаются? — спросила она. Она обращалась как будто ко мне, но на самом деле сказала это Маме, поэтому я даже не дала себе труда кивнуть. — Это безумие. Один праздник предполагает подарки в ярких упаковках. Смеющийся человек забирается на крышу и бросает их в трубу камина. Если там горит огонь, подарки сгорают. Это считается забавным?

Как бы это сказать... да, мне так кажется. И Маме тоже, и я это знала, но она только покачала головой.

— Где это ты такое слышала? — спросила она.

— Да говорят, — сказал Милли. — Я делаю над собой усилие, чтобы быть в курсе. И еще, — сказала она, постепенно подбираясь взглядом ко мне. — Берут большую свечу, разминают и делают из нее девять свечей, а потом зажигают, не поднося к ним пламя.

— Тут ты, наверное, что-то путаешь, — пробормотала Мама.

— И еще: смотришь на себя в зеркало до тех пор, пока не начинаешь видеть сквозь кожу, и тогда рисуешь собственное сердце и посылаешь рисунок кому-нибудь в письме.

— И какой в этом смысл? — не смогла я удержаться от вопроса.

— Чтобы тот, кому ты послала рисунок, мог тобой управлять, — сказала Милли. — Говоришь: «Я не хочу себя и потому дарю тебе себя». Или что-нибудь в таком же роде.

— Очень странные здесь люди, — сказала я.

— Да, — согласилась Милли. — Очень странные. Или вот еще: выкапываешь дерево в одном месте, переносишь в другое и там сажаешь. Своего рода день кражи деревьев.

— Это День посадки деревьев, — сказала Мама. — Большая часть здешних жителей и не знает, что это такой праздник. Его почти никто не отмечает.

— Но дерево-то сначала надо откуда-то взять, — настаивала Милли. — Если хочешь посадить, откуда-то сначала надо выкопать, разве нет? Мне кажется, это скорее день воровства деревьев, чем день посадки деревьев.

Мама пожала плечами.

— Ну, можем мы хотя бы дерево украсть? — сказала Милли.

— Ни в коем случае, — сказала Мама.

— Почему же? — стала ныть Милли. Мама не ответила, только вздохнула. — И еще бывает день, когда закрываешь свое лицо чужим и идешь от одной двери к другой, собирая вещи и...

Но Мама потянулась и схватила ее за руку.

— Где ты слышала все это?

— Я, — сказала Милли. — От незрелых типов на улице. Слушала, что говорят по дороге в учебный центр. Они об этом говорили.

— Они тебя видели?

— Да нет, конечно, — сказала Милли. — Я бы никогда...

— А как этот день называется, они не сказали?

— Хэллоуин, — сказала Милли.

— Вечер святых?

Милли задумалась и пожала плечами.

— Может быть.

Мама выпустила ее руку.

— Вот это, — сказала она, — можно и отметить. Это не их праздник, а наш.

Милли решила, что разрешение дано, и несколько последующих недель только и могла говорить, что о Хэллоуине. Всякий раз, слыша голоса, доносившиеся с улицы, она затаивалась у парадной двери, поджидала, прислушивалась. Она так часто там стояла, что люди стали чувствовать ее присутствие. Не видеть ее в полном смысле слова, но начинали оглядываться через плечо, им все сильнее казалось, что они что-то упустили.

— Смотри, не попадись, Милли, — предостерегла ее я, — а то будет как с тетей Агнес.

— А что было с тетей Агнес? — с невинным видом спросила она, но, увидев выражение моего лица, сказала: — Шучу. Не волнуйся. Не попадусь.


* * *


Милли большую часть времени проводила вне дома, собирая сведения об этом празднике, проникаясь отношением к нему местных жителей. Отцу это не нравилось, он все чаще прибегал к спиртному из шкафчика, которое, вероятно, от того что он сам его готовил, как ни странно, никак не кончалось. Вскоре он уже проводил большую часть времени в бессознательном состоянии на полу, так что стены дома стали расплываться по углам. Маме приходилось пинать его, чтобы привести в полутрезвое состояние, а не то придется нам перебираться на другое место, если вообще сможем найти таковое.

Примерно через две недели Милли собрала всю семью, чтобы доложить о том, что ей удалось узнать. Как выяснилось, она побывала в учебном центре и там, заняв наблюдательную позицию в раздевалке, обогатилась целым рядом кратких свидетельств, касающихся «истинной» природы Хэллоуина. Среди прочего она узнала, как вырезать тыквы, придавая им формы голов отвергнутых и адом, и раем; какие требуются костюмы (под чем она подразумевала своего рода заменитель кожи, прикрепляемый поверх истинной кожи, хотя местные использовали искусственный кожзаменитель, а не настоящую кожу, как мы уж было хотели); и как делается «вызов у порога»: по ее словам, надо шлепнуть хозяина дома перчаткой по лицу и сказать что-то вроде: «Примешь ли ты шутку от моей руки или смиришь эту самую руку угощением?»

— Прямо такими словами и говорится? — спросила Мама.

Милли пожала плечами.

— Да нет, не совсем. Я немного подправила.

— А насчет шлепка перчаткой.

— Это тоже мое усовершенствование, — признала Милли.

Но, как сказала Мама, усовершенствовать этот праздник мы не будем. Если уж отмечать его, то так, как это здесь принято. Надо приспособиться.

— И даже к кожзаменителю? — спросила Милли.

Мама заколебалась.

— Ты какую-нибудь конкретную кожу имеешь в виду? — спросила она. — Не ту, что сейчас на тебе?

— Ну да, — сказала Милли. — Именно так.

Мама заколебалась и задумалась. Из соседней комнаты, пошатываясь, вышел Отец.

— Черт, пусть девчонки повеселятся.

Мама пожала плечами и уступила.

План состоял в том, что я привяжу нынешнюю кожу Милли к стулу, а она привяжет мою к другому и она отведет нас к новой искусственной коже, которую имела в виду.

— Тебе понравится, — заверила она меня. — Как примеришь новую кожу, не захочешь возвращаться.

— Но вы все же вернитесь, — предостерегла Мама.

— Разумеется, — сказала Милли, хотя по тому, как это было сказано, я поняла, что вернемся мы с неохотой.

Привязывание нынешней кожи Милли прошло гладко, особенно оттого, что она не спешила выселяться из нее, пока кожа не окажется надежно прикреплена к стулу. Я смотрела, как она вытекает через ноздри и становится снова простой Милли. Сначала кожа ничего не делала, потом закричала во все горло. Пришлось Маме ее заткнуть.

— Что, по-твоему, она помнит? — спросила Милли почти шепотом, напоминающим шелест бумаги. — Она знает, что я ею пользовалась?

— Должна что-то знать, — сказала я. — Иначе не кричала бы.

Чего мы не учли, так это того, что выбравшаяся из собственной кожи Милли теперь не сможет привязать к стулу мою кожу. А сама я вряд ли смогла бы это сделать.

— Может, сходить и взять кожу у кого-нибудь в долг? — прошептала Милли. — Принести сюда и сделать что требуется?

Мама вздохнула.

— Я сама сделаю, — сказала она.

Она крепко привязала меня — в этом у нее было больше опыта, чем у нас, — а также, пока я все еще находилась в собственной коже, затолкала мне в рот тряпку — так было проще. Тогда я стала извиваться в коже, медленно отделилась от нее и, тяжело дыша, вытащила себя наружу.


Милли, мимолетное видение, вела меня. Все еще тяжело дыша, я старалась не отставать. Мама стояла у двери, скрестив на груди руки, и смотрела нам вслед. Хорошо было чувствовать себя на свободе, хорошо потянуться.

— И что нам утруждать себя добыванием новой кожи? — думала я.

Я поделилась этой мыслью с Милли, и она меня отругала.

— Это важно, — сказала она. — Мы познакомимся с ними, посмотрим, как они празднуют. Поняв это, мы поймем гораздо больше, и вскоре нам не придется переезжать с места на место так часто. Может быть, мы почувствуем себя ими.

— А почему мы хотим себя чувствовать ими? — спросила я, но она не ответила.

Милли привела меня к телефонному столбу, у которого не было сбоку ступенек для монтеров, и затем ускорила шаг. Я следовала за ней. Вскоре мы оказались рядом с проволокой, которая громко гудела, и загудела еще громче, конечно, из-за того, что мы подошли к ней. Затем Милли соскользнула в ток, и ее стало уносить. Я последовала ее примеру, но немного отстала и чуть не потеряла ее в потоке. Слишком поздно я заметила, что она выбралась из него. Пришлось бороться с течением, но мне удалось добраться до ступенек, ведущих из потока. К тому времени, когда я оказалась на берегу, Милли уже пересекла лужайку и направлялась к крыльцу дома. Это был не настоящий дом, вроде нашего. С первого взгляда возникало ощущение, что он выстроен лишь из кирпичей, известки и дерева и вряд ли простоит более нескольких десятков лет и крепко укоренен на этом месте. Что толку от такого дома? Что вообще заинтересовало в нем Милли, я не могла понять.

— Смотри, — сказала она.

И тут же на крыльце появился полускрытый кустами какой-то манекен в черной оборванной одежде, со старческим лицом, длинными седыми волосами, в темной остроконечной шляпе и с глазами как горящие угли. Мы осторожно приблизились, но что-то в этом манекене увидело нас иначе, чем местные, и он закудахтал, помаргивая.

— Что это? — спросила я. — Какая-то движущаяся статуя?

— Можешь забраться в нее, — сказала Милли. — Давай, забирайся.

Так я и сделала. Не то чтобы забралась, но быстро втекла. Ощущение было совсем не такое, как в плотских кожах, которые я обычно занимала, но здесь мне казалось тесно. Руки двигались едва-едва, что-то мешало. Голова поворачивалась лишь на несколько сантиметров во всех направлениях. Ноги не двигались почти вовсе. Через мгновение ко мне втиснулась еще и сестра.

— Привет! — сказала я. — Тут тесновато.

— Не ворчи, — ответила Милли. — Места предостаточно.

В общем, она была права. Но все равно находиться нам обеим в искусственной коже казалось неловко. Мы постепенно к этому привыкали. Нам удалось несколько увеличить размах движений в суставах, сжимать и распрямлять пальцы. Совместными усилиями мы сумели переставлять ноги, которые скрипели.

— Что теперь? — спросила я.

— А теперь будем ждать, — ответила она.


Время шло, вечер превращался в ночь. Человек, похожий на нашего Отца, который, вероятно, и был нашим отцом, вышел из дома, ко входу, в который вело крыльцо, и посмотрел на нас через очки с толстыми стеклами. Потом он повозился с электрическим шнуром, прикрепленным к нашей искусственной коже, вытащил его вилку из розетки и снова включил в нее.

— Как думаешь, что ему надо? — прошептала я.

— Тс-с-с.

Наконец, сердясь все сильнее, он вытащил вилку из розетки и ушел в дом. Решив, что он выйдет нескоро, Милли сказала:

— Эта кожа, должно быть, изготовлена, чтобы делать что-то такое, чего она не делает сейчас, когда мы находимся внутри.

— Она делала что-то, когда мы пришли, — сказала я. — Глаза горели, она издавала какие-то звуки. Кудахтала или кричала.

— Глаза горели, кудахтала, кричала, — сказала сестра. — С этим я справлюсь. — Она стала искать что-то в нашей коже, и крыльцо озарилось красным светом, а динамик, вделанный в искусственную кожу, стал издавать такие звуки, как великан, которого душат.

— Слишком громко, — закричала я. — Слишком много света! — Она сразу сильно убавила и громкость, и яркость, и на крыльце стало темно и тихо.

Через мгновение из дома, безумно оглядываясь по сторонам, выскочил все тот же человек. Он некоторое время смотрел на выдернутый из розетки шнур, а затем, бормоча что-то и покачивая головой, ушел в дом.

— Что это было? — спросила Милли.

— А мне откуда знать?

Мы устроились. Дождались, когда в доме погасли огни и над нами лениво поползли звезды. Ждать мы умели. Ночь приближалась к концу, а мы все ждали.

— Чего ждем? — спросила я сестру.

— Ш-ш-ш. Ждем нужного дня. Когда начнется Хэллоуин.

Взошло солнце, и в коже стало тепло. Я потянулась, запуталась в Милли и стала толкать ее локтем, чтобы подвинулась. Медленно разгорался день. Семья вышла из дома, ко входу в который вело крыльцо. Сначала отец, похожий на того, которого мы видели вчера вечером, потом два незрелых типа, затем еще женщина, которую мы приняли за их мать. Солнце прошло над нами, не прямо через зенит, а ближе к одному краю неба. Наконец жители дома или, по крайней мере, члены какой-то семьи один за другим вернулись. Я не уверена, что это были те же самые.

Солнце уже стало садиться, когда я поняла, что вместе с нами в коже находится кто-то еще, от чьего присутствия Милли прижимала меня к коже так, что я начинала вытекать наружу.

— Привет, Мам, — сумела проговорить я.

— Говорю вам, девочки, что можно отмечать один праздник, а вы думаете, что это позволяет вам гулять всю ночь.

— Нет, — сказала я. — Я просто... Прости, Мам.

— Даже не предупредили, — сказала она. — Чем я заслужила такое отношение?

— Мы ничего плохого не делали, — сказала Милли. — Мы даже далеко не ушли.

Мама повернулась к ней.

— А ты? Хочешь, чтобы с тобою стало то же, что с тетей Агнес? — сказала Мама.

— Нет, Мам, — сумела выговорить я.

Она долго молчала. Я думала, она потащит нас домой, что праздник для нас закончился, не успев начаться. Мама вздохнула.

— Разберемся с этим завтра. Чтобы к полуночи были дома, — сказала она. — Прямо отсюда к проводам и затем домой. Без остановок!

— Да, Мам, — сказала я.

— Милли?

— Да, Мам, — сказала она.

— Хорошо, — сказала Мама и исчезла так же неожиданно, как появилась.


Было просто темно, гудели уличные фонари, когда народ стал собираться небольшими группами, по два, по три человека, все в особых ложных кожах, туго натянутых на их собственные. Это были незрелые типы, лет двенадцати или менее. Их неизбежно сопровождал один взрослый из местных, который был без фальшивой кожи, но стоял со сложенными на груди руками на краю тротуара вдалеке от крыльца.

— Им что, не разрешают подниматься на крыльцо без ложной кожи? — спросила я.

— Не знаю, — прошептала Милли. — Если так, то чего они вообще приходят, если у них нет ложной?

Среди тех, кто поднялся на крыльцо, были люди в кожах, напоминающих животных, а также покойников. Другие выбрали себе кожи, которые мне ничего не напоминали: странные сверкающие фигуры с глазами как у насекомых; лица, скрытые под вуалью, на груди странные символы. Было даже несколько в устрашающих костюмах шутов.

— У них у всех разного рода кожи? — спросила я.

— По-видимому, разного, — ответила Милли. — У них разнообразные кожи.

— И что в этом хорошего? — сказала я, но на это у сестры не было ответа.

Они поднялись на крыльцо, прошли мимо нас, остановились перед дверью и позвонили. Когда дверь отворилась, все закричали ритуальную фразу «сладости или гадости». Но никаких шуток не последовало, только торопливо раздавали полные пригоршни конфет, после чего созданий с двумя кожами прогнали с крыльца.

— Так, что же, если быстро не раздать конфет, то тогда начинают подшучивать? — спросила я.

— Я так понимаю, что да, — сказала Милли. — Тогда намажут оконные стекла мылом или станут бросать гнилыми фруктами в фасад или убьют самого главного члена семьи.

Мне показалось, что первые две шутки сильно отличаются от третьей. Естественно, я предположила, что должны быть еще какие-то способы подшутить, промежуточной жестокости. Скажем, отрубить палец или долго мучить одного из второстепенных членов семьи, например незрелого типа или домашнее животное. Даже убийство кого-нибудь помимо главы семьи показалось мне вполне приемлемой шуткой.

Сестра утверждала, что свои сведения она получила из подслушанных разговоров и телевизионных передач, которые смотрела через окно местного гриль-бара, то есть из двух авторитетных источников, с которыми не поспоришь.


Мы могли бы продолжать спор, если бы обе одновременно не заметили, что один из двукожих на крыльце смотрит не на человека, раздававшего конфеты, а на нас.

— Тихо, — шепнула мне сестра.

Но двукожий подошел ближе, потом еще ближе и с недоумением стал рассматривать ткань, металл и резину манекена, содержавшую нас. Черные сапоги, оранжевая юбка, высокая черная шляпа с мягкими полями, непрактичная во всех отношениях, ложная кожа выкрашена в черный и оранжевый. В руках он держал черную метлу. Вероятно, представлял своего рода древнюю и неэффективную уборщицу.

Он подошел очень близко и заглянул прямо в глаза нашего манекена, а потом посмотрел чуть в сторону, и я поняла, что он смотрит через искусственную кожу прямо на мою сестру.

— Ты что там делаешь? — сказал тип.


Задним числом я думаю, что сестра, до тех пор никем не замеченная и считавшая себя невидимой, не была готова к тому, что ее увидят. Прежде чем я успела ее остановить, она взяла на себя управление руками манекена и сжала их на шее этого типа.

На крыльце поднялась суета, кто-то закричал. Ваза с конфетами упала и разбилась. Державший ее человек ухватился за искусственные руки, стараясь освободить ребенка.

Я оказалась перед выбором: либо спасти ребенка, либо поддержать сестру. Я могла добавить свои усилия, и вдвоем мы бы легко сломали шею этому созданию. Либо я могла ослабить хватку ее пальцев.

В конце концов, я ничего не сделала. Я просто ушла. Через мгновение я оказалась вне искусственной кожи и пронеслась над тротуаром, поднялась на столб и вошла в провод. Через минуту я была уже дома, приходя в сознание в коже, которую занимала прежде.

Рядом, терпеливо ожидая, стояла Мама в дорожной одежде. Увидев, что я вернулась, она перерезала веревки и быстро освободила меня.

— Где твоя сестра? — спросила она.

— Ее увидели, — сказала я.

Мама просто кивнула, губы на ее коже образовывали тонкую линию. Я встала и помассировала себе запястья. Рядом с Мамой стоял Отец, прижимая к голове узелок со льдом.

— Она еще может вернуться, — сказал он.

Я села и, нервничая, стала ждать. И в конце концов она вернулась, перепуганная, хватая ртом воздух. Сестра в бешенстве посмотрела на меня.

— Ты меня бросила. — Это прозвучало как обвинение.

— Тебя увидели, — сказала я, пожав плечами.

Она посмотрела на Маму и Папу, ища поддержки, но никто ее не поддержал. Ее увидели. Она знала правила. Ей повезло, что мы вообще ее дождались.

— Оно меня больше не увидит, — сказала она. — Так что можно не волноваться.

— Ты его ослепила? — спросил Отец.

— Убила, — сказала она. — Задушила. — Она снова посмотрела на меня. — Тебя не благодарю, — прошептала сестра.

— Не зуди, — сказала ей Мама и подпоясала ей плащ. — Давайте, — сказала она. — Пора в путь.


Но едва мы отворили дверь, как снова появился тот тип. Он выглядел точно так же, как прежде, все тот же оранжевый и черный, все та же несчастная шляпа, только теперь у него были черные отметины на шее.

— Привет! — сказала Мама.

— Угощайте, а не то подшучу, — сказало это создание.

— Чем могу вам помочь? — спросила Мама. — Вы потерялись?

— Я... не знаю, — сказало оно.

— Да, — сказала Мама. — Я могу вам помочь.

Оно долго молчало и не двигалось.

— Кто вы? — наконец, вымолвило оно.

— Я? — сказала Мама, поднося руку к своей шее так, что это оживило мои воспоминания. — Я твоя мама. Разве не узнаешь?

Вот так наша семья увеличилась на одного члена, у меня появилась еще одна сестра. Милли этому не слишком обрадовалась, но я была чрезвычайно рада. Еще одна сестра, думала я, вспоминая все, чему смогу ее научить. Еще одна сестра! И я ее действительно научила и любила ее весь остаток вечера. До того самого момента, когда часы пробили полночь и праздник закончился. Тогда мы ее съели.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг