Чарльз де Линт

Сны Мерлина в чаще Мондрима


В самом сердце дома был разбит сад.

В самом сердце сада высилось дерево. В самом сердце дерева жил старик в облике рыжеволосого мальчишки с живыми, озорными глазами, блестящими ярче хвоста лосося в реке.

Владел он таинственной мудростью, много древнее древнего дуба, что приютил его тело. Кровью его был зеленый древесный сок, в волосах росли листья. Зимою он спал. Весной, едва на дубовых ветвях набухали зеленью почки, луна принималась наигрывать песню ветра, подергивая отростки его оленьих рогов. Летом воздух в саду густел от жужжания пчел и ароматов диких цветов, распускавшихся пышным ковром там, где толстый коричневый ствол становился корнями.

По осени же, когда дуб сбрасывал все богатства наземь, в россыпи желудей нередко попадались лесные орехи.

Орехи, хранившие тайны Зеленого человека...


— Маленькой я думала, будто это настоящий лес, — глядя в сад за окном, сказала Сара, сидевшая в изножье кровати, на скомканном пледе, с гитарой на коленях.

Джули Симмс, перегнувшись через резное дерево изголовья, тоже выглянула в сад, окинула взглядом вид, открывавшийся из окна.

— В самом деле, довольно большой, — согласилась она.

Сара кивнула. Глаза ее подернулись мечтательной поволокой.

Шел 1969-й, и они с Джули решили создать фолк-бэнд: Сара на гитаре, Джули на блок-флейте, поют дуэтом. Обеим хотелось изменить мир при помощи музыки — ведь именно это творилось повсюду. В Сан-Франциско. И в Лондоне. И в Ванкувере. А Оттава, спрашивается, чем хуже?

В линялых джинсах-клеш, в рубахах «узелкового» крашенья, обе выглядели в точности как все прочие семнадцатилетки, тусовавшиеся в центре, у Национального военного мемориала, или толпами осаждавшие кафешки вроде "Le Hibou"[1] с "Le Monde«[2] по выходным. Наряд их довершали длинные волосы (у Сары — каскад темно-русых локонов, у Джули — водопад цвета воронова крыла), бусы и серьги-перышки, а вот от макияжа подруги воздерживались.

— Я часто думала, что он говорит со мной, — продолжила Сара.

— Кто? Сад?

— Ага.

— И что он говорил?

Мечтательный взор Сары исполнился грусти.

— Не помню, — со скорбной улыбкой созналась она.


В странный, необычайно просторный дом дяди Джейми Сара Кенделл переселилась через три года после смерти родителей — ей тогда было девять. С точки зрения взрослого Тамсон-хаус представлял собой колоссальное, чудовищной величины нагромождение коридоров, комнат и башенок, занимавшее целый квартал, для девчонки же девяти лет был попросту самой бесконечностью.

Сара могла часами бродить по его коридорам, шастать по путаному лабиринту комнат, тянувшихся от северо-западной башни возле Банк-стрит, где находилась ее спальня, до самого дядина кабинета, выходившего окнами на О’Коннор-стрит, но чаще всего проводила время в Библиотеке или в саду. Библиотека ей нравилась за то, что была настоящим музеем. Здесь имелись не только стенные книжные стеллажи в два этажа высотой, тянувшиеся к потолку, под самый сводчатый купол, но и дюжины застекленных шкафов, в беспорядке расставленных по полу, и каждый таил в себе несчетное множество изумительных вещей.

Были здесь насекомые, пришпиленные булавками к бархату, и каменные топоры; звериные черепа и глиняные свистульки в виде чудесных птиц; древние манускрипты и карты, вычерченные от руки (пергамент желт, чернила — блеклая сепия); маски театра кабуки и миниатюрный синтоистский храм из черного дерева и слоновой кости; куклы из кукурузных початков, японские нэцкэ и фарфоровые миниатюры; старинные украшения и африканские бусы; фигурки-качина[3] и бронзовая флейта длиной в половину нормальной...

Одним словом, шкафы были так набиты разными любопытными разностями, что Сара могла рыться в любом из них с утра до вечера, но, заглянув в него назавтра, обнаружить внутри еще что-нибудь новенькое. А интереснее всего было то, что обо всех до одной, о каждой из этих штук, у дяди Джейми имелась целая история. Что бы ни приносила Сара к нему в кабинет — крохотную нэцкэ в виде костяного барсука, выбирающегося из чайника, или плоский камень, исчерченный странными знаками вроде огамического письма[4], рассказ о происхождении этой вещи мог длиться с обеда до самого ужина.

Да, половину этих историй дядя попросту выдумывал на ходу, но так ведь еще забавнее: можно было подлавливать его на неувязках в пространных объяснениях, а то и дополнять дядины выдумки собственными.

Но если умом Сара была развита не по годам, то в сердце ее еще не зажили раны, оставленные смертью родителей да житьем у другого дяди — брата отца. Три года ее в дневное время оставляли на попечении няньки, развлекаться саму по себе, пока та, дымя сигаретой, смотрит мыльные оперы, а по вечерам сразу же после ужина гнали спать. Конечно, нормальной подобную жизнь не назовешь, но это Сара смогла выяснить лишь опосредованно — из книг, проглатываемых одна за другой.

После этого житье у дяди Джейми казалось непрерывным праздником. Дядя Джейми души в ней не чаял, а если изредка вправду бывал очень занят, Сара всегда могла провести время с кем-нибудь из множества его гостей.

Отравляло жизнь в Тамсон-хаус только одно — ночные страхи. Нет, сам дом ее ничуть не пугал. Как и буки, и чудища, что жили в шкафу. Сара прекрасно знала: мрак — всего-навсего мрак, а трески да скрипы дом издает просто от смены температуры. Покоя не давало другое — внезапные пробуждения далеко за полночь; неудержимая дрожь, пижама прилипла к телу, словно вторая кожа, сердце стучит вдвое быстрее обычного темпа...

Разумного, логического объяснения ужасу, охватывавшему ее по ночам раз или два в неделю, не находилось. Казалось, жуткий, неописуемый страх, вгоняющий в дрожь, не дающий уснуть до утра, приходит из ниоткуда, сам по себе.

Вот после подобных ночей Сара и отправлялась в сад. Зелень, статуи, клумбы — все это вместе помогало успокоиться. Прогулка всякий раз приводила ее к самому центру сада, к древнему дубу, росшему на пригорке, и фонтанчику в его тени. Лежа в траве, под надежной защитой раскидистых ветвей, слыша у самого уха тихое, убаюкивающее журчание фонтана, она вновь обретала то, что ночью отнял кошмар.

И засыпала.

И снились ей там, под дубом, весьма интересные сны.

— А у сада, оказывается, тоже есть название, — однажды сообщила она дяде, как следует выспавшись на воздухе и вернувшись в дом.

Дом был так велик, что многим комнатам дали особые названия только затем, чтоб не путаться в них.

— Он называется Мондрим. Или Мондримский лес, — объявила Сара.

Дядя Джейми удивленно поднял брови.

— Это означает деревья, которым снится, будто они — люди, — пояснила Сара, решив, что он не знает, или не понял слова.

— Грезы о жизни среди людей, — кивнул дядя. — Хорошее название. Сама придумала?

— Нет. Мне Мерлин сказал.

— Тот самый Мерлин? — с улыбкой переспросил дядя.

— Что значит «тот самый»? — не поняла Сара.

Изумленный тем, что племянница, прочтя столько книг, ухитрилась ни разу не наткнуться на упоминание о самом известном из британских волшебников, дядя пустился было в объяснения, но затем попросту вручил Саре «Смерть Артура» Мэлори, а после недолгих раздумий прибавил к ней «Меч в камне» Теренса Х. Уайта.


— У тебя в детстве был воображаемый друг? — спросила Сара, наконец-то отвернувшись от окна.

Джули пожала плечами.

— Мама говорит, да, но сама я такого не помню. А был это, если верить ей, ёж величиной с годовалого малыша, и звали его Какбишьтам.

— А у меня не было. Никогда. Вот только, помнится, я довольно долго просыпалась посреди ночи жутко напуганной, и потом до утра не могла заснуть. А после этого, днем, шла в самую середину сада и засыпала под тем большим дубом, который растет у фонтана.

— Экая пастораль, — хмыкнула Джули.

Сара усмехнулась подруге в ответ.

— Но самое главное, там мне всякий раз снился живущий в дереве мальчишка, а звали его Мерлин.

— Ну-ну, — снова хмыкнула Джули.

— Нет, правда. То есть мне это вправду снилось. Мальчишка просто выходил из дуба, и мы с ним сидели да болтали до самого вечера.

— О чем?

— Подробностей не помню, — вздохнула Сара. — Только само настроение. Ощущение какого-то... целительного волшебства. Джейми говорил, что ночные страхи — это мое «бессознательное» так пытается справиться с травмой, нанесенной смертью родителей и жизнью с папиным братом, которому требовалось только мое наследство, а на меня было плевать. По малолетству я подобных вещей еще не понимала. Знала одно: поговоришь с Мерлином — и на душе легче. После ночные страхи стали являться реже и реже, и, наконец, совсем прекратились. Думаю, это Мерлин их от меня отогнал.

— А с ним что случилось?

— С кем?

— С мальчишкой из дуба, — пояснила Джули. — С Мерлином твоим. Когда он перестал тебе сниться?

— Даже не знаю. Наверное, когда я перестала просыпаться от страха, то перестала и засыпать под дубом, и потому больше его не видела. А потом просто забыла о нем.

Джули покачала головой.

— Знаешь, иногда на тебя такая шиза нападает...

— Кто бы говорил. По крайней мере, я в детстве с гигантскими ёжиками по имени Какбишьтам не тусовалась.

— Вот-вот. Зато тусовалась с мальчишкой, живущим в дубовом стволе.

Джули захихикала, и тут обеих разобрал такой смех, что подругам не сразу удалось отдышаться.

— А отчего ты об этом мальчишке из дуба вспомнила? — спросила Джули, переведя дух, и вновь захихикала.

Но Сара опять устремила мечтательный взгляд в окно.

— Не знаю, — отвечала она. — Просто смотрела в сад, и вдруг вспомнилось. Интересно, что с ним теперь...


— Джейми дал мне парочку книг о человеке, которого звали так же, как и тебя, — сообщила она рыжему при следующей встрече. — А прочитав их, я пошла в Библиотеку и отыскала еще. Известный, знаешь ли, был человек.

— Да, я о нем тоже слышал, — с улыбкой подтвердил рыжий.

— Но там все так путано, — продолжила Сара. — Человек вроде бы один, а все истории — разные. И как, спрашивается, понять, которым из них верить?

— Так оно вечно бывает, когда легенда встречается с мифом, — сказал мальчишка. — Стоит им лбами столкнуться, тут-то все и запутывается.

— А как по-твоему, настоящий-то Мерлин на свете был? Ну, то есть кроме тебя.

— То есть великий маг, которого под конец заточили в дубовом стволе?

Сара кивнула.

— Да нет, вряд ли, — поразмыслив, решил мальчишка.

— А-а, — вздохнула Сара, даже не пытаясь скрыть разочарования.

— Но это не значит, будто человека по имени Мерлин на свете никогда не было, — утешил ее мальчишка. — Может, и жил в Британии такой бард, или хранитель древней мудрости. Только чары его были не такими приметными, как в преданиях сказано.

— И под конец его заточили в дуб? — горячо подхватила Сара. — Тогда он был бы совсем как ты. Я еще читала, будто его упрятали в пещеру, но дуб, по-моему, куда интереснее, верно?

В конце концов, ведь ее Мерлин жил именно в стволе дуба...

— Возможно, не в дуб, а в понятие дуба, — сказал мальчишка.

Сара недоуменно заморгала.

— Это как?

— Похоже, предания утверждают, будто передавать другим знания не стоит, не то ученик, постигнув слишком многое, обратится против учителя. Я лично так не считаю. Передача знаний человеку вроде Мерлина повредить не могла.

— А что же могло?

— По-моему, он перестарался в собственных поисках знаний. Углубился в изучение сути деревьев, позабыл, где оставил тело, а в один прекрасный день оглянулся и понял, что сам превратился в предмет изучения.

— Все равно не понимаю.

— Вижу, — заулыбался рыжий. — Но яснее растолковать не могу.

— Это почему же? — спросила Сара. В ее голове до сих пор бурлили, цвели прочитанные сказания о колдунах и странствующих рыцарях. — Может, ты зачарован? И заточен в этот дуб?

Охваченная любопытством, она твердо решила выяснить все, что сумеет, но рыжеволосый искусно, умело перевел разговор в другое русло, и ответа на свои вопросы Сара не получила.

Ночь выдалась дождливой, но к следующему вечеру небо прояснилось. Над Мондримом пухлым колобком золотистого меда нависла луна, звезды сияли так ярко, так близко — казалось, протяни только руку да срывай любую, словно яблоко с ветки. Украдкой покинув спальню в северо-западной башне, Сара двинулась в сад, тише мысли миновала длинные темные коридоры и, наконец, оказалась снаружи.

Она надеялась увидеть волшебство.

Сны — дело одно. Разницу между снами и явью, между волшебным рыжеволосым мальчишкой из ствола дуба и настоящими мальчишками, между фантастическими чарами, устилавшими страницы читаемых книг, точно желуди — землю у дубовых корней, и реальным миром, где волшебство — это карточный фокус или кролик из шляпы циркового иллюзиониста в «Шоу Эда Салливана», Сара понимала прекрасно.

Но в книгах также говорилось, что волшебство пробуждается по ночам, в ответ на зов звезд и луны, крадучись, выбирается из потайных укрытий, и живет, пока на востоке не заалеет рассвет. Рыжеволосый мальчишка снился Саре всякий раз, как она засыпала под его дубом посреди сада. Но что, если он не просто сновидение? Что, если по ночам он выходит из ствола дуба — живой, настоящий, во плоти?

Способ выяснить это имелся только один.


Поле того как Джули ушла домой, Саре сделалось как-то не по себе. Отложив гитару, она принялась наводить в комнате порядок, однако на каждую посвященную уборке минуту приходилось три, в течение коих она просто смотрела в сад за окном.

И думала: «Мне никогда ничего не снится».

Разумеется, правдой это быть не могло. Во всех прочитанных ею книгах об исследованиях сна и сновидений утверждалось, что сны ей сниться должны. Без этого человеку не обойтись. При помощи сновидений подсознание освобождается от накопившегося за день хлама, и в силу сего факта сны снятся каждому. Просто она их не запоминает.

«Но ведь в детстве запоминала же, — думала Сара. — Отчего перестала теперь? И как могла забыть о рыжеволосом мальчишке, жившем в дубовом стволе?»

О Мерлине...

Сумерки за окном спальни застали ее сидящей на полу — руки сложены на подоконнике, подбородок покоится на предплечьях, взгляд устремлен за стекло. Когда снаружи стемнело, она, наконец, встрепенулась, бросила делать вид, будто прибирается, накинула куртку, спустилась вниз и отправилась в сад.

В чащу Мондримского леса.

Избегая расходящихся в стороны тропок, она прошлась по росистой траве, провела ладонями по мокрой листве кустов и нижних веток деревьев. Роса напомнила ей о Григоре Пеневе, старом болгарском художнике, гостившем в Доме, когда она была много младше. Григор знал множество странных историек и причудливых объяснений явлениям природы — совсем как дядя Джейми (оттого-то, наверное, они с Григором и поладили).

— Заплакала е гората, — ответил он, когда Сара спросила, откуда берется роса и для чего она. — Это лес плачет. Вспоминает древних героев, живших под его кровом — героев, волшебников... теперь-то из них никого не осталось. Ни Робина Гуда. Ни Индже-Войводы[5]. Ни Мирдина.

Мирдин. Еще одно имя Мерлина... а еще Сара где-то читала, будто Робин Гуд — на самом деле тоже христианизированный Мерлин, будто англская версия его имени — искаженное саксонское «Роф Брехт Воден», то есть «Светозарная Сила Вотана». Но если вернуться подальше назад, там, в глубине времен, все имена и сказания сплетаются в один клубок. Предания об «историческом» Робине Гуде, как и об «историческом» Мерлине из Приграничья, вобрали в себя многие элементы более древних мифов, которые к тому времени, как были записаны, сделались общими для всего мира в целом. На самом же деле обе легенды повествуют о герое, Весеннем Короле, супруге Майской Королевы — о том, кто, в плаще из юной листвы, в венце из оленьих рогов, во множестве разных прочих обличий являет собой хранителя тайной истины, что кроется в сердце любого леса.

— Но это же европейские герои, — помнится, возразила она Григору. — С чего бы деревьям в нашем лесу о них плакать?

— Все леса на земле — одно целое, — в кои-то веки серьезно объяснил ей Григор. — Все они — эхо, отзвук того, первого леса, породившего Тайну в начале времен.

На самом деле, в то время Сара его не поняла, а вот теперь, по пути к фонтану посреди сада, к самому сердцу Мондримской чащи, где стерег свои тайны древний могучий дуб, начала понимать. Каждый лес, в какой ни войди, в действительности — не один лес, но два. Реальный, видимый, по коему ты идешь, и тот, незримый, что неразрывно связан со всеми другими лесами, невзирая на пространство и время.

Первозданный лес хранится в исторической памяти каждого дерева примерно так же, как мифы хранятся в человеческой памяти — в том самом «коллективном бессознательном», карту коего вычертил Юнг. Общий для всех мифический резонанс таится в глубинах сознания каждого человека. Легенды и мифы, вплетенные в письмена деревьев, люди помнят, не всегда понимая, но с неизменным трепетом. С неизменным благоговением.

Вот отчего друиды дали знакам огамического письма имена деревьев.

И отчего Мерлина часто считают друидом.

И отчего предводители ведьмовских ковенов принимали имя «Робин».

И отчего Зеленый человек носит рога — ведь отростки оленьих рогов подобны ветвям деревьев.

И отчего в древние времена образы божества так часто вешали на дерево. Того же Озириса. И Бальдра. И Диониса. И Христа...

Остановившись в самом сердце Мондримского леса, Сара окинула взглядом старый дуб. За самыми его ветвями, непостижимо близкая, сияла луна. Казалось, воздух наэлектризован, словно перед грозой, однако на небе не было ни облачка.

— Вот теперь я припоминаю, что случилось той ночью, — негромко проговорила Сара.


Выросла Сара невысокой, худой, как щепка, а уж в девять-то лет была вовсе крохой — не углядеть, как говаривал дядя Джейми. При этакой миниатюрности форм ей ничего не стоило беззвучно миновать заросли, сквозь которые взрослый прошел бы лишь с немалым трудом. Так она и поступила.

Курчавая, стриженная под мальчишку, она тенью просочилась сквозь кусты боярышника, окаймлявшие главную дорожку. Неслышно пересекла лужайку, охраняемую мраморным человечком с рожками на лбу (дядя Джейми называл человечка Фавонием[6], но Сара втихомолку считала его Питером Пэном, хотя на картинки из книжки Барри он вовсе не походил). На цыпочках прокралась мимо клумб, заросших хаотической мешаниной самых разных цветов, и обычных, и экзотических. Отсюда до фонтана было рукой подать. Дуб Мерлина возвышался над всем вокруг величаво, как и подобает владыке леса.

И тут Сара услышала голоса.

И, крохотной тенью прячась во тьме, там, куда не достигал свет желтой щекастой луны, подкралась ближе.

— А выбора тут нет и никогда не бывало, — говорил кто-то незнакомый. — Линии наших жизней, подобно лей-линиям[7], проложены прямо, от события к событию. Путь свой ты выбрал, теперь уж с дороги не свернуть.

Говорящего Сара не видела, но голос незнакомца был звучен, гулок, словно звон огромного колокола. А вот голос ответившего ему Мерлина она узнала немедля.

— Когда я выбирал путь, передо мной не было никаких дорог. Только непроторенная чаща леса, гребни холмов, рябью морской тянувшихся вдаль, да лощины, где были придуманы, а после и сделаны первые эоловы арфы. «Ступай без спешки», — сказала она, когда я вошел в Лес. Я полагал, идти не спеша — значит, идти спокойно, с оглядкой, а вовсе не уходить в царство эльфов и фей. Полагал, будто дуб, что стережет Приграничье, попросту отмечает собою рубеж, и даже не думал, что он окажется дверью.

— Всякое знание есть дверь, — возразил незнакомец. — И ты это знал.

— В теории, — буркнул Мерлин.

— Одним словом, нос ты туда сунул.

— Для этого я и родился на свет. Такова была уготованная мне роль.

— Но ведь, сыграв свою роль, — напомнил незнакомец, — ты на том не остановился.

— Любопытство — в моей природе, Отец. За то я и был выбран из всех остальных.

Тут оба надолго умолкли. У Сары отчаянно зачесался нос, но поднять руку и потереть его она не осмелилась. Все мысли ее были заняты стараниями осмыслить подслушанный разговор.

Как же все это понять? Судя по сказанному, ее Мерлин — вправду тот самый Мерлин из древних преданий. Но если так, почему же он выглядит, словно ее одногодок? Почему он вообще еще жив? Живет в стволе дуба, в саду дяди Джейми, с отцом разговаривает...

— Я очень устал, Отец, — нарушил молчание Мерлин. — И спор этот длится давным-давно. Зимы слишком коротки. Только-только уйдешь в сновидения — глядь, а уже весна. Мне нужно отдохнуть подольше. Я это заслужил. Меня зовут Летние Звезды.

— Но любовь не пускает, — сказал незнакомец.

— Дуб не пускает, а не любовь. Я ведь не знал, что она — дерево.

— Знал. Но предпочел игнорировать эти знания — ведь тебе непременно нужно разгадать все до конца. Ведь мудрости Лосося, съевшего девять лесных орехов с девяти священных деревьев, тебе мало. Тебе же во что бы то ни стало нужно отведать плод каждого дерева самому!

— Я понял свою ошибку, Отец, — сказал Мерлин. — Довольно. Освободи меня.

— Не могу. Освободить тебя может только любовь.

Мерлин устало вздохнул.

— Меня невозможно найти, меня невозможно увидеть. Да, обо мне помнят, но в рыцарских романах все так перепутано, что человека за этими сказками не разглядеть никому. Кто же, скажи, меня полюбит?

Раздвинув ветви кустов, за которыми пряталась, Сара ступила на озаренную лунным лучом траву.

— Я... — начала она, да тут же и осеклась.

Рыжеволосого мальчишки у дуба не оказалось. Под деревом стоял древний старик с глазами ее рыжего друга, а рядом — олень. Повернув к Саре увенчанную рогами голову, олень устремил на нее взгляд, под которым спина вмиг покрылась гусиной кожей. Долго смотрел олень ей в глаза, а затем развернулся, сверкнул рыжим боком в лунном луче и канул во тьму.

Дрожа с головы до ног, Сара прижала локти к бокам, обхватила ладонями плечи, но унять озноб не смогла.

Олень...

Это же невозможно! Да, сад всегда казался ей странным, куда просторнее отведенного под него участка земли, однако живущего в нем оленя Сара бы непременно заметила. Хотя... а как же насчет мальчишки, по ночам превращающегося в старика? Мальчишки, который взаправду, на самом деле живет в стволе дуба?

— Сара, — окликнул ее старик.

То был голос Мерлина. И взгляд Мерлина. Ее Мерлина, обернувшегося стариком.

— Ты... ты такой старый, — пролепетала Сара.

— Старше, чем ты можешь вообразить.

— Но...

— А к тебе я пришел, рассудив, что ты, весьма вероятно, будешь этому рада.

— Э-э...

— Скажи, ты всерьез говорила? — спросил Мерлин.

И тут Саре разом вспомнилось все. Сотня дней теплой сердечной дружбы. Бессчетные часы, проведенные в играх и тихих беседах. И, конечно, покой, пришедший на смену ночным страхам. Если ответить «да», Мерлин уйдет. Уйдет, и она потеряет друга. А ночные страхи... кто же тогда отгонит кошмары прочь? Ведь помочь ей сумел только он. Ни дяде Джейми, ни любому другому из жителей Дома это не удалось, как они ни старались.

— Ты ведь уйдешь... правда? — спросила Сара.

Мерлин неспешно, по-стариковски кивнул, но взгляд его оставался юным. Юным, и в то же время древним, мудрым... и в то же время дурашливым, озорным взглядом ее рыжего друга.

— Да, я уйду, — отвечал он. — И ты меня даже не вспомнишь.

— Нет, я тебя не забуду, — горячо запротестовала Сара. — Никогда не забуду!

— У тебя не будет выбора, — пояснил Мерлин. — Когда я уйду, твоя память обо мне тоже уйдет со мною.

— Уйдет... навсегда?

Это ведь еще хуже, чем потерять друга! Это... как будто друг вообще никогда не существовал!

— Навсегда, — подтвердил Мерлин. — Вот если только... — голос его затих, взгляд обратился внутрь.

— Если только что? — спросила Сара.

— Я могу попытаться отправить ее назад, к тебе, когда достигну другого берега.

Сара озадаченно заморгала.

— О чем ты? Какого «другого берега»?

— Страна Летних Звезд лежит за рекой, вдоль коей пролегает рубеж между былым и сущим. Путь туда долог. Порой занимает не одну жизнь.

Оба умолкли. Сара во все глаза глядела на старика, которым сделался ее друг, а Мерлин с нежностью смотрел на нее. В его взгляде не чувствовалось ни требований, ни просьб — одно только сожаление. Печаль перед разлукой. Привязанность, не претендующая ни на что в ответ.

Подступив ближе, Сара на миг замешкалась и обняла его.

— Я вправду люблю тебя, Мерлин, — сказала она. — И потому соврать, будто нет, не могу.

Мерлин обнял ее, коснулся сухими губами лба.

— Ступай без спешки. Но остерегись вникать в суть деревьев — сказал он.

Сказал, и с этим исчез. Только что обнимал ее, а теперь... Бессильно опустив повисшие в воздухе руки, Сара склонила голову под гнетом жуткой печали. Грудь будто сжало в тисках, к горлу подступил тугой, скользкий комок, колени обмякли, из глаз ручьем хлынули слезы.

Казалось, боль этой утраты останется с ней навсегда.

Но нет, наутро она проснулась в своей кровати, в северо-западной башне. Пробудилась от долгого, без сновидений, сна. Ясноглазая, улыбающаяся. Даже не подозревающая, что память о Мерлине исчезла из ее жизни без следа.

Но вместе с нею ушли и ночные страхи.


Повзрослевшая, не совсем еще взрослая, однако понимающая ту давнюю историю много лучше, Сара пощупала мокрый от росы лист и подняла взгляд к ветвям древнего дуба.

«Могло ли все это произойти на самом деле?» — подумалось ей.

Наэлектризованность воздуха, которую она чувствовала, подходя к дубу, исчезла, как не бывало. Тревожное предчувствие назревающих перемен унялось, оставив Сару наедине со склонившейся чуточку ниже луной, по-прежнему яркими звездами и безмолвием сада. Разумеется, все это было насквозь пронизано волшебством, но волшебством природным, не сверхъестественным.

Вздохнув, Сара поддела ногой осенний сор, толстым слоем укрывший землю у основания древнего дуба. Широкие, хрупкие побуревшие листья... и желуди. Сотни желудей. Вскоре садовник Фред соберет их и отправит в яму с компостом — по крайней мере те, что не попрячут по дуплам, на зиму, серые белки. Припав на колено, Сара зачерпнула горсть желудей и накренила ладонь.

Желуди медленно, по одному, посыпались наземь. Один оказался немножко непохожим на остальные, и Сара снова подобрала его. Небольшой, темно-коричневый, напоминающий формой яйцо, он здорово выделялся среди удлиненных, увенчанных шляпками желудей. Поднеся находку поближе к глазам, Сара даже в свете луны смогла разглядеть, что это.

Лесной орех.

Мудрость Лосося, заключенная в семени дерева.

Что это? Память, вернувшаяся из страны, где вечно сияют Летние Звезды, или всего лишь сон в чаще Мондримского леса? Маленькой Сара думала, будто деревьям здесь снится, что они люди...

Улыбнувшись, она спрятала орех в карман и без спешки двинулась назад, к Дому.


-----

[1] «Сова» (фр.) – культовое кафе в центре Оттавы, с 1960 по 1975 г. служившее площадкой для выступлений многим известным деятелям искусств.

[2] «Мир» (фр.) – еще одно известное кафе в центре Оттавы.

[3] У индейцев хопи – ритуальные куклы, изображения духов.

[4] Письменность древних кельтов и пиктов, возможно, являвшаяся также тайнописью.

[5] Легендарный предводитель болгарских гайдуков, восставших против османского ига.

[6] Древнеримский бог, воплощение весеннего ветра; то же, что у греков – Зефир.

[7] То есть прямым, на которых расположены многие места, представляющие географический и исторический интерес – древние памятники, мегалиты, курганы и т. п.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг