Чез Бренчли

Складка в сердце


— Не понимаю, — сказала она, с досадой оглядывая церковное кладбище, — зачем мы всегда так за все держимся. За что бы то ни было. Боже мой, мы даже не можем отпустить своих мертвых.

Я ничего не сказал. Я, целый долгий год пытавшийся удержаться за живых, но потерпевший полную неудачу. У меня в гардеробе была урна с прахом, но я понятия не имел, что с ним делать. Только расстаться с ним не мог.

Роуан[1]... иногда я звал ее моей любимой племянницей, иногда своей крестницей. Ни то, ни другое на самом деле не соответствовало истине, но она была первым ребенком моих старых друзей и была мне дороже кровной родственницы, гораздо дороже веры.

— Хочу, чтобы меня похоронили среди деревьев, — сказала она, — хочу гроб, сплетенный из лозы, и никаких указателей. Просто посадите на могиле дерево и забудьте какое.

— Я мог бы похоронить тебя в море, — бодро произнес я. — Зашить в гамак и положить в ноги пушечное ядро в качестве груза.

— Ты это серьезно?

— Конечно. Для этого мне бы потребовалась лицензия, а насчет гамака я пошутил. В гроб для веса придется положить сталь и бетон, но это возможно. Если захочешь.

У нее было время подумать об этом, пока мы перебирались через перелаз на поле площадью в тридцать шесть гектаров. Она покачала головой:

— Нет. Я не настолько люблю корабли. Или рыбу. Извини, понимаю: я — сплошное разочарование.

— Именно. Тогда, значит, среди деревьев. Не могу обещать, что забуду, где мы тебя посадим, но прослежу, чтобы твои родители не положили под рябиной.

— Это было бы безвкусно, — согласилась она. — Мне, пожалуйста, что-нибудь такое, что вырастет, согнется, станет старым и почтенным. Непригодным для изготовления яхт. Не хочу, чтобы меня спилили и пустили на стройматериалы.

— Жаль. Из тебя получились бы превосходные доски: длинные, прямые, гибкие.

Я, как обычно, выставил в сторону локоть. Она послушно взяла меня под руку, и мы пошли по тяжелому влажному дерну. Между прибрежным утесом и перелазом протоптанной тропинки не было, и по этому коровьему пастбищу мы проходили всякий раз новой дорогой, обходя новые коровьи лепешки и осторожно ступая по старым. Даже и в сапогах. Посередине поля стояла овчарня, мимо которой приходилось проходить, так или иначе. От перелаза к овчарне, от овчарни к морю. Это было естественное, присущее, абсолютное. Данность.

Когда Роуан была маленькой, у овчарни мы останавливались отдохнуть. Она забиралась на каменную стену или пряталась. Мы сочиняли истории про волшебника, оказавшегося в ловушке в одиноко стоявшей башне, и о смелой принцессе, приходившей ему на помощь. Став повзрослее, Роуан присоединялась к здешним ребятишкам и приезжим в шумных играх в салочки, где овчарня всегда бывала «домиком», безопасным местом.

Теперь она выросла, а я уже не в том возрасте, чтобы ее «выручить», и она не станет убегать от моего поцелуя[2].

— Кто-то тут поработал, — положив руку на стену, сказала Роуан почти осуждающе, как будто стена должна оставаться в полуразрушенном состоянии, которое она запомнила.

Овчарня на пастбище для коров не имеет явного назначения и иных врагов, кроме времени. Но все равно.

— Люди, — мягко сказал я. — То и дело какой-нибудь мальчишка захочет узнать, как класть стены. Всегда найдется фермер, который захочет его научить. Вот здесь они и учатся. Коровы трутся своими задами об стену, камни и падают. Иногда бывает, свалят весь угол. Ты видела стену в самом жалком состоянии. Значит, надо было ее поправить. Вот и поправили. — Овец на этой земле нет уж лет сто или более, но овчарня стоит, серые стены на зеленом поле.

Она скептически хмыкнула и прислонилась своими подтянутыми ягодицами к стене, как бы поддаваясь искушению попробовать, не удастся ли столкнуть краеугольный камень.

— Расскажи мне о Брюсе, — сказала она, глядя на горизонт.

— Что тебе рассказать о Брюсе? Ты его всю жизнь знаешь.

— Да, но я была девчонкой, — сказала она, — а он уже пожилым человеком, и... ну, сам знаешь. Вовсе не добрым дедушкой. Он действительно не хотел, чтобы я находилась на лодочном дворе. За мной надо было все время следить из-за инструментов и...

— И я смотрел не на него и думал не о работе, а ему не нравилось ни то, ни другое. И он не хотел оставлять тебя и в коттедже, потому что ты слишком шумела, и опять-таки я смотрел не на него. Дело было не в тебе, а в детях вообще. На твоем месте мог бы быть кто угодно. Ему не нравились и мои друзья.

— Верно. Я не понимала этого в детстве, но потом поняла. И потом он по-прежнему не хотел, чтобы я там бывала.

— А ты все равно приходила, дай тебе бог здоровья.

Она приехала и на его похороны, сама, что, возможно, стало первым ее взрослым поступком. Я собирался сказать это, но она меня опередила:

— Это отравляло жизнь, правда? Он пытался руководить твоей жизнью, и я не понимаю, как ты мог ему это позволить.

Конечно, она не понимала. В двадцать лет она пользовалась такой свободой, какая мне и не снилась. То, что Брюс умер, ничего не меняло.

— Отравляло, может быть, — сказал я. — Но так же говорят о растениях томатов и картофеля просто оттого, что они относятся к тому же семейству, что и паслен. Яд отравляет. Целые цивилизации выстроены на картофеле. Брюс был непрост, но он взял дикого ребенка, из которого мог вырасти подонок, и сделал из меня приличного человека. Приличного, с его точки зрения и с моей тоже. — Моя точка зрения, по совести говоря, была привита им мне и от его точки зрения не отличалась. Он научил меня не только столярному делу и строительству яхт.

— Ты не просто приличный. Ты — есть. Но все равно. Не следовало позволять ему так подчинить себя.

— Милая, я даже не собираюсь притворяться, будто у меня был выбор. Так уж бывает с подчинением. Ты не выбираешь его, не можешь проголосовать против. И остаешься благодарным. Это лучшее из того, что со мной вообще случалось.

— Скорее единственное, что с тобой вообще случалось. Ты жил жизнью, которую он избрал для тебя, и до сих пор так живешь. Его лодочная мастерская, его предприятие. Его коттедж.

— Теперь мой. Он стал распоряжаться моей жизнью, это верно, но тогда она не стоила ничего. Она имела ценность только для него. Он придал ей ценность. Он дал мне все — и, мне кажется, это честно — в обмен на все, что взял.

— Я все равно думаю, что он тебя использовал.

— Конечно, использовал. Я попал к нему в пятнадцать лет. Я был глиной, из которой он мог лепить все, что хотел. Ему было сорок. — Меня до сих пор бросало в дрожь от воспоминания о силе его рук, его воли. — Двадцать пять лет, дорогая, это слишком долгий срок. У меня не было шансов.

— Такая же разница в возрасте между тобой и Джошем, — сказала она, глядя на меня чуть искоса.

— И между мною и тобой. Но ты никогда не была глиной. Мы об этом позаботились. К пятнадцати годам ты была, как заточенная сталь. Что же касается Джоша... Я не знал его в пятнадцатилетнем возрасте. Он явился ко мне уже вполне сформировавшимся человеком. — Ему было полных двадцать лет, как и ей, почему она и проглотила эту ложь, чистосердечно считая ее истиной.

Она кивнула и поднялась с места, чтобы продолжить путь. Протянула мне руку, не желая идти без меня.

— Подожди еще, — сказал я, улыбаясь, и привалился к стене овчарни. — Смеркается. Скоро поднимется шум.

Она поморгала, с опаской глядя в пустое небо.

— О, они все еще здесь?

— Не все. Но в этом году Пасха рано, они не все улетели. Но оставшихся достаточно, чтобы поднять шум.

— О, здорово...

Она села на стену рядом со мной, и мы смотрели на небо, на море, на лодки и на горизонт, пока они не появились.

С октября до апреля на прибрежных утесах и вдали от моря, на крышах церквей и на перемычках над окнами баров, на каждом дереве собираются в огромных количествах скворцы. Днем они разлетаются небольшими стайками в поисках корма, но с заходом солнца собираются, кружатся и выписывают в воздухе удивительные фигуры. «Роятся», этому слову научил меня Брюс. «Шумное небо», когда-то назвала это явление маленькая Роуан. Нам это было на руку: шум в трех измерениях, создаваемый далеко не случайными силами. Белый шум, исходящий в мир, имеющий форму, сущность и название.

Мы следили за его порождением, видели, как небо складывается в полотна, в кривые и углы, во взрывы звука и тени, придававшие на мгновение твердость ветру, как будто намечали его текучие границы.

Человеку свойственно искать осмысленные формы в случайном, придавать значение несущественному. У нас для этого даже есть специальное слово. Мы видим знакомые формы в облаках и называем это явление парейдолией, как будто понимаем его. Как будто тут есть что понимать.

Если я видел лица, одно лицо, повторяющееся снова, снова и снова, — что ж, меня в этом никто не упрекнет. Кроме того, я не чувствовал нужды говорить, что я вижу, пока не спросил ее.

Наконец стало темнеть, и птицы распределились менее плотно, их стаи ныряли так и эдак, разделялись на части. Мы поднялись, Роуан, молча, взяла меня под руку, и мы пошли. Вот и край утеса.

— Осторожно, — сказал я, высвобождая руку и ведя Роуан позади себя. — Совет не предпринял ничего, чтобы сделать эту тропинку безопасней, а утес по-прежнему крошится.

— Конечно крошится. И не перестанет оттого только, что приходской совет считает это неудобным. Или дорогим. Я пойду за тобой след в след. — Она положила обе руки мне на плечи. Когда она была маленькая, мы так спускались: я ставил ее впереди и направлял, держал крепко и думал, как она хрупка и сильна. Она могла пережить все лодки, остававшиеся в моем дворе, а я отлично знал, как хорошо они сделаны.

Мы спускались все ниже и ниже и наконец пришли к месту, где тропинка выходила на пляж. Если это можно назвать пляжем. Больше залитых водой углублений в скалах, чем песка. Больше голой скальной породы, чем чего-либо другого. Во время прилива между стеной утеса и водой — голая скальная порода, которая во время сизигия целиком уходит под воду. Туристы едут к другой стороне залива, вот там широкие пляжи, кафе и магазины. Нашу тропинку вниз изредка находят любители пеших походов, но только самые целеустремленные из них.

Мне это было на руку, потому что в конце пляжа на спорной территории, где река впадает в море, находился мой лодочный двор. Официальный вход с другой стороны, по берегу реки. Тот, кто подходит со стороны пляжа, видит забор из дерева и рифленого железа, который тянется от утеса до самой воды. Ворота сначала можно не заметить, как и весь забор, они сделаны из дерева и железа и выкрашены дегтем. Неброское черное на черном, в пятнах соли.

Тропинка здесь протоптана не лучше, чем на пастбище. Что коровы достигли наверху, то же самое внизу сделали приливы и отливы. Лужи меняли свое положение, море выбрасывало новые водоросли, тогда как старые уносило. Всякий раз даже я ходил по-разному, ступая с песка на камень и снова на песок. Роуан прыгала, чертыхалась и хихикала, поскальзывалась, вскрикивала, наконец, вытащила ногу из сапога, оставив его в трещине между камнями. Отмахивалась от меня, когда я пришел ей на помощь, но затем схватила мою руку. Не могла решить, прижаться ли ко мне, держать ли мою руку подальше от себя или оттолкнуть меня вовсе.

— Сядешь на спину, — безразличным тоном предложил я.

— Хм, да. Пожалуйста...

Сначала я вытащил ее застрявший сапог, пока она, как аист, стояла на одной ноге, затем согнулся, чтобы она смогла забраться мне на спину. Ее ноги торчали вперед на уровне моей талии, и я использовал их как таран, чтобы распахнуть ворота, и внес ее на двор, как королеву.

Мы строим лодки из дерева с помощью ручного инструмента. Тем не менее наш лодочный двор не чужд шуму, который отражается от утеса и уносится в море. Шум в этот вечер стоял исключительный. Один парень, деревянная колотушка и тяжелый лист меди. Он подложил сложенный брезент между этим листом и бетоном, но все равно. Полтора квадратных метра меди запоет, когда по ней стучат.

Запоет также и парень, под собственный ритмический стук. По крайней мере, он отрывает взгляд от работы и видит, что теперь не один.

Японцы, в общем и целом, народ тихий, ценят искусную сидячую работу без применения силы. Одинокий цветок на вазе ваби-саби, три иероглифа, нанесенные кистью, сад с разровненным граблями гравием. Сложенный прямоугольный листок бумаги — не разрезанный, не разорванный — образует стилизованную фигуру: журавль, единорог, лягушка. Кораблик.

В Джоше не было ничего японского и ничего спокойного. К оригами его привела скорее неукротимая энергия, ему требовалось чем-то занять руки. Во время нашей первой беседы — в баре, который также использовался мною как контора — его быстрые проворные пальцы превратили листки цветной бумаги в ряд фигурок: Дарт Вейдер и R2-D2, два совокупляющихся единорога, кошка в коробке. Классическая техника в соединении с популярной культурой порождает стиль столь же странный, сколь и очаровательный. Добавьте сюда инструменты, материалы и пространство. Результат оказался грубоватый. Шумный. Оригами, получившее свободу.

«Судно для путешествия в никуда» — яхта с кливером и гротом, сложенная из листа меди четыре на четыре, а не бумаги. Она уже обошлась мне в один лист как доказательство жизнеспособности концепции, практическим уроком того, как следует сгибать металл. Сейчас Джош работает над этой яхтой. Формально — в свободное от работы время, но у меня и моего юного ученика не только общий рабочий двор, не только общий дом, но и общее небрежное отношение к хронометражу. Иногда мы задерживаемся до середины ночи, трудимся при фонарях, пока не закончим работу. Иногда начинаем в полдень и заканчиваем в три или не доходим до лодочного двора вообще. Сейчас я не смогу отвлечь его от «Судна для путешествия в никуда», даже если и попытаюсь.

Роуан не знает, как относиться к Джошу или к его идее. При других обстоятельствах меня бы позабавила ее настороженная отчужденность, ее неспособность понять, кто из нас более раним, кто кого эксплуатирует. Она видела, как я воспроизвожу сделанное Брюсом — для меня, вместе со мной, — таким образом создавая лишнее звено в цепи, которую я же, возможно, и порвал. Она могла это всецело осуждать. В то же время она могла совершенно не доверять мотивам молодого человека, который вцепляется в более старшего, когда тот в печали менее всего может оказать сопротивление. Она любила меня, защищала меня и гораздо лучше меня — разумеется! — знала, что для меня лучше всего. И это «лучше всего» не включало парня ее возраста, который был более чем вдвое младше меня.

И теперь она находилась здесь, лицом к лицу с тем, каким в реальности был он в коттедже и на лодочном дворе. Угловатая красота и небрежное очарование, безжалостная движущая ею энергия и неожиданно возникающие вокруг нее стены. Она могла бы стать его следующим завоеванием, или он ее, если бы он не занимал неожиданное, необсуждаемое пространство, станину, которую построил Брюс.

Она совершенно не знала, что думать и чувствовать. Мне неприятно было видеть ее в таком смятении, такой запутавшейся там, где она должна была чувствовать себя увереннее всего. Я не мог придумать иного решения, чем то, к которому еще прежде пришел Брюс, прожить с парнем остаток моей жизни и посмотреть, не станет ли это своего рода побудительным аргументом для нее.


Сейчас я посадил ее на перевернутый барабан для кабеля и с угодливым поклоном вручил ей потерянный сапог. Она знала, что Джош смотрит, что занесенная им колотушка замерла в воздухе, что работа стоит.

— Эй, Золушка, — крикнул Джош. — Оставишь туфельку и уедешь?

— Что тебе сказать... Все у меня идет наперекосяк. Он даже не мой прекрасный принц. — Она слегка подчеркнула «мой». Благослови ее господь, она действительно старалась. Она могла осуждать нас обоих, но изо всех сил старалась этого не показать. По крайней мере, ему.

Надев сапог, она подошла посмотреть, как идет работа, и восхититься тем, какими ровными получаются у него сгибы.

— Но поплывет ли она, когда будет готова? Одно время нас учили в школе делать кораблики, но они больше походили на баржи. Они держались на плаву. Их можно было нагрузить бусами и прочим. Но, если перегрузишь, тонули.

— Думаю, эта поплывет, — сказал он. — Суда можно делать хоть из бетона, так что медь подойдет. По-моему, она первым делом превратится в черепаху. Паруса и мачты поднимут центр тяжести, видишь, а киля, чтобы не опрокинулась, нет. Разве что балласт добавить в корпус, но тогда наверняка все равно утонет.

— Хорошо, что в море не пойдет. Или вообще куда-нибудь.

— Это верно.

Он оставил модель на брезенте, встал и потянулся — медленно, основательно, как разбуженная кошка, с порочной неспешностью, и улыбнулся мне через лодочный двор. Весь — практицизм и целеустремленность. Задел при этом Роуан, но это случайно. Если Джош и знал о ее чувствах, то это знание его не тревожило. И не остановило его.

О боже милостивый, он так напоминал мне меня самого. Иногда напоминал слишком сильно. Молодой человек, сознающий свою власть и при этом беспечный, небрежный с нею, желающий отдать ее. Желающий отдать все это в обмен на что? На жизнь, на компаньона, на судно, на родной дом. Все, что я получил от Брюса, я отдал оптом, одной упаковкой. Если только такая упаковка существовала отдельно от нас, и мы пока просто исполняли роли, каждый по очереди произносил свою реплику. Иногда мне казалось, что нас просто использовала какая-то сила, находившаяся вне нас, получившая нужную форму, чтобы удерживаться на месте безымянной неизбежностью. Я был им. Он будет мной. Мы оба будем Брюсом, в конце концов, пеплом в урне. Уроки выучены. Уроки пройдены. Обязанность кого-то другого.

В небе произошло какое-то движение. Сначала я подумал, что это летят поздние скворцы, одновременно поворачивая к ночевке на уступах утеса, и последний свет солнца отражается от их крыльев. Роуан и Джош, сосредоточившись на своего рода неловкой разрядке на песке, пропитанном обидой и недоверием, не заметили. Я уже начал говорить и лишь тогда понял, что, собственно, я вижу. Я уже произнес эти слова и проглотить их уж не мог.

— Эй, смотрите-ка, смотрите...

Они обернулись и подняли головы как раз в тот момент, когда я охотно взял бы эти слова обратно и сказал бы:

— Нет, не смотрите, вам лучше этого не видеть...

В темноте неба снова невозможно, непреодолимо висело его лицо. Не в том дело, что оно просто скользило по подсвеченному снизу облаку, каждый из нас видел одно и то же. Парейдолия. И каждый из нас знал, чье это лицо. Двое из нас знали этого человека лично. Джош знал его по фотографиям, но этого оказалось достаточно, чтобы придать озадаченную определенность его голосу.

— Это... это... — Он не мог закончить предложение, несмотря на определенность в голосе, и начал новое: — Это что, должно приводить в трепет или как? Вон там было что-то похожее на Брюса?

Джош стоял рядом со мной, хоть я и не видел, как он подошел. Роуан так же внезапно оказалась с другой стороны от меня, взяла меня за руку и прижалась к ней без намека на взрослую стеснительность.

— Правда, — сказала она. — Ведь правда?

Да и нет. Лицо не приводило в трепет. А если и приводило, то не так, как имел в виду Джош. Портрет, как взгляд искоса, выписанный сумерками, облаками и домыслом, но не случайность и существующий не только в наших головах. Если Джош, никогда не видевший Брюса, не сомневался, если Роуан, знавшая и любившая его, не сомневалась, насколько же тверже был уверен я, знавший и любивший его, проживший с ним тридцать лет? Все мы смотрели вверх и видели облака, разорванные ветром, первые бледные звезды в сгущавшемся мраке, и не видели никаких намеков на лицо. Вот так.

— Идемте, ребята. Вы знаете, он не сводил с меня глаз. Разве после смерти должно быть иначе?

Шутка показалась неуместной, как фальшивая нота, но что я мог поделать? Я помедлил, опасливо посмотрел вверх, затем взял каждого из них за плечо и развернул. Иногда необъяснимое слишком велико, чтобы бросить ему вызов, чтобы в нем усомниться и проявить по отношению к нему любопытство. Приходится просто принять реальность этого религиозного опыта и затем уйти.

Трудно было повернуться спиной к нему, но мы могли, по крайней мере, оставить позади море. Буквально в десяти шагах впереди находилась мастерская с приотворенной дверью, в которой уже горел свет.

Со времен моей дикой юности своим домом и убежищем я в первую очередь считал мастерскую, а не коттедж. Я спал в ней чаще, чем в других местах, устроив себе гнездо из одеял, и мои сны отдавали запахом стружек и дизельного топлива. Проснувшись поутру, я заваривал себе кофе на керосиновой печке, точил инструменты на оселке и кричал приветствия друзьям, проезжавшим мимо на моторных лодках вслед за косяками скумбрии и сардин. Все это время я то и дело поглядывал на тропинку: не покажется ли вдалеке коренастая фигура спускающегося на пляж Брюса.

Теперь в мастерской новый пол под новой крышей и нормальный водопровод, есть электричество. Настоящая кровать для Джоша, или для меня, или для нас обоих, когда так и не удается уйти домой. При всем том, в сущности, это все та же мастерская, имеющая все ту же долгую историю. Даже запах керосина до сих пор не выветрился. Возможно, это только кажется, как и далекая фигура, знакомой походкой спускающаяся по тропинке на пляж. Я, пожалуй, нахожу утешение в этих мгновениях, думая, что он по-прежнему следит за моей работой. Особенно когда оборачиваюсь, вглядываюсь и, конечно, его нет. Он по-прежнему мертв, а я все никак не могу в это поверить. Может ли он дать мне лучшее утешение, чем эти случайные напоминания о том, что я действительно могу обходиться без него.

Но сейчас это не утешение. Траур уже закончился, и у меня есть свой подмастерье, и этот поворот головы, который вполне можно принять за намерение отказаться от нас. И здесь же Роуан, вечная колючка, заноза, стена между нами в пространстве, где не должно быть ничего. И теперь в небе его лицо, и оно не означает никакого утешения. Что-то другое, что-то большее, но, по-видимому, не выражение гнева и не предъявление своих прав на собственность или смерть.

Но мы все трое здесь, под моей крышей — моей, теперь моей! — отрезанные от света неба, от его взгляда. Окно мастерской не выходит на стапель и море. В этой стене только дверь. Окно выходит на реку и дорогу.

Как раз когда я заводил их в мастерскую, Джош посмотрел назад, ахнул, извернулся и выскользнул наружу. Я обернулся, хотел догнать его, но меня охватила нерешительность в дверном проеме, где с одной стороны от меня оказалась Роуан, а с другой Джош. Догнать или остаться на месте, он или она? Невозможно выбрать, и потом я подумал, слава богу, что в этом выборе не было необходимости, ибо Джош, едва выйдя, сразу же вернулся.

Он схватил с бетона «Лодку, плывущую в никуда» и крепко держал ее под мышкой.

— Если эта штука на небе означает шторм, — сказал он, смеясь и пожимая плечами, — я не оставлю ее приливу.

Люди так и думают. Все мы. Это то, что делает меня моряком. Вот почему, когда собирается непогода, я рад ста милям воды между собою и ближайшей землей. Потому что опасностью грозит узкая зона, где океан встречается с берегом. Волна зарождается в глубине и ударяет в землю, и помоги вам Боже, если вы оказались между молотом и наковальней. Вот почему мы стоим и смотрим в море, почему строим маяки, волнорезы и пирсы, вот почему в тумане звучат сирены.

Иногда следует взглянуть и в другую сторону. В сторону суши, где все определено, надежно и разумно. Где структуры имеют вес и определенность, где фазы луны не оказывают никакого воздействия, где ветер и дождь должны усердно поработать вместе, чтобы привести к незначительным разрушениям. Где легко забыть, что все — от вершины горы до нижней точки равнины — устроено так, чтобы направить воду и связанные с нею неприятности в море.

Вода течет туда, где ниже. Поэтому мчащаяся река встретится с приливом здесь.

Вероятно, раньше где-то на пустоши возникла естественная запруда, которой никто не замечал: упавшее дерево, накопившиеся наносы. Вероятно, случился погодный катаклизм, дождь лил без конца, дождевой воды перед запрудой скапливалось все больше и больше. Вероятно, вода каким-то странным образом является выражением долготерпения и воли, доброй или злой. Вероятно, Брюс мог сделать так, что вода просто нахлынула. Вся сразу в виде потопа.

Все началось как бормотание, отдаленные раскаты, какой-то разрыв в ткани мира. Дети смотрели на меня, ища ободрения, объяснения, чего угодно. Мне было нечего сказать, я мог лишь вопросительно смотреть на них. Я качал головой и отворачивался к окну.

Снаружи все потемнело, но не настолько, чтобы я не мог видеть, что приближается. Деревня, расположенная вверх по течению речки, светилась огнями, этот маяк каждый вечер указывал нам дорогу к бару, к дому, к ужину и постели. В тот вечер половина из этих огоньков почти одновременно погасла. Продолжали гореть лишь расположенные на более высоких местах, они служили рамой для темноты. Все происходит на краях. На этом месте встречи света и тьмы был кипящий хаос, силуэт движущейся вздымающейся стены, звук, ставший непрерывным, нарастающий рев...

— Уходим, — сказал я. — Сейчас же. Не сюда. — Роуан растерянно повернулась к двери, через которую мы вошли. За ней стоял мой грузовик, ворота, деревня и весь мир. Но половины деревни уже не было, она двигалась в нашу сторону в виде обломков. Ломала дорогу, по которой приближалась.

— Наводнение, — произнес я как можно спокойней, стараясь передать следующую мысль — все кончено, мира, который вы знали, больше нет. Смерть приближается, и она предназначена для нас. — Пойдем по пляжу, поднимемся на утес. Держимся вместе, в этом залог спасения. — Как я ни спешил вывести их наружу, мы почти опоздали. Вода теряет силу, выйдя из узкого русла на широкий пляж у моря, но здесь она встретила ветер и прилив, которым лучше бы никогда не объединять усилия. К этому ни часы, ни календарь не были готовы. Со времени сизигия прошла неделя, до полной воды оставалось три часа, но все равно: слишком высокий прилив нагрянул прежде времени, и к тому времени, когда я с трудом открыл дверь мастерской, он уже заливал стапель. Ветер, штормовой и не предсказанный никакими прогнозами, невероятный и почти невозможный, как и такая погода, был так силен, что едва не отбросил меня обратно в мастерскую.

Ветер сдержал несущуюся стену реки. Прилив ударил в основание этой стены и поднял ее еще выше, воду и обломки, которые она несла с собой и материалом для которых послужила половина деревни. Я стоял на стапеле и видел, как обломки, камни, балки, грязь неслись на высоте человеческого роста к воротам, к грузовику, к мастерской — к нам.

— Чистая сила воли. — Но я не хотел думать об этом.

Я схватил завороженных Роуан и Джоша за руки. Они старались устоять на ветру. Я потянул обоих, и они подчинились и пошли со мной. Немало пришлось приложить усилий, чтобы добраться до калитки. Нас подстегивал страх. Нетрудно было представить, что будет дальше.

Калитка по-прежнему была открыта. Ветер хлопал ею снова и снова. Мне захотелось остановиться и закрыть ее, дать ей шанс пережить сегодняшний вечер.

Но ничто бы не уцелело в этом потопе, и мне для этого пришлось бы выпустить руку одного из молодых людей. Мне важно было спасти их, жавшихся ко мне. Прилив кипел у наших ног, сзади доносились ужасные звуки разрушения, по мере того как наводнение поглощало ворота, затем грузовик и мастерскую.

Внезапно нахлынувшая сзади волна вымочила нас до пояса, на мгновение подхватила Роуан и едва не сбила ее с ног. После этого она стала держаться еще ближе ко мне. Я упорно продвигался вперед, стараясь идти по следам Джоша, которого одной рукой вел перед собой, выступая якорем нашего трио. Эта волна стала, должно быть, последним порывом наводнения. По-прежнему приходилось бороться с ветром и приливом и брести в воде.

Но это было еще не все.


— Идем цепочкой, — прокричал я, стараясь быть услышанным, несмотря на шум ветра, когда мы дошли до начала подъема по тропинке. — Держимся за руки, медленно, осторожно. Прижимаемся к утесу. Джош, ты первый. — Я был в середине, держал их обоих за руки. Тропинка могла осыпаться перед нами, позади нас или прямо под нами. Но если идти, то всем вместе.

Я смотрел, главным образом, себе под ноги и прижимался спиной к утесу, чтобы парусить как можно меньше. Роуан тщательно подражала мне. Но Джош, шедший впереди, все время отступал от утеса, чтобы лучше видеть дорогу. Всякий раз, краем глаза замечая это, я тревожно поднимал голову и тянул его за руку, заставляя вернуться в мнимую безопасность, прижаться к утесу.

Может быть, он становился увереннее, чувствуя, что самое худшее уже позади. Может быть, уже видел конец тропинки на вершине утеса. По крайней мере, он воспротивился и потянул меня на себя.

Я не был готов к этому и сделал слишком широкий шаг к нему.

Я выпустил ее руку. Она была слишком далеко позади и не могла дотянуться до меня. Я почувствовал, как ее пальцы выскользнули из моих.

Я, не поворачивая головы, искал ее руку, потом почувствовал сильную руку рядом со своей.

Сильную, мокрую и холодную, состоящую из соли, ветра и воды, и так сильно отличную от руки Роуан.

Тем не менее знакомую. Не руку Роуан, а руку того, кого не должно было быть здесь. И вообще где-либо.

Мы всегда хотим за что-то держаться. Мы даже не позволяем уйти нашим мертвым.

Иногда мертвые не отпускают нас.

И тогда я посмотрел.

Во мраке я видел вовсе не Роуан, а фигуру, стоявшую между нами. Широкогрудая, ширококостная, она твердо стояла на тропинке. Знакомая, цельная, ошибиться было невозможно. Меня за руку держал мертвец.

Я выждал секунду. Мне нужна была эта секунда, просто чтобы постоять, вернуться, укрыться от ветра, прижавшись к утесу.

И тогда я рванулся прямо через него, через то, что имело эту форму, через соленые брызги и ветер и все остальное. Великая неподвижность, происходящая из движения, как все мы суть, как все вещи суть.

Я слепо и очертя голову бросился к Роуан.

Для этого мне пришлось выпустить руку Джоша.

Любая рассказанная история, в конце концов, есть история о предательстве. Нам, счастливчикам, позволяется выбрать, кого мы предаем.

Если кратчайший момент воистину может длиться вечно, то, честно признаюсь, я не думал, что найду ее. Я думал, ее больше нет: она скрылась с уступа, тропинка осыпалась под ней, или ее просто нет, нет нигде.

Но я наткнулся на ее физическое тело, и на мгновение мы обнялись, едва не упав с уступа. Затем кое-как отчаянно достигли неловкого равновесия, как если бы это был выбор Софи[3], к которому я пришел.

Пришел и не мог пожалеть о нем, когда она прильнула ко мне, мокрая, холодная и дрожащая. Но меня убивало то, что я выпустил руку Джоша. Я посмотрел поверх ее головы, думая, что Брюс, должно быть, забрал того, руку кого я отпустил, я не сомневался, что больше никогда не увижу парня, — и вдруг оказалось, что вот он, вынырнул из тьмы, которая была гуще ночной.

Опять мы зашатались, но устояли. Теперь я обнимал их обоих, и Брюс потерял свое преимущество. Какой бы выбор я ни сделал, остальные были свободны и могли тоже выбирать.

— Все вместе или вообще никто, — сказал я, и на этот раз я поставил Роуан перед собой, положил руки ей на плечи, как бывало прежде, как всегда и должно быть. Джош последовал моему примеру, мне не пришлось его об этом просить. Он положил ладони мне на плечи и стал настолько близко, что я чувствовал его дыхание у себя на шее, несмотря на сильный ветер. Даже в такой опасности он поцеловал меня сзади в шею.

Я слегка подтолкнул Роуан вперед, и так мы прошли остаток тропинки. Как гусеница, шагая одновременно и тесно прижимаясь друг к другу. Наверно, я по-прежнему изо всех сил держал Роуан, надеясь, что Джош будет держаться за меня. Но теперь это не казалось мне предательством. Скорее осознанием. Что-то новое возникло между нами, что-то сдвинулось, я находился столь же в его власти, сколь он в моей.

Выше и выше, шаг за шагом. И вот мы на вершине, и ветер, дующий с моря, уже не помеха, он подталкивает нас к большей безопасности, подальше от края утеса. Даже теперь трудно поверить, что я никого не потерял на тропинке, оставшейся под нами, хотя был момент, когда мне показалось, что я потерял обоих. И теперь я мог обнять их за плечи и повести вперед, смеясь в лицо ночи. У Брюса был шанс, думал я, но он им не воспользовался и...

Я испытывал глупую уверенность в себе, и, конечно, тут-то он и появился снова, когда мы думали, что худшее уже позади. Он всегда любил застать меня врасплох, лишить равновесия, чтобы мог меня поддержать и чтобы я нуждался в его поддержке.

Опять он был штормовой тенью, сплетенной из мрака, ветра и воды. Он явился из ниоткуда и стал перед нами, отрицать его существование было так же невозможно, как смерть, — и затем пошел через коровье пастбище, как будто проводник, указывающий дорогу путникам.

К овчарне, куда, разумеется, мы бы направились в любом случае, чтобы передохнуть, перевести дыхание, сгрудиться в углу, пытаясь осознать, через что только что прошли, укрыться за каменной стеной, на которую наваливается ветер.

Он вел нас, мы следовали за ним. Что же еще нам оставалось, куда еще идти? Не было иной дороги к безопасности, вообще никакой дороги. Если мы его видели, то, по крайней мере, знали, где он стоит.

Кроме того, ветер подталкивал нас, так что мы шли за ним по пятам. Я пробовал упираться ветру, действовать как тормоз для нас троих. Несмотря на это, мы едва не натыкались на него. Мы шли по его следу, и он вел нас именно туда, куда мы хотели. Каждый шаг казался неизбежным, предопределенным, и противиться ему было невозможно.

В овчарне был проем для калитки, но самой калитки не было. Брюс довел нас до него, остановился и повернулся — я чуть было не сказал «обернулся к нам лицом», но шерстяная шапка с отверстием для глаз не позволяла видеть лица.

Мы тоже остановились и затаили дыхание. Даже ветер, казалось, стих на время этого противостояния. Он пошел дальше. Изменил форму. Стал рамой калитки, как бы приглашая: заходите.

Как будто вход в церковный двор под крышей, где в прежние времена оставляли покойников, одновременно угроза и обещание.

Калитка была недостаточно широка, чтобы мы могли пройти втроем, как бы тесно ни сгрудились. Он снова хотел навязать мне выбор, и на этот раз помилования не будет. Он заберет того, кого я оставлю снаружи. Он уже испытал меня однажды и знал — мы все знали, — каким будет мое решение.

Может быть, он хотел моего нового ученика.

Но только не сейчас.

Я чувствовал, как напрягся Джош, стоявший рядом со мной. Он видел то же, что и я, и приходил к тем же умозаключениям. Он ждал, что я отстранюсь.

Нет, только не сейчас

На этот раз я сделал иной выбор.

Я отступил от них обоих на шаг назад. Взял их обоих за руки, и не успели они воспротивиться, как соединил их руки. Затем обнял их обеими руками за шеи и подтолкнул вперед.

Роуан и Джош инстинктивно прижались друг к другу. Если кто-то из них и понимал, что я делаю, у них не было времени преодолеть инстинкт и отпрянуть друг от друга. Я толкнул их в проем калитки.

Брюс их не тронул. Я этого и ожидал: он не смог бы. Овчарня была прежде и оставалась теперь «домиком», безопасной зоной, он даже и не попытался преследовать их внутри.

Вместо этого, как вам сказать... Взявшись за руки, мы прошли парами.

Я выставил руку, чтобы прикоснуться к облакоподобному ближайшему столбу этой странной мерцающей рамы, и почувствовал, как мою руку снова схватили те же сильные холодные пальцы, что и прежде. Он снова явился в почти человеческом облике, принял почти тот же размер и форму, что и Брюс.

Если он обладал всей силой ветра и воды, то предпочел ее не использовать. Вероятно, приняв человеческий облик и придав этому облику сходство с Брюсом, насколько это было возможно, он ограничил себя только человеческой силой. Это диктовалось памятью о пребывании в теле смертного человека со всеми его возможностями и ограничениями.

Во всяком случае, я мог противопоставить ему свою телесную силу и не посрамиться. Я мог тянуть его против ветра к обрыву утеса и к тропинке, ведшей на пляж. Возможно, он не противился. Я отказался выбирать между Роуан и Джошем, и он мог растеряться. Мог быть заинтригован. Если он был способен на то или другое, и вообще способен на что-либо, кроме злобы. Я не мог определить, призрак ли он, воссоздан ли он из всех своих прежних свойств и противоречий, не является ли только воспоминанием или внешним видом, каким-то образом сохранившимся в этом мире.

Это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме моей решимости увести его от Роуан и Джоша, из этого мира, если удастся.

Инстинкт побуждает людей, молодых и старых, льнуть друг к другу.

Мы всегда так за все держимся. Мы даже не позволяем уйти своим мертвецам.

Наверно, я рисковал, полагая, что смогу удержать его сейчас, увести его с собой, что у него не хватит ни силы, ни воли уйти от меня.

Теперь я почти бежал, таща его за собой. Если он что-либо думал — если он был способен мыслить, — он, вероятно, решил, что я направляюсь к тропинке и доверю ему поддерживать меня во время спуска по ней.

Только не я. Я подвел его прямо к краю утеса.


Вот и все, что у меня было. Так я хотел спасти Роуан и Джоша, если это вообще было возможно. Отвлечь внимание Брюса на себя и покончить с собой. У меня не было времени на сожаления, на тщательное обдумывание, на прощание. Просто добраться до обрыва, и вниз.

Броситься вместе с ним навстречу ветру, который, казалось, задул сильнее перед нашим падением. Я надеялся, что он... что? Может быть, развалится? Что его части утратят связь между собой и он растворится в воздухе, из которого создан? У меня не было времени подумать, а не то мои намерения могли бы показаться глупыми, безнадежными, нелогичными. Я показался бы себе неудачником.

Как бы то ни было, я и считал себя неудачником. Покойником без надежды вернуться на этот свет, будь то с дурными намерениями или с благими.

Я прыгнул, почти взлетел, почти упал, но...

Он всегда меня спасал. Всегда был моим спасением, всегда выбирал роль спасителя.

Теперь — кто знает отчего? — он выступил в ней снова.

В своей гордыне, силе и зрелости я считал себя таким взрослым, ответственным и знающим. И теперь я вдруг снова стал ребенком, в то время как взрослый держал меня за руку.

Мне казалось, что это я его держу, но оказалось, что он держит мою руку в своей, как бывало всегда. Он взмахнул рукой, подняв меня высоко в воздух, и отбросил от обрыва.

Я сильно ударился об землю и некоторое время не мог вздохнуть. После падения я ничего не видел из-за темноты и ветра. Но вскоре ветер утих. Тогда я смог встать и увидел, что смотреть не на что. Я пошел к овчарне и нашел прижавшихся друг к другу Роуан и Джоша.


Подождал ли он, ушел ли, растворился ли в воздухе? Я не мог этого знать. Знал только, что его нет.

Не оказалось на месте и лодочного двора — я спустился на пляж как только смог. Не осталось и большей части мастерской. Крыша и двери исчезли, уцелели только некоторые стены, но были в таком жалком состоянии, что ремонтировать их не имело смысла. Желания строить снова у меня не было. Мастерская принадлежала Брюсу, а моей побыла всего ничего, и он забрал ее себе. Деревня лежала в развалинах, и моя жизнь тоже.

Правда, у меня была страховка. Брюс застраховал все имущество и незадолго до смерти перевел страховку на мое имя. Он всегда очень заботился о своем, включая и меня. Получив страховку, я купил себе яхту, не такую красивую, как строили мы, но неплохую. Достойную плавания в открытом море.

Коттедж я решил подарить Роуан, если бы она захотела владеть им. Если нет, то Джошу, а если и он не захочет, то деревенскому фонду помощи людям, оказавшимся в бедственном положении, всем моим друзьям и соседям.

Из коттеджа я забрал только пепел Брюса. Из того, что осталось на лодочном дворе, — только оригами, изготовленное Джошем из листа меди, «Судно, которое не поплывет никуда». Побитую и погнутую, негодную для плавания, я возьму эту яхту с собой и увезу далеко-далеко в море, пересыплю в нее пепел Брюса, отдам это все океану и прослежу, как он ее поглотит.

И потом — я не вернусь. По крайней мере, в ближайшее время. Отдам свою судьбу на волю ветра и моря.


-----

[1] Говорящее имя, означающее «рябина».

[2] Имеется в виду, что в игре в салочки «салили» поцелуем.

[3] «Выбор Софи» – роман 1979 года американского писателя Уильяма Стайрона, экранизированный Аланом Пакулой в 1982 г. Премия «Оскар».



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг