Дмитрий Костюкевич

Призраки станции «Элдвич»


Впервые спустившись в лондонский метрополитен, коренной москвич Максим был неприятно удивлен: «И это у них зовется метро?» Душно. Тесно. Где мрамор, бронза, картины? Статуи где?

Спустя четыре года, будучи иммигрантом с жилплощадью во второй зоне Лондона и работой в первой, он изменил отношение к лондонской подземке. В ежедневных поездках увидел интересности, оценил удобства, даже испытал некую гордость ввиду условной причастности к жизни местного метро, самого глубокого и старого в мире, если что. Это было первым плюсом, жирным, с датой «1863 г.» — именно тогда запустили линию «Метрополитен рейлуэй», насчитывающую семь станций. Максим часто представлял, как выглядела подземка в то время: плохо вентилируемая, прокопченная паровозным дымом, ошпаренная паром, оглушенная мощью тяжелых машин. Для москвича, в конце две тысячи десятого года сделавшего ручкой родине, подобные ментальные реконструкции были плевым делом — на гарь и копоть Максим успел насмотреться, глотнуть, обматерить.

Второй плюс лондонского метро — его народное имя: «труба». Максим быстро перенял местный жаргон: «В трубе клиент („клиентами“ в Лондоне называли пассажиров) на рельсы выпал, на Бейкер-стрит поезд придержали», — слышала Оля, интересуясь причиной опоздания мужа. «Труба»... ха, просто и со вкусом! А про запас можно оставить Набокова, который в «Подвиге» именовал метрополитен Лондона более поэтично: «...оказалось, что он не знает, как дойти до станции подземной дороги». «Труба» и «подземная дорога» — недурно, право, вовсе недурно.

Третий плюс — заброшенные станции и их привидения. И тем и другим Максим заинтересовался случайно, спасибо старому кинематографу. Но сначала были плакаты станции «Ноттинг-хилл Гейт». Во время реконструкции рабочие наткнулись на лифтовой проход, замурованный как минимум полвека назад, спасибо эскалаторам, громко заявившим свои права на метро. Проход заложили кирпичом и заштукатурили. Укромный станционный уголок заснул. Максиму посчастливилось оказаться рядом, когда его разбудили. Возможно, он почувствовал это пробуждение. Возможно, его позвала сама подземка, чтобы подсказать, вдохновить на Настоящий Сценарий. Чтобы очаровать глазами бесподобной Риты Хейворт и уже не отпустить.


* * *


Максим сунул бригадиру ремонтников несколько купюр («я лишь взгляну, я сценарист»), протиснулся между переносными ограждениями и попал в коридорчик с арочным сводом: сырым, заплесневелым, чарующим. Пол был черным и вязким, словно все пятьдесят лет заточения на него капало никому не нужное время. На стенах пировали колонии грибка, некогда белая керамическая плитка потемнела и местами отвалилась. «Далеко не ходите, — придержал за руку бригадир, глядя на свисающие с потолка провода, — опасно». Максима не интересовало электричество, он смотрел на ту часть стены, где в два ряда висели старинные плакаты. Он смотрел на Риту Хейворт.

Обаятельная актриса и танцовщица, соблазнительная красотка из «Джильды» Чарльза Видора. Он обожал Риту: ее черно-белую улыбку из «Крови и песка», ее черно-белые глаза из «Ты никогда не была восхитительней», где она снялась вместе с Фредом Астером. В сороковых американка была просто бесподобна. Если бы Стивен Кинг не использовал имя Риты в своей повести о побеге из тюрьмы Шоушенк, это непременно сделал бы Максим. Например: «Рита Хейворт и привидения станции „Ноттинг-хилл Гейт“». Но Король ужасов опередил его. Что ж, не страшно, главное — написать действительно стоящую вещь... Глядя на плакаты, рекламирующие фильмы с Ритой Хейворт и аристократичным Дэвидом Нивеном, Максим понял, о чем будет его история. О заброшенной станции лондонского метрополитена.

Призраки вкрались в его будущий сценарий немного позже. После встречи со Стариканом.


* * *


С Этаном Хиксом он познакомился во время экскурсии по станции метро «Элдвич», открытой для редких посещений Лондонским музеем транспорта. Станция «Элдвич» принимала пассажиров с 1907 года, во время Второй мировой войны тысячи лондонцев прятались здесь от немецких бомб. Вход в самые глубокие коридоры был запечатан в 1917 году, а окончательно станцию закрыли в 1994-м.

— Перед вами сороковые, состарившиеся сороковые. Здесь поработало лишь время.

Максим повернулся и увидел пожилого мужчину в старом коричневом костюме и помятой шляпе-федоре — с такой не расставался на экране Индиана Джонс.

— На некоторые платформы никогда не ступала нога пассажира, а отдельные пути познали лишь ветер пробных поездок. Я думаю, нам расскажут об этом в конце экскурсии. — Видя заинтересованность Максима, старик приблизился. — Разрешите представиться: Этан Хикс.

— Максим Бей. Рад познакомиться.

Старик не протянул руку, поэтому они обменялись лишь именами. Возможно, у Этана был артрит или брезгливость к подобным контактам — черные перчатки допускали обе возможности.

— Вы русский?

— Да.

— Вы не похожи на туриста.

— Я не турист. Уже четыре года как... А вы?

— О-о, — старик сделал туманный жест, — здесь моя жизнь.

— На этой станции ведь снимали кино? — спросил Максим. Он читал об этом: отличный зомби-апокалипсис «28 недель спустя», стильный фильм «V — значит вендетта» и, кажется, одна из серий «Супермена».

Старик кивнул.

— Бывало. Киношники любят разные заброшенные места. Готовые декорации. К тому же не надо останавливать движение поездов. Приходи, договаривайся, снимай.

Этан Хикс сразу понравился Максиму: своей звенящей хрипотцой в голосе, интеллигентной простотой и не отталкивающей навязчивостью. Таким Максим хотел стать в старости, при условии, что у него будут здоровые руки, новый костюм и идеальная шляпа.

Про себя Максим окрестил Этана «Стариканом», видя в прозвище исключительно комплимент — вытянул его из рассказа «Вихри Мраморной арки» Конни Уиллис. Рассказ, к слову, был о лондонской подземке, громадном лабиринте, состоящем из платформ, коридоров, туннелей и лестниц.

— Самый знаменитый призрак станции «Элдвич» — это актриса театра, который некогда работал прямо на станции, — говорил экскурсовод. — К сожалению, театральные помещения недоступны для посетителей, но сам факт...

Старикан заговорщически подался к Максиму.

— Сдается мне, они его так и не нашли, — с улыбкой в голосе сказал он, — этот легендарный станционный театр. Все потому, что у них есть лишь старые планы подземки, чересчур старые.

Максим кивнул. Он так не считал, но версия Этана была забавной и... загадочной. Что-то провернулось внутри головы бывшего москвича.

Группа толпилась в центре платформы, которую во время Второй мировой превратили в хранилище Национальной галереи. Призраки великих картин и скульптур голубыми мазками плавали в воздухе.

— Ее допекли поезда, этот постоянный грохот, — сказал Старикан, — а еще собственный талант или, честно говоря, его отсутствие.

— Кого? — не понял Максим, постоянно переключаясь с гида на своего нового знакомого.

— Актрису, призраком которой так гордятся работники метро. После очередного провального выступления, а оно было именно провальным, судя по скупым аплодисментам, она взяла пример с Анны Карениной. Что ж, кого-то забирает нож, кого-то старость, а кого-то отсутствие «гэпа» [1] между колесами и рельсами.

Группа двинулась вдоль путей, Максим с Этаном поплелись в арьергарде. Щелкали фотоаппараты, планшеты и телефоны, но Максим даже не достал сотовый: в сценарии не будет места для описаний пестрых театральных афиш, карт-схем, ламп в железных плафонах. Главное в сценарии — это идея, сюжет, конфликт, герои.

— Теперь актриса еще более безутешна, чем при жизни. Ее призрак бродит по станции, она ищет...

— Что? — спросил Макс.

— Не что, а кого, — сказал Старикан. — Того, кто поможет сесть на призрачный поезд, который увезет ее к последней роли.

— Вам надо работать гидом. Наверное, вы здесь часто бываете.

Этан улыбнулся. От него пахло миндалем и пылью. Старикан осторожно сложил руки на груди и кивнул.

— Да, это правда, Максим. Но мои знания — не повторение услышанного.

— К любой экскурсии лучше подготовиться самому?

— Можно и так сказать.

Экскурсовод чеканил слова у облицованной плиткой колонны:

— Призрак актрисы иногда разгуливает по станции, это, разумеется, происходит ночью... таковы законы скрытого мира, вы же понимаете. Как бы там ни было, привидение не очень афиширует свои ночные прогулки: отпечатки следов на пыльном полу...

Максиму окончательно разонравился гид и его манера подавать информацию. Хорошо, что он встретил Этана.

«Призрачный поезд, который увезет ее к последней роли».

И тогда Максим мельком увидел свой Настоящий Сценарий. И это было незабываемо, как посланный над миром возглас абсолютного ликования.

Да, это было хорошо.

— Извините, Максим, я немного не рассчитал время. Предстоит проехать полгорода по первой линии.

Не дожидаясь конца экскурсии, Старикан попрощался и предложил вернуться к изучению тайн столичного метрополитена позже.

— Мы могли бы встретиться на «Кингсвей», если вы пожелаете, это совсем рядом, соседняя станция. И... — Этан поднял над головой указательный палец, обтянутый кожей перчатки, потряс им, — она тоже заброшена. Что скажете?

Максим с радостью согласился и назвал удобную для него дату и время. Еще одна маленькая легенда для Оли и уверенный шаг к Настоящему Сценарию.


* * *


«Я сценарист». Это было далеко от правды. На расстоянии ненаписанного сценария, по которому какая-нибудь студия взялась бы снимать фильм. Настоящий Сценарий — так Максим, инженер в проектной фирме, называл свою мечту. Эту мечту он холил и лелеял, пряча даже от взглядов и советов жены. «Сделай, а потом делись», — решил он, вуалируя визиты на заброшенные станции загруженностью на работе и капризами подземки. Оля принимала объяснения без лишних вопросов.

В его «карьере сценариста» значились всего три сценария к рекламным роликам, написанные пять или шесть лет назад. Заказчик, которому Максим периодически стряпал проекты автоматизации, наткнулся на его блог и предложил попробовать написать сценарии к анимации. Максиму стало любопытно. Спустя несколько прочитанных книг и с десяток статей по сценарному мастерству, а также пролистанный роман-сценарий «Буря столетия» Кинга, он загорелся не на шутку. Изучил правила оформления (настоящее время, шрифт Courier New размером двенадцать пунктов) и структуру сценариев. Взялся за клавиатуру. Сценарии к мультипликационной рекламе вышли так себе — сковывали надиктованные начальником сюжетные рамки, — но какой-никакой навык был получен. Максим стал мечтать о Настоящем Сценарии.

И вот, спустя годы, он, кажется, нашел его след — в подземельях лондонского метро.


* * *


«Труба» насчитывала двести семьдесят станций. Примерно сорок стояли заброшенными: обрастали страшилками и мифами, покрывались пылью, почти незаметно съеживались, словно земля хотела выдавить из себя эти пустоты.

В тайных туннелях сновали их жуткие обитатели — подземщики. Возможно, лишенные могил мертвецы — строители, так и не поднявшиеся на поверхность. Или жертвы средневековой чумы...

— Как прокладывали первые линии? — говорил Старикан, ступая по растрескавшимся плиткам станции «Кингсвей». — Копали в нужном направлении глубоко и широко. Обычно по проезжей части и копали, а если здания на пути встанут, их снесут и поведут ров дальше. Затем укрепят стены, возведут арки, настил сделают, земли накидают, брусчатку положат — и вуаля. Улица на месте, а под ней — туннель для поезда. Есть легенда о могильнике, который якобы раскопали, прокладывая одну из линий. Сотни трупов, сваленных во время страшной эпидемии в огромную яму и засыпанных известью. А про христианские обряды позабыли, не до этого было. Вот и бродят по подземке покойники, питаются крысами и объедками, а могут и уснувшего на станции пассажира на деликатесы растащить.

Призраки-подземщики жаловали визитами станцию «Элдгейт», о чем сообщали записи в вахтенных журналах. Дежурные и машинисты тщательно фиксировали каждую необычную встречу. Максим и Этан посетили «Элдгейт» после «Кингсвей».

Жертвы недавних терактов просились в вагоны на перегоне между станциями «Элдгейт» и «Эджвер-роуд».

Бомжи и преступники, некогда обстряпывавшие под платформами свои темные делишки, не успокоились и после смерти. Их призраки по-прежнему выскакивали из полумрака, требовали кошельки и часы, воротили носы от пластиковых карточек.

И, разумеется, столичный метрополитен не мог обойтись без личного поезда-призрака. В 1982 году состав не добрался до депо: проскочил «Южный Кенсингтон» и испарился в туннеле вместе с машинистом. Далеко, впрочем, не уехал. Колесил вблизи станции, попадаясь на глаза пассажирам и составляя фантомную конкуренцию поездам Кольцевой линии, Пикадилли и Дистрикт.

Типичен для Лондона был и фантом станции «Ковент-Гарден».

— Это призрак актера Уильяма Террисса, — рассказывал Старикан во время прогулки по подземельям восточной части Вест-Энда. — Играл Робин Гуда, исполнял роль Меркуцио в «Ромео и Джульетте», Кассио в «Отелло», Бассанио в «Венецианском купце», Лаэрта в «Гамлете». Его называли вторым Генри Ирвингом. С конца восьмидесятых Террисс участвовал в мелодрамах театра «Адельфи», рядом с которым и был убит в 1897 году. Неудачливый актер по фамилии Принс подкараулил его у служебного входа и пырнул ножом.

Тень зарезанного актера обосновалась на «Ковент-Гарден» в середине прошлого века. «Клиенты» видели полупрозрачный высокий силуэт, а кто-то даже умудрился сфотографировать призрака. В высоком человеке, одетом в старомодное пальто и шляпу, «опознали» Уильяма Террисса.


* * *


— Террисс уволил Принса, с которым играл в «Огнях Гавани». Но, видимо, чувствовал свою вину, потому что пытался найти для Принса новые роли, посылал деньги, жалкие крохи, через благотворительный фонд актеров. Эти подачки были как плевки в лицо. Принс начал сильно пьянствовать и в конце концов был изгнан из холла «Водевиля». Во всех своих бедах он винил Террисса, поступившего с ним бесчестно и подло.

Старикан был настоящим справочным пособием по призракам лондонской «трубы». Максим слушал его в три уха: в два оттопыренных из природной комплектации (Оля отговорила его от операции и помогла преодолеть накапливавшееся годами стеснение) и в одно сетчатое диктофона.

Они стояли на платформе станции «Ковент-Гарден», куда можно было попасть по лестнице или на лифте. Эскалатор обещали в следующем году, возможно десятилетии. Здесь всегда было многолюдно, но компания Этана создавала некий вакуум, удобную прослойку между внешним шумом и личным общением.

— Думаете, Террисс сегодня появится? — спросил Максим, поддерживая магический туман общей игры. — Мы увидим его тень?

Старикан загадочно улыбнулся.

— Как знать, как знать. Сдается мне, это место больше подходит для разочаровавшегося в жизни Принса. Он любил толпу, просто обожал, даже играя второстепенные роли... впрочем, других ему не предлагали. А Террисс — в последний раз его призрак видели в комнате отдыха. Служащие так перепугались, что попросили начальство о переводе на другую станцию... Максим, у вас такое лицо, будто вы привидение увидели. Куда вы смотрите?

Максим облизал пересохшие губы.

— Это покажется странным, но я видел женщину в темно-зеленом платье...

— Женщины носят платья, — усмехнулся Старикан, — в том числе и темно-зеленые. Это нормально.

— Да, я понимаю. — Максим попытался улыбнуться. — Но она... другая, из другого времени, что ли.

— Вы хотите сказать, что такие платья сейчас не в моде?

— Наверное. Но... она, эта женщина, будто следит за нами.

Этан кивнул. Веселость сменилась задумчивостью. Старикан словно решался на важный разговор.

— Сколько раз вы ее видели? Максим?

— Три раза. Сейчас третий.

— И каждый раз она исчезала, терялась в толпе?

— Да, но... вы хотите сказать?..

Старикан пожал худыми плечами. К нему снова вернулось бодрое настроение, морщины будто разгладились, седина заблестела.

— Мы ищем призраков подземки, мой друг. Не стоит удивляться тому, что призраки заинтересовались нами в ответ.

В повисшем молчании, несмотря на видимую законченность мысли, чувствовалось напряжение, словно Старикан швырнул на рельсы несказанные слова — они были пусты — и теперь раздумывал над истинно важными. Нашел:

— Думаю, вы готовы.

— К чему? — спросил Максим.

Сам себе он признался, что немного встревожен. Ему не понравилась затеянная Стариканом игра. Но больше всего его напугала женщина в темно-зеленом платье. Считаные секунды он видел ее в толпе ожидающих. Бледное, почти серое лицо; глаза — огромные, цепкие, в них светился холодный интерес; а ее рот, похожий на длинный узкий шрам... он был хищным, да, хищным, готовым в любой момент распахнуться алой раковиной, обнажив голод и остроту граней.

— К визиту в легендарный театр станции «Элдвич». Я бы мог вас туда провести, если пожелаете.


* * *


Предложение Старикана не шло из головы. Максим думал о нем всю дорогу домой, которую удлинил и запутал, раздарив станциям и туннелям.

Центральная линия с ее бесчисленными переходами и платформами. Холодный кафель. Тени в закутках у винтовых лестниц. Поезд, еще один, третий, в который он успел заскочить, когда спало давление мыслей. Красные поручни, зеленые поручни, желтые поручни. Шотландский акцент (Максим научился отличать его от ирландского довольно быстро, через месяц-два) кассира, который подсказал, как добраться до второй зоны. Там Оля, там дом, но пути подземки неисповедимы. И снова очередная станция, которая позвала, посулила ответы. Стены цвета яичной скорлупы. Цирковые слоны на афишах. Девушка с потрепанной книгой и потекшей тушью. Выскакивающие из вагона подростки с горбами-рюкзаками. Услужливое электронное табло. Распахивающиеся двери. Спрессованные тела...

Зажатый в середине вагона, Максим размышлял.

Что он знал о Старикане? Практически ничего. До этого дня, несмотря на симпатию и легкость общения, Максим подсознательно считал Этана странным подарком судьбы, знаком, проводником к Настоящему Сценарию. Старикан интересовал его как инструмент на пути к цели — а кто станет расспрашивать инструмент о его прошлом? Разве что из вежливости. Этан как-то обмолвился, что работал журналистом, а теперь собирает «досье на метрополитен» для одного богатого инвестора, планирующего обустроить на заброшенных станциях пабы, магазины и даже отель.

«А вдруг он передумает, — неожиданная мысль испугала и обнадежила одновременно, нет, больше испугала, — вдруг не придет?» На станции «Элдвич» есть свой театр, Старикан знал, как в него попасть, и это станет бесконечно мучить Максима, а Настоящий Сценарий никогда не будет закончен.

На Максима кто-то смотрел. Настырный взгляд терзал шею, как впрыснутый шершнем яд. Максим повернул голову, стал всматриваться в лица и затылки. На него глянул пожилой негр, но тут же отвернулся; «клиенты» привычно дремали от монотонности подземной качки, кто-то уткнулся в газету, кто-то в телефон. Но ощущение чужой заинтересованности не пропадало. Максим приподнялся на цыпочках и вытянул шею.

В конце вагона стояла женщина в темно-зеленом платье.

Никто не жался к ней, никто не смотрел в ее сторону — пассажиры отхлынули от задней торцевой двери, словно кусочек пространства существовал только в воображении Максима.

Женщина смотрела на него. Верхняя часть мудреного платья стягивала ее грудь и торс, по бокам виднелась золотистая шнуровка; на бедрах платье словно взрывалось тканью, ниспадая пышными складками до самого пола. Рукава не отставали: тесные на плечах, они струились от локтя длинными манжетами, в которых можно было спрятать по младенцу.

Эти детали врезались в память Максима с момента «первого явления» женщины в переходе станции «Элдгейт», но сейчас, стоя в вагоне черной линии, он понял, что призрак — да, после слов Этана он стал думать о женщине как о призраке, — изменился. Небольшая, но броская деталь: женщина в темно-зеленом платье спрятала каштановые косы под черным головным покрывалом, обернутым вокруг шеи.

Максим почувствовал, как каждый нерв его тела превратился в вибрирующий огрызок проволоки. Взгляд женщины делал его слабым и беззащитным, парализованным даже не самими глазами и опасным контуром рта, а серыми тенями вокруг них.

Он опустился с цыпочек, но не смог спрятаться от призрака — шея женщины будто удлинилась, а бледное лицо, окольцованное черным платком, маячило под потолочным светильником.

Охваченный паникой, Максим подался к дверям. «Вы выходите?» — справился он у тучной дамы и встретил недоуменный взгляд. Он понял, что спросил по-русски. Осознал и неуместность вопроса, привычного на просторах покинутой родины. В столичной «трубе» не готовились к выходу заранее — просто вставали и выходили. А остальные расступались. Единственное, что звучало во время остановок, — «Excuse me».

Вагон немного тряхнуло, и на секунду-две лампы погасли. А потом состав вынырнул в искусственный станционный свет, лампы зажглись, а поезд замер.

Максим ринулся к выходу. Оказавшись на платформе, он обернулся. В вагон трамбовались пассажиры: новые к старым, энергичные к дремлющим. Женщина в темно-зеленом платье исчезла.

«Ее не было, — сказал себе Максим, успокаиваясь, — вот и все».

Двери с писком закрылись.

Он прошелся по переходу, поднялся на эскалаторе под бетонными язвами ремонтируемого потолка, приложил к желтому глазу турникета пластиковую «устрицу» [2] и очутился под холодными струями. Дождь его не заинтересовал.


* * *


Старикан не пришел.

Максим не знал, что делать, где искать Старикана. Их связывали лишь устные договоренности о встречах — следующая станция, новые впечатления, — которые до этого дня не нарушались. До предложения Старикана посетить театр станции «Элдвич».

Максим ощутил странную горечь. Листы еще не написанного Настоящего Сценария пожелтели, буквы сделались ломкими и нечеткими. Мечта тоже выцвела. Это испугало Максима, посеяло зерно паники, труднообъяснимой и зыбкой; у него ведь было все для работы, он справится и без Старикана, но...

У Максима не было тайного театра. Декораций, которые подскажут финал истории.

И в этот момент, стоя у билетной кассы и глядя, как экскурсионная группа струйкой стекает по эскалатору, Максим осознал удушливую зависимость от Старикана. Если он не увидит театр станции «Элдвич», в котором под перестук колес выступала актриса, чей призрак сейчас бродит по станции, то никогда не напишет Настоящий Сценарий.

Никогда.

Максим почувствовал себя пассажиром мчащегося к гибели поезда. В вагоне истерил электрический свет, вокруг кричали люди, а он смотрел на мелькающие за окном колонны очередной станции и думал: «Следующая остановка — тьма».

Видение длилось всего несколько секунд, он сбросил его (но не тревожный колокольчик черного эха) и быстрым шагом поднялся к уличному шуму. Влажный лондонский воздух заполнил легкие. Максим поперхнулся, откашлялся, присел на корточки возле выхода и стал жадно рассматривать лица прохожих.

Искал Старикана.

После третьего неотвеченного вызова Оли он пришел в себя.

Старикан не придет. Не сегодня. Что-то помешало ему, но ведь это не конец света. Не смерть или другая неизбежность. У Максима были имя и фамилия, их общее увлечение, их места — он найдет Этана Хикса. А потом Старикан отведет его в театр станции «Элдвич».

Максим почти успокоился, нажал «ответить» и сказал:

— Привет, маленькая. Извини. Скоро буду.


* * *


Дома он рассказал Оле о подземке, о Старикане, о загадочном станционном театре, о Настоящем Сценарии.

— У тебя есть все, что нужно, — сказала супруга, умная, добрая, понимающая, — ты просто боишься начать.

— Но театр... — слабо протестовал Максим, убаюканный отсутствием упреков.

— Ты можешь увидеть театр в своем воображении. Это не так уж и мало. И это... — Оля замолчала.

«Безопасно», — закончил Максим за нее.

— Я бы хотел познакомить тебя с Этаном.

Оля кивнула, встала из-за стола и принялась собирать тарелки.

— Спасибо, — поблагодарил Максим за ужин и разговор.

— Тебя ждать?

— Нет, посижу немного за компьютером. Лягу в гостиной.

Когда она ушла, Максим открыл ноутбук и нырнул в сетевую бездну.

Он сдался лишь далеко за полночь: Сеть ничего не знала об Этане Хиксе. Подсовывала американского актера Итана Хоука (Максим любил трилогию — трилогию-диалогию, как он ее называл, — «Перед рассветом», «Перед закатом» и «Перед полуночью») или отмалчивалась сотней других бесполезных страниц. Нашелся, правда, полный тезка Этана Хикса — режиссер театра герцога Йоркского. Хикс-режиссер стоял у истоков движения репертуарных театров. Родился в год смерти Николая Некрасова. Скончался от оспы за день до подписания Версальского мирного договора.

«Призрак», — подумал Максим, раскачиваясь на скрипящем стуле. Он оторвался от экрана, подошел к кухонной столешнице и снял с подставки пузатый чайник. Включил холодную воду. «Я познакомился с призраком».

Чайник наполнился, вода пошла верхом, заструилась по руке. Максим рассеянно улыбнулся и закрыл кран. «Этан — призрак».

Фотографии говорили об обратном. Никакого сходства. К тому же Хикс-режиссер не дожил до седин Хикса-журналиста. Призраки ведь не стареют?

Максим протер чайник полотенцем, водрузил на подставку и вернулся за ноутбук, чтобы дать поисковику шанс реабилитироваться.

Этан Хикс. Найти.

Этан Хикс журналист. Найти.

Театр станции Элдвич. Найти.

Помогите попасть в театр станции Элдвич. Найти.

ПОМОГИТЕ...

Спустя час он читал статью об Уильяме Терриссе.

Уильям Чарльз Джеймс Льюин взял сценический псевдоним Уильям Террисс в 1868 году. В 1871 году играл первые роли в Обществе комедии инновационного режиссера Тома Робертсона при театре принца Уэльского. Террисс стремительно обрел популярность, положив в актерскую копилку роли в «Робин Гуде» и «Ребекке». В 1880 году примкнул к Генри Ирвингу в театре «Лицеум», актеры подружились. После «Огней Гавани» Террисс и актриса Джесси Миллвард как любители выступали в Великобритании и Соединенных Штатах. Затем был театр «Адельфи» и роли с мелодраматическим уклоном, и Ричард Арчер Принс с ножом, оборвавшим карьеру Террисса. К декабрю 1897 года Принс представлял собой безработную, пьющую, психически нестабильную личность. За два дня до убийства он и Террисс спорили о чем-то в гримерке — актеры «Адельфи» слышали истеричные крики Принса и категоричные ответы Террисса. Вскоре лондонская пресса тиражировала кровавую сенсацию. Террисс был похоронен на викторианском кладбище Бромптон, а Принс отправился в мужской блок Бродмурского сумасшедшего дома для преступников, в котором умер спустя сорок лет.

— Бромптон... Бродмур... Бр-р-р... — сонно сказал Максим, закрыл ноутбук и отправился в гостиную.

Там, лежа на раскладном диванчике для гостей, коих не случалось с прошлогоднего приезда младшего брата, он подключил к диктофону наушники и запустил последний файл. Беседы с Этаном копились в черном прямоугольном корпусе, Максим не прослушивал их до этого дня, вернее ночи, каждый раз забывая скинуть записи на компьютер.

Он поморщился от звучания своего голоса: непривычного, грубоватого, поспешного в построении фраз. Приготовился к звенящей хрипотце Старикана, но услышал только шипение.

Шум. И больше ничего.

Там, где должен был говорить Старикан, запись молчала.

Максим нажал «стоп», выбрал другой файл, включил. Через пять минут пролистал в начало списка. «Пуск».

То же самое. Его собственный голос и фоновые станционные шумы. Диктофон игнорировал Старикана, будто частота его голоса выбивалась за слышимый человеческим ухом диапазон.

Максим положил диктофон на пол, выключил светильник и натянул одеяло до колючего подбородка. Какое-то время он лежал с открытыми в темноту глазами, нерешительный и растерянный, словно мальчишка, робеющий заговорить с миловидной девочкой.

— Как?.. — наконец сорвалось с его губ, но это уже был сон, дорога в ночь, тишина перед танцем.

В сновидении он вальсировал с Ритой Хейворт, с принцессой, с изящным сиянием Голливуда, с мечтой. Рита была в легендарном черном платье без бретелей и длинных перчатках из «Джильды». Волосы актрисы рассыпались по плечам — огненно-рыжая волнистая грива, от которой пахло медом. Она улыбалась ему во сне, они были знакомы, а их молчание было интимным.

Но вдруг движения Риты сломались, Максим подхватил ее, опустил на пол. Лицо актрисы исказила мука узнавания, тень слабоумия, боль и старость. Голова Риты билась на его коленях, она пыталась что-то сказать, но выталкивала лишь бессвязные слова. Болезнь Альцгеймера прогрессировала. Тело таяло, усыхало. Изящная молочная нога, маняще выбивающаяся из разреза в черном шелке, за минуту превратилась в обтянутую пергаментной кожей кость. Максим закричал — в кошмаре, на пустой сцене мюзик-холла, Рита Хейворт не кричала, она умерла.


* * *


Духота и неспешность старых линий метро преследовала его несколько недель. Максим искал Старикана.

Писк закрывающихся дверей, станции, информационные щиты, указатели. Лондонская «труба» будила приступы паники. От любви не осталось и следа. Бесконечные минуты, проведенные около карт, у подсвеченной кромки платформ, туманили разум. В грудной клетке плющом разрасталась безнадега.

Поезда замедлялись. Поезда ускорялись. Голос чеканил названия станций.

Эскалаторы ныряли под землю. Лестницы оканчивались изогнутыми платформами. В узких туннелях между станциями пытались разминуться люди.

Максим нашел Старикана на месте их первой встречи. Этан Хикс поманил его с площадки станции «Элдвич», к которой спускались грязные ступени.

Максим сбежал вниз, чувствуя радость и страх. Старикан погрузил три пальца во вмятины тульи и приветственно приподнял шляпу.

— Я ждал вас, — сказал он и протянул длинный фонарик. — Идемте.

Максим мысленно усмехнулся, оценивая себя и Старикана со стороны. Колоритный дуэт диггеров: мужчина между тридцатью и сорока в брюках и рубашке и пожилой человек в старомодном костюме и шляпе-федоре.

Он шел за призраком по коридорам станции «Элдвич» и думал о словах Оли: «Ты можешь увидеть театр в своем воображении. Это не так уж и мало». Ему оказалось мало. Но не прячется ли за дверью в театр понимание того, что станция «Элдвич» — всего лишь глава Настоящего Сценария?

Старикан остановился перед массивной дверью, с натугой выдвинул засов и повернул рукоять. Откатил дверь и первым ступил в пыльный проход. Максим перешагнул через высокий порог. В коридоре было сыро, под потолком горело несколько ламп — те, что уцелели. В полутьме стучали капли. Старикан и Максим двинулись вперед. На блестящих стенах цвели пятна гнили. Под ногами либо хлюпало, либо скрипело.

Как быть с призраками? В том, что Старикан — призрак, Максим почти не сомневался. Только призрак кого? Театрального режиссера Этана Хикса? Нет, не похож от слова «совсем». Или фантомы могут менять облик?

Вопросов было много, но Максим молча следовал за Стариканом. Ни одна экскурсия не забиралась так далеко. Вдоль заплесневелых стен лежал строительный хлам: доски, ржавые тележки с бетонной коркой, куски труб. Они выбрались в подходной туннель и долго шли молча. Туннель был длинным, очень длинным — Максим слышал поезда с другого перегона.

Он в который раз задался вопросом: можно ли доверять Старикану? А своим глазам? Максиму будто подсовывали одинаковые фрагменты, гоняли по кругу.

Они вышли в сводчатый бетонный туннель, почти не освещенный. Старикан включил фонарик, Максим последовал его примеру. Луч света скользнул по рельсовому пути. Между прогнивших шпал стояли неподвижные лужи. Под сводами провисали провода, болтались оборванные кабели. Вдалеке мигали лампы. За спиной взвизгнула крыса, и нервы Максима сдали. Он развернулся и посветил фонарем туда, откуда они пришли.

— Еще немного, — сказал Старикан, поворачивая рукоять на двери, ничем не отличающейся от предыдущей.

Они прошли по коридору, миновали открытую дверь в насосную и поднялись по скользкой лестнице. Старикан достал ключ и отпер низкую металлическую дверь. За дверью тянулся коридор.

— Служебные помещения, — сказал Старикан.

С потолка свисали нити белой слизи. Ужасно воняло. Коридор заканчивался решетчатыми ступенями. Они поднялись на второй ярус.

Возле одной из дверей, оклеенной выцветшими афишами, Старикан замер и посмотрел на Максима.

— Мы пришли.

— Вы Уильям Террисс, — сказал Максим, — ведь так?

Старикан лишь прищурился, покачал головой — то ли отрицая, то ли недоумевая, — и открыл дверь.

За бурым полотном прятался другой мир, яркий и красочный, наполненный светом софитов, в котором плавала золотая пыль.

Театр станции «Элдвич».

Максим шагнул в зрительный зал, как в нереальный сон.

Партер не имел центрального прохода — темно-красные ряды кресел уходили вверх. Над партером нависал широкий подбородок бельэтажа. В декоре чувствовался довоенный лоск, истерика красного и золотого, усиленная обилием зеркал. Сцена полукругом выдавалась в зал.

Максим и Старикан устроились в партерных креслах шестого ряда. Максим жадно ловил детали: зимние облака на заднике, сходящиеся и расходящиеся над сценой отполированные панели, черные плащи, лампы в жестяных отражателях...

Верхний ряд фонарей рассеивал тьму в зале, но глаза Максима не сразу привыкли к тусклому свету. Когда это случилось, он увидел зрителей. В желтых лицах ощущался напряженный интерес. Призраки не шевелились.

Понимая, что в зрительном зале лишь только он один живой, Максим не мог оторваться от сцены. На подмостках возвышалась женщина в темно-зеленом платье. Леди Макбет спустилась во двор замка. Актриса, которая бросилась под поезд после провального спектакля.

Максим хорошо подготовился к этой встрече, вернее, к узнаванию главной героини. Десятки просмотренных в Сети фотографий, сотни прочитанных страниц.

— Я должен был это увидеть, — сказал он шепотом.

Ни вздоха, ни шороха. Даже его собственное дыхание поглотил голос мертвой актрисы. Театральный зал превратился в безмолвный склеп.

Максим впитывал каждый эмоциональный изгиб пьесы, болезненную мрачность эпизодов. Еще минута, максимум две — и он сорвется с места и побежит. Возможно, будет кричать. От страха и восторга. А когда окажется на поверхности, убедит себя в том, что увиденное в театре станции «Элдвич» — не что иное, как вымысел. Вымысел, который сейчас маскируется под реальность и который Максим превратит в Настоящий Сценарий. Призраки существуют... Хорошо, хорошо, так почему бы им не поработать на его будущее?

Максиму чудилось, что над сценой клубится переливчатое сияние. В животе мучительно закололо. Он ощутил нелепое желание позвать Олю, даром что супруга находилась в нескольких километрах, а то и десятилетиях от него.

Еще минута. Две. Три...

«Ищешь финал своего сценария?»

Осветитель направил на леди Макбет луч замогильно-фиолетового света. «Театр — живой», — подумал Максим, парализованный неведомым до сих пор ужасом. Сцену покрывал толстый слой пыли. Слева и справа высились конструкции из ржавых труб. Отполированные панели сходились и расходились, подымались и опускались — в чем смысл этой декорации, кроме как в достижении клаустрофобического эффекта? Ветки Бирнамского леса скребли по красным стеклам фонарей. В тронном зале Шотландии вершились магические ритуалы...

После сцены сомнамбулизма — не страшной из-за неубедительности мертвой актрисы («не видать ей премии Сары Сиддонс») — зрители расщедрились на жидкие аплодисменты: костяное постукивание. Слишком много искусственности в манере игры.

Воздух смердел нечистотами Темзы. Во рту леди Макбет плясал бледно-розовый язык...

Занавес опустился. Максим чувствовал тошноту.

— Вам лучше уйти, — подавшись к нему, проскулил Старикан, — уходите же...

Максим встал. Старикан схватил его за рукав.

— Нет. Останьтесь. Прошу!

Когда снова подняли занавес, леди Макбет стояла на сцене за кафедрой, маленьким столиком на тонких ножках с пустыми полочками.

— Прощальная речь, — шепнул Старикан с таким видом, будто пропустил собственные противоречивые реплики.

— Это ее последнее выступление? — У Максима дрожали руки.

— Оно всегда последнее. И вчера, и завтра.

У мертвой актрисы изменилась осанка. Она сгорбилась, будто от отчаяния, но тут же гордо вскинула голову. Старикан отпустил рукав Максима и положил подбородок на спинку переднего кресла. Он выглядел влюбленным идиотом, грустным и жалким.

— В разное время Ирэн пробовала себя в роли модели, певицы, рекламировала мыло. Она вышла на сцену в двадцать девять лет, небольшие роли в любительских спектаклях. Критики и зрители были не очень к ней благосклонны. Но это не помешало Ирэн получить роль леди Макбет... которая окончательно погубила ее карьеру и жизнь.

Лицо мертвой актрисы преобразилось до неузнаваемости — лоб стал шире, глаза запали и вспыхнули зловещим пламенем, а губы растянулись в плотоядном оскале. Она начала говорить, но Максим не различал слов. В висках стучало, голос призрака слился в страшный для слуха звук.

Что делать, если для фантазии не осталось места?

«Время вышло...»

Максим сошел по боковым ступеням — он обернулся только раз, чтобы убедиться, что взгляд Старикана прикован к сцене, — добрался до нижнего ряда и по поперечному проходу приблизился к двери. Дверь была заперта, ручка противно скрипела. Максим свернул за дощатую перегородку и юркнул в уборную.

Кажется, никто его не преследовал.

За приоткрытой дверью, которую он толкнул, оказалась костюмерная. На полках лежали наряды эпохи Древнего мира, Средневековья, Возрождения... Помещение от пола до потолка было набито заплесневелой одеждой, обувью и шляпами. Нижние ярусы занимали коробки.

Максим пробрался между рядами и остановился у двери, справа от которой высилась деревянная стойка-вешалка. Костюмы на перекладинах выглядели странно: похожий на резину материал, желтоватый, влажный.

За стеной раздался голос мертвой актрисы.

— Ты все-таки привел его! — сказала она.

— Да, — хрипло ответил Старикан, — но не для тебя.

— Что?

— Он нужен мне... я думаю, он подойдет, а ты... ты испортила столько тел...

В следующее мгновение Максим различил ужасные подробности свисающих с перекладин «костюмов». Из горла вырвался придушенный всхлип. Максим дернулся, навалился на дверь и выскочил из гардеробной.

Призраки стояли в дальнем конце узкого коридора.

Максим осознал, что его появление в зрительном зале есть просто очередная примерка... нет, не таланта мертвой актрисы на зрительские реакции... Старикан привел (принес) в театр новый сценический наряд.

Мертвая актриса хищно смотрела на Максима. Мертвенно-бледное лицо, изуродованные щеки, большие, обведенные черными тенями глаза, которые обратились к Старикану, Этану Хиксу. Или Уильяму Терриссу.

— Старый дурак! Бездарность! — зашипела мертвая актриса. — Тебе следовало остаться в сумасшедшем доме!

— Но я... я... — залепетал Старикан.

— Не заставляй меня жалеть о том, что приняла тебя! Что позволила быть рядом!

Платье леди Макбет треснуло, платок слетел с головы, бледное лицо провалилось внутрь черепа, превратилось в огромную пасть с игольчатыми зубами. Старикан поднял к груди артритные руки, его лицо сморщилось от испуга.

— Ты не Террисс, — прошептал Максим. — Ты его убийца. Ричард Принс.

Старикан резко обернулся, словно его хлестнули по спине. Долю секунды Максим видел в глазах призрака остатки былой привязанности — «он действительно проникся ко мне? не пришел на ту встречу, чтобы спасти?» — а потом их затопили безумие и страх.

— Прочь с дороги! — Мертвая актриса оттолкнула Старикана.

Максим неосознанно сжал кулаки. Мертвая актриса сорвалась с места и кинулась на него. Она выбросила вперед бледные руки, которые удлинились и стали полупрозрачными, качнула головой и нетерпеливо щелкнула пастью. Сделай она это секундой позже — скорее всего, откусила бы Максиму лицо. Сомкнутые зубы врезались в его переносицу, в глазах полыхнуло черным, и по губам густо потекло. Однако Максим успел выставить вперед ногу, удар пришелся призраку в живот — а самого Максима отбросило к бетонной стене.

Мертвая актриса прыгнула в его сторону. Холодные пальцы впились Максиму в горло, и призрак прижал его спиной к трубам, которые поднимались к потолку. Максим ударился затылком о ржавый металл, и яркая боль брызнула из сломанной переносицы в череп. Он едва не потерял сознание.

«Это реально, потому что я в это верю? Что...» — мысль оборвалась, словно устыдившись своей неуместности и бесполезности. Задыхаясь, Максим попытался отпихнуть мертвую актрису коленом, схватил ее за руку. Он будто отрывал от горла сырую ветку...

Запах разложения, который он почувствовал еще во время спектакля, окутал его голову, забил горло. Перед глазами плыло, клацающие зубы — длинные, нечеловеческие — приближались.

Неожиданно воздух задрожал от какого-то звука или движения, и голова мертвой актрисы дернулась в сторону. Длинные пальцы разжались. Максим судорожно вздохнул ртом; из носа текла кровь.

Мертвая актриса сделала два неверных шага назад и обернулась. Старикан поднял над головой обломок ржавой трубы, но, судя по лицу, не для того, чтобы нанести второй удар, а чтобы защититься. Мертвая актриса разочарованно зарычала. Затем пронзительно вскрикнула и ударила Старикана наотмашь.

Старикан выронил трубу (возможно, точно так же он выронил нож, которым убил Уильяма Террисса), упал на колени, подполз к ногам мертвой актрисы и вцепился в щиколотки.

— Нет!.. Ты его испортишь... порвешь...

В этот момент что-то окончательно сломалось в фигуре мертвой актрисы, а верхнюю часть черепа будто смяло невидимое колесо.

— Пусти! — завопила она.

Максим развернулся и рванул по коридору. Наверное, так бегут к славе. В Настоящем Сценарии не хватало лишь ясности относительно судьбы главного героя.

Он вылетел в темный туннель, в зловонные тиски арочного свода, и бросился прочь что было сил. Под потолком тускло горели лампы аварийного освещения. Тени вздрагивали, моргали ампутированными веками. Дыхание было порывистым, а видения, проносящиеся перед глазами, — жуткими. В голове звенело, туннель плясал перед отекшими глазами.

Какая участь уготована герою Настоящего Сценария? Предопределено жанром?

Справа и слева мелькали решетки, крышки вентиляционных шахт, металлические ребра, пучки электрических проводов. В горле клокотал невызревший крик. В спину давил бивень чудовища... Максим хлопнул рукой по пояснице. Бивень не исчез, но превратился в фонарик, который Максим сунул за пояс, когда вставал с партерного кресла.

Лампы потухли — не додумал ли он их сам, чтобы не потеряться в переплетении туннелей? — и Максим выключил фонарь. Ноги налились свинцом. Он стал задыхаться и через минуту почувствовал, что замедляется, нет, станция замедляет его, перед глазами плясали пятна крови, в ушах стучало, а холодные пальцы подземщиков тянулись к излому его спины.

Максим закричал и, продолжая вопить, выскочил на платформу. Прямо к распахнутым дверям поезда, в которые упал, точно в вырытую могилу.

Тьма. Кровь. Черное. Алое. Тьма. Кровь...

Пульсирующая пелена сошла, и он понял, что движется. Поезд движется. И в вагоне больше никого нет. Ни «чумных» призраков, ни Старикана, ни его безумной любовницы.

Он подполз к сиденью, уперся лбом в растрескавшуюся обивку, вскрикнул от боли и заплакал. «Прости, Оль, прости... я не должен был ...»

Под потолком бились мотыльки электрического света.

Когда глаза высохли, Максим достал диктофон и нажал на кнопку записи.

Через некоторое время он поднялся с колен и, хватаясь за поручни, двинулся по проходу. Диктофон оставил на заляпанном кровью сиденье, ему больше ни к чему — когда закончились слова, стало понятно, что Настоящий Сценарий оказался пустышкой. История о призраках, примеряющих человеческие тела, больше не вдохновляла Максима; пугала до икоты, но не вдохновляла.

Вагон качало, неоновые трубки подмигивали. То и дело щелкали, включаясь, динамики. Лицо опухло так сильно, что Максим мало что видел.

— Едем без остановок, — радостно сообщил голос машиниста.

В тишине между этими репликами Максим добрался до локомотива, протиснулся через узкий, гудящий внутренностями коридор и надавил на дверную ручку. Та подалась, и он шагнул в кабину.


* * *


Машинист оборачивается. На Максима смотрят пустые глазницы.


-----

[1] Gap – зазор, щель (англ.).

[2] Система оплаты Oyster (устрица).



Выбрать рассказ для чтения

50000 бесплатных электронных книг