Дмитрий Лазарев

Грешники


1. Иезекиль. Теперь


Дребезжащий вой рожка возвестил о начале нового трудового дня.

Иезекиль, проснувшийся до общего подъема, откинул одеяло и принялся натягивать штаны. Вокруг в молчании одевались соседи по комнате — тринадцать короткостриженых братьев. Четырнадцать кроватей, стоящих в ряд, были тщательно прибраны и застелены — Единый ценил порядок. Однажды брат Захария неправильно подвернул край пледа и получил двенадцать палок. Любителей поспать диаконы также не жаловали — на ритуал утренних сборов отводилось не более пяти минут.

В бараке царил суровый аскетизм. Минимум личных вещей, грубая деревянная мебель, серое белье. Электричество отсутствовало, ибо гласило Писание — не коснется человек, в гордости своей вообразивший себя подобным Единому и позабывший возносить ему хвалы, механизмов хитроумных — и лишь чистые перед Богом всяческих почестей достойны будут.

Снаружи доносились отрывистые приказы. Прежде чем послушники успели собраться, дверь барака распахнулась и вошел апостол. Иезекиль поспешно потупил взгляд — смотреть на старших священнослужителей строго воспрещалось. Мальчишки выстроились у своих постелей.

Апостол неспешно прошелся вдоль стены. Послушники напряженно застыли. Четыре дня тому назад у Малахии из дома напротив нашли плеер на аккумуляторной батарее. Тело нарушителя до сих пор висело на площади, и вороны клевали его лицо. Соседей Малахии высекли кнутом, ибо рекло Писание, что братья друг за друга в ответе стоять должны.

Кара всегда приходила неожиданно. Уличенного в проступке грешника могли вытащить из-за обеденного стола, с рабочего места, из постели. Несчастного вязали и волокли на лобное место. Обвинение зачитывалось непосредственно перед исполнением приговора, и рабы Божьи никогда не чувствовали себя в безопасности.

Иезекиль силился подавить предательскую дрожь. На прошлой неделе Лазарь шепотом излагал ему крамольную теорию: за ликом Единого прячется секта — вероятно, самая крупная и влиятельная из когда-либо существовавших, — адепты которой захватили власть путем террора. Разговор состоялся у кухонных печей. Тихое бормотание Лазаря терялось в треске поленьев. Но если его слышали не те уши...

В дверях апостола дожидалась охрана — двое в балаклавах, вооруженные автоматами. Запрет на сложные приборы не распространялся на служителей культа. Когда осмотр будет окончен, адепты покинут поселок на мощных внедорожниках.

Черные одежды священнослужителя прошуршали мимо, хлопнула тяжелая дверь. Иезекиль выдохнул. Проверки были бессистемны и всегда внезапны.

Гнусный рожок заскрипел вновь, созывая на утреннюю молитву. Четырнадцать послушников, ежась от холода, побрели к выходу.

Снаружи было зябко и сыро. В воздухе висела мелкая морось — зачастившая гостья наступающей осени. Небо заволокло сизыми тучами. Над землей тянулся запах дыма и прелой листвы, а от лобного места несло тухлятиной. Улица состояла из двух рядов одинаковых деревянных бараков, по десять с каждой стороны. Около полутора сотен юношей в возрасте от шестнадцати до двадцати лет, в одинаковых серых одеждах, медленно брели к главной площади — широкой вытоптанной проплешине, окруженной хозяйственными постройками.

Площадь была сердцем поселения. Слева располагалась общая столовая, где послушники трапезничали под взором Единого. За ней теснились мрачные продовольственные склады. По правую руку находился дом диаконов, подпоясанный широкой террасой. Посреди площади высился деревянный помост, а сразу за ним врос в землю остов автокрана с поднятой к небу стрелой. На стреле болтался труп грешника Малахии. Вокруг вились вороны.

Дальше, за забором, начинался лес.

Семеро диаконов дожидались паству на помосте. Под капюшонами ряс белели театральные маски — ибо сказано было в Писании, что всякий приближенный к Богу да откажется от лица своего, дабы явить Единому кротость и смирение. Террасу у диаконского дома заняли апостолы, окруженные охраной. Бредущие мимо послушники отводили взгляды.

Постепенно площадь заполнилась. Скоро стало известна причина появления святой делегации — брат Гавриил в нарушение заповедей на первом празднике Урожая тайно предался греху с одной из послушниц. Проступок открылся только теперь, когда девушка более не могла скрывать свое положение. Упирающегося послушника и весь его скит — тринадцать ближайших братьев — выволокли на помост. Гавриил, высокий блондин с худым лицом, перекошенным от ужаса, упал на колени, прося пощады.

Диакон Фома открыл Писание, и послушники затянули седьмой псалом. Крики грешника утонули в нестройном хоре. Братьев Гавриила, раздетых по пояс, одного за другим приковывали наручниками к крюку на стреле автокрана, и диакон Амвросий приводил в исполнение кару — пятнадцать ударов ивовым прутом, вымоченным в соленой воде. Вопли истязаемых вплетались в слова святой молитвы.

Иезекиль исправно открывал рот вместе со всеми. Над головой свистел прут — раз за разом, опускаясь на чью-то исполосованную спину. Он смотрел в сторону, но каждый удар болью отдавался в лопатках и пояснице, покрытых старыми шрамами.

Не было в толпе послушника, не испробовавшего вкус прута.

Принявшие истязание падали у помоста, истекая кровью, и ползли прочь. Псалом заунывно лился над площадью, моля Единого об очищении. Славься, Господь всемогущий, ныне и присно и во веки веков! Славься!

Последним автоматчики привели виновника экзекуции. Браслеты сомкнулись на тощих запястьях, и послушника подвесили за крюк, будто свиную тушу. Брат Гавриил больше не молил, а лишь тоненько подвывал, и слезы катились по его щекам. По команде диакона Амвросия палач в балаклаве извлек ритуальный нож и плавным движением сверху вниз вспорол живот послушника.

Вороны, вспугнутые пронзительным воплем, снялись с деревьев и с граем унеслись прочь. Горячие, дымящиеся на холоде внутренности скользкими лентами вывалились из разверзнувшейся раны и свесились до самой земли. Глаза жертвы вылезли из орбит, на шее вспухли жилы. Истошные крики на несколько мгновений перекрыли общий хор, но скоро затихли, и окровавленный труп бессильно повис.

Послушники продолжали молитву. Седьмой псалом сменился четвертым, а потом и самым главным, основополагающим — первым. В середине четвертого псалма члены делегации направились к воротам. Вдали заворчали автомобильные моторы.

Прошло не менее двух часов, прежде чем диакон Фома окончил службу. Вороны успели вернуться и снова расселись на ветках, заинтересованно оглядывая площадь. Дежурные по кухне, прервавшие работу для утренней молитвы, бросились к столовой, торопясь встать на раздачу. Паства потянулась на завтрак. Иезекиль оглянулся на труп Гавриила. Птицы слетались к помосту, предвкушая угощение. Громадный ворон прогуливался у ног грешника, деловито дегустируя остывающие кишки.

Утренний прием пищи состоял из овсянки на воде и стакана сладкого чая. По понедельникам грузовики привозили в поселение хлеб, сливочное масло или яйца. Еду на сто пятьдесят душ готовили в передвижной полевой кухне, отапливаемой березовыми поленьями. Работа была одной из самых тяжелых, но и желанных — здесь у вечно недоедающих послушников был постоянный доступ к еде. Разумеется, воровство строго воспрещалось, но при таких объемах мелкие потери часто оставались незамеченными.

Иезекиль получил на раздаче дымящийся стакан и оловянную миску с серой скользкой кашей. Шипя и обжигая замерзшие пальцы, он протиснулся к столу и уселся на лавку между Лазарем и Захарией, уже приступившими к завтраку. Другие послушники, получившие паек, тоже вовсю возили ложками по тарелкам.

Кошмарные сцены казни не трогали так, как прежде.

Во главе комнаты перед четырьмя рядами столов высился деревянный истукан — исполинская статуя Единого, искусно сложенная из сплетенных вместе березовых веток. Воскресший Бог сурово взирал на заблудших сыновей. Глаза, вырезанные из засохшего древесного гриба, неотрывно следили за каждым присутствующим, в каком бы конце столовой тот ни находился. Лик идола источал угрозу и ненависть.

Потупившись, Иезекиль взял ложку и принялся за еду.


2. Андрей. Тогда


Второе пришествие случилось безо всяких знамений и прочей библейской мишуры. Уклады всех мировых религий были попраны и отправлены на свалку, когда в конце апреля две тысячи двадцать первого года в глухой сибирской тайге пробудился новый Бог. Не христианский, исламский или буддийский — то был Бог неизвестный, полностью забытый и всеми покинутый, и оттого исполненный неистового бешенства. Жалкие, ничтожные божьи твари начисто игнорировали единственного истинного Создателя, вознося молитвы и воздвигая храмы кому угодно, кроме Единого, творца всего сущего на Небе и на Земле. И Единый Бог начал мстить.

Такова была легенда. Все, связанное с новым Богом, окутывала завеса глубокой тайны. Говорили, что у него тысяча лиц; что он вышел из Баренцева моря, проломив ледяные торосы; что он — исполинских размеров и способен подчинять чужую волю. Что один его взгляд испепеляет на месте. Если бы нашлись охотники спрашивать, то быстро бы выяснилось, что никто из ныне живущих не видел Единого лично — но скоро задавать вопросы стало некому.

Первые слухи были слишком отрывистыми и невнятными, чтобы всерьез обращать на них внимание. Вроде как в Новосибирске начались какие-то беспорядки. Пока Интернет еще работал, в Сеть скупо просачивались кадры с ряжеными в масках, преследующими толпу. Да и где взаправду было дело, мнения расходились. Кто-то утверждал, что все началось на Дальнем Востоке, иные кивали на Урал, третьи — на Северный Кавказ. Прежде чем кто-либо успел что-то предпринять, стало слишком поздно. Новая религия накрыла страну — а возможно, и весь мир — с эффектом разорвавшейся бомбы. Дни Забвения были сочтены, наступила эра Гнева.

Люди в черных рясах и масках появились в Гатчине спустя неделю после того, как Единый ступил на Землю. Андрей часто вспоминал этот день — как в первое, самое тяжелое время, так и много позднее, когда новая жизнь, жестокая и страшная, начала входить в привычку. День, изменивший все.

Было раннее утро, морозное и не по-гатчински солнечное. Он направлялся на станцию, чтобы сесть на электричку до Питера, где его ждали пары по информатике и философии — и уже на подъезде к путям все полетело кувырком. Автобус свернул к остановке на Мариенбург и тут же увяз в толпе. Скоро выяснилось, что с северного направления за все утро не было ни одной электрички. Обратное сообщение также отсутствовало, телефоны молчали, на запросы никто не отвечал. Сбитые с толку билетерши до хрипоты ругались с гатчинцами, еще более встревоженные, чем их пассажиры, опаздывающие на работу или учебу. Смятение возрастало. Андрей хотел написать одногруппникам, но дисплей телефона выдал неожиданное «нет Сети».

Никто не обратил внимания на отдаленные звуки, подозрительно похожие на выстрелы, пока на трассе со стороны Пудости не возникла автоколонна с бронетранспортером во главе. Следом ехали несколько автобусов и тяжелых военных грузовиков. Толпа отхлынула назад, когда БТР свернул к станции, протаранив припаркованные автомобили. Среди техники замелькали люди в масках, мотоциклетных шлемах и балаклавах, вооруженные автоматами, ружьями или охотничьими винтовками.

Начавшуюся в неразберихе панику остудила автоматная очередь, выпущенная в воздух. Налетчики быстро и слаженно рассекли толпу надвое. Командовал человек в черной рясе с капюшоном, размахивающий длинным посохом. Под ругань и удары прикладами дезориентированных и напуганных людей начали заталкивать в автобусы. Бугай в шлеме тащил Андрея к дороге, стиснув предплечье стальной хваткой. Телефон выхватили из рук и разбили о землю. Истошно голосили женщины, чей-то голос громко протестовал. Раздались выстрелы, совсем близко, отчего сердце Андрея едва не выскочило из груди, и толпа взорвалась воплями. Автомат стрелял снова и снова, гильзы звенели об асфальт. Обернувшись на ходу, он увидел окровавленные тела. Кто-то побежал, иные падали наземь, закрывая голову. На его глазах куртка удирающего мужчины расцвела кровавыми прорехами, и беглец повалился в грязь.

Сильные руки толкали в спину, впереди показался распахнутый проем автобусных дверей, и Андрей нырнул в него, словно в омут. Стоящий в салоне человек в балаклаве тычком приклада отправил его в кресло у окна. Съежившись, он вжал голову в плечи, стараясь стать незаметнее.

Вокруг кричали.

Справа усадили девушку с совершенно белым лицом. Окровавленных мужчин провели по проходу, и Андрей на миг увидел площадь перед остановкой. Часть перепуганных пассажиров — в основном стариков — согнали к билетным кассам, будто стадо. Раздался короткий приказ, и трое автоматчиков открыли огонь. Стоны и вопли умирающих заполнили площадку. Когда тела перестали двигаться, белая стена здания была заляпана красным до самых окон. Боевики атаковали ближайшие частные дома, оттуда доносилась стрельба, надрывно лаяли сторожевые псы. К станции сгоняли больше людей, пока места в автобусах не закончились.

Потом колонна двинулась дальше.

Он сидел, вцепившись в подлокотник кресла побелевшими пальцами. Девушка справа тоненько подвывала. Кто-то давился рыданиями. Двое боевиков застыли на передней площадке с автоматами наперевес, глаза в прорезях масок стеклянно блестели. Впереди на стенке автобуса желтела памятка пассажирам. В случае теракта рекомендуется...

Улицы тихой Гатчины обуял хаос. Крики и выстрелы раздавались со всех сторон. Несколько раз автобус проезжал мимо вооруженных отрядов — некоторые из них гнали перед собой пленников. У домов валялись тела. Не было видно никаких признаков сопротивления — полиции и спецслужб словно не существовало в природе.

Два или три БТР с восседающими на броне черными в рясах и масках проезжали проулками мимо автобуса, тут и там рычали моторами тяжелые грузовики. Колонна быстро двигалась в сторону городских окраин. Скоро последние дома остались позади. В тот день Андрей видел родной город в последний раз.

Их вывезли в безымянную заброшенную деревню на несколько домов где-то в полях под Гатчиной. Пленников быстро поделили в небольшие группы по полу и возрасту. Андрея толкнули к двум перепуганным парням лет семнадцати на вид. Боевики выстроились напротив, держа оружие наготове.

Человек с посохом медленно прошелся вдоль длинной шеренги людей, осматривая каждого сверху вниз. Под капюшоном рясы чернела маска. По указу посоха двух мужчин постарше выволокли вон и немедленно расстреляли. Сосед Андрея тихо втянул воздух. По его штанине расползалось темное пятно.

На этом расправа закончилась — Андрея с большей частью пленных погрузили обратно в автобусы, но группу мужчин оставили в деревне под охраной нескольких автоматчиков. Колонна двинулась по проселочной дороге и скоро остановилась в другой деревне, где боевики высадили шесть девушек. Здесь уже кто-то был — Андрей видел в окно вооруженных людей и более двух десятков молодых женщин, сидящих в кружок на площадке между домами. Земля вокруг была вспахана колесами тяжелой техники.

Колонна проехала еще несколько поселений, оставляя в каждом по группе пленников. Андрей видел другие автобусы, пылящие параллельными курсами через поля.

Наконец его и двух оставшихся парней вывели наружу.

Они оказались на старой лыжной базе. Боевики втолкнули их в зал для выдачи лыж. Здесь на узких скамейках и вдоль стен расположились другие пленники — побитые и жалкие, как и Андрей с его спутниками. Он нашел себе место в углу и прижался к едва теплой батарее, пытаясь прийти в себя.

Весь оставшийся день автобусы и грузовики подвозили молодых парней, так что к вечеру зал заполнился до отказа. Им принесли воды в бутылках и несколько буханок хлеба, которые были немедленно съедены. Обессиленные и перепуганные пленники, снедаемые беспокойством за родных и друзей, тихо переговаривались. Что их ждет? Кто напал на город? Что вообще происходит?

Ночью никто не сомкнул глаз.

Утром, еще до рассвета, двери зала распахнулись и с десяток боевиков в балаклавах согнали пленников к дальней стене. В крайней тесноте они расположились прямо на полу.

Зажгли свет. Человек в рясе, появившийся в зале последним, сел перед ними на скамеечку и заговорил. Его речь, казавшаяся поначалу бредом сумасшедшего, постепенно приводила их в ужас.


3. Иезекиль. Теперь


В июле были утверждены праздники Урожая — особые дни, когда паству из нескольких приходов свозили на общие гулянья. Местом празднества выбиралось пустующее поле, на котором возводились шатры и палатки. По случаю готовились простые, но обильные угощения: пряники, мед, пироги с капустой, квас, травяные настойки. Впервые за долгое время девушки и парни могли сесть за общий стол. Предлагались также игры: салочки, городки или футбол. В начале мероприятия один из диаконов произносил речь во славу Единого, и присутствующим надлежало громко возносить хвалы новому Богу. Потом распевали псалмы, и наконец приходило время трапезы и развлечений. В сезон праздники обещали быть ежемесячными.

За дисциплиной следили те же неизменные воины Света, с прямыми, как швабры, спинами и застывшими глазами в прорезях масок.

На первом же празднестве брат Иезекиль приметил симпатичную девушку с белокурыми волосами. Девушка несмело улыбалась ему, сидя за соседним столом, и старые, позабытые за время чувства пробуждались в заскорузлой, озлобленной душе послушника. Позже, когда молодые люди пошли выпить квасу, она представилась Евой, а он назвал свое новое имя. Говорить откровеннее было глупо — среди послушников процветали доносы и наушничанье. Любой мог оказаться шпионом, перед новыми знакомцами следовало изображать добродетель.

Вторая встреча произошла только в августе. Прошедший месяц ознаменовался частыми выездами в ближайший вымерший город, где послушники пополняли запасы медикаментов — в поселке случилась вспышка дизентерии. Названия города никто не знал — все знаки и указатели по пути были старательно уничтожены. Заброшенные улицы густо поросли дикой травой. Тела, которые ожидали увидеть послушники, кто-то убрал, но улицы все равно пропитались запахом смерти.

В тот раз Иезекиль едва мог ходить — неделю назад его и еще нескольких братьев поймали за поеданием сгущенки, обнаруженной на заброшенном складе и тайно доставленной в приход. Всех нарушителей жестоко высекли кнутом.

Глядя на его избитое лицо, Ева не смогла сдержать слез. Они нашли себе место с краю стола, подальше от диаконов, и говорили с возрастающим воодушевлением.

По описаниям девушки, Иезекилю показалось, что женский приход находился относительно недалеко от их поселения, возможно, в полудне пути. Едва шевеля губами, Ева рассказывала о жизни в приходе. Девушкам доверили скот — при поселении построили хлева и разместили в них коров. Послушницы ухаживали за животными, доили коров и косили траву. За мельчайшие проступки следовали жестокие наказания. Нескольких отступниц вздернули на суке и выпотрошили.

Иезекиль поведал о собственном послушничестве. Постепенно обоих проняло, и разговор стал еще доверительнее.

Ева люто ненавидела апостолов, диаконов и Единого Бога. Скопившаяся за месяцы страданий злость выплеснулась на притихшего Иезекиля. Черные проклятия и богохульства жарко, но еле слышно вырывались из ее рта, склоненного к его уху. Она грозилась, что когда-нибудь вырвет оружие из рук фанатика и будет стрелять, пока не опустеет магазин. Обещала разорвать апостолов голыми руками. Шептала, что если он диаконский пособник, то пусть лучше сам прикончит ее на месте. Скоро все ее лицо стало мокрым от слез.

Иезекиль не знал, что делать. Только за то, что он все это выслушивал, его должны были четвертовать. Воровато оглядываясь, он бормотал слова утешения. Девушка прижалась к нему. Ее колотила дрожь.

Наступало время петь канон, знаменующий завершение праздника. Они нехотя разошлись, уговорившись обязательно встретиться снова через месяц...


4. Андрей. Тогда


Старая лыжная база в тот день стала вместилищем Бога.

Человек, представившийся диаконом Филиппом, говорил о пробуждении великого Бога — единого для всех рас и конфессий, единственного истинного Создателя всего сущего. Было сказано, что избрал Единый апостолов из числа людей, чтобы шли они по Земле и несли истинную веру. Было сказано, что всяк ныне живущий — грешник, ибо в своей гордыне и самолюбии отринул Бога. Было сказано, что милостивый Бог дал людям святое Писание, чтобы всякий следовал воле Его, и тогда он будет спасен.

Диакон Филипп говорил еще долго о заповедях, грехе и покаянии — многое измученный усталостью и страхом мозг Андрея не запомнил или попросту не воспринял. Со слов диакона, лишь мизерная горстка людей была достаточно чиста, чтобы заслужить быстрое прощение. Они стали апостолами, старшими священнослужителями, призванными нести свет Создателя. Следующая ступень нового духовенства — диаконы — осознали себя вторыми. Им надлежала роль пастырей. Самые низшие ряды святого воинства пополнили третьи — многочисленные боевики, карающий меч в руках Единого. И вновь обращенные рыцари Света двинулись в крестовый поход против погрязшего в хуле человечества.

Единый порицал технический прогресс. Новая религия запрещала использование механизмов, состоящих из трех и более составных частей, для всех, кроме богоизбранной верхушки. Города, набитые плодами богохульных изобретений, должны были быть немедленно оставлены и преданы анафеме. Пастве надлежало заниматься натуральным хозяйством, чтобы в тяжелых трудах и смирении вымолить у Единого отпущение грехов.

Единый осуждал институт семьи. Рождение детей должно было происходить под контролем церкви, у специально отобранных родителей. Дальнейшие контакты с детьми воспрещались — воспитанием долженствовало заниматься духовенству.

Единый обесценивал индивидуальность. Всякий верующий на пути постижения нового Бога должен был отказаться от собственной личности, спрятать лицо и взять новое имя.

Единый жаждал искупительной жертвы. Апостолам дана была власть отделить зерна от плевел. Грешников ждал путь искупления, совсем же гнилых и пропащих следовало покарать во славу Создателя.

Так начался великий исход. Верующие под предводительством апостолов погнали безбожников, всюду преследуя и пленяя их, нигде не встречая сопротивления, ибо действовали по воле Создателя и во славу Его. Были созданы лагеря и пересыльные пункты, где пленников делили согласно воле Единого для дальнейшего распределения по приходам. Каждый вновь обращенный становился послушником. Семьи в процессе исхода были разбиты и разбросаны по разным местам.

Воля Единого приводилась в исполнение одновременно по всему миру.

Диакон рассказывал в гробовой тишине. Грубо вырванные из привычной жизни, измученные и утомленные пленники пытались как-то осмыслить происходящее безумие — и не могли.

Чувство ирреальности продолжало преследовать Андрея долгие недели, прежде чем он сумел как-то освоиться. Многие из согнанных тогда на лыжную базу под Гатчиной прожили гораздо меньше.

Тем же утром их повели принимать причастие.

Длинная шеренга неофитов тянулась от дверей базы к импровизированной сцене из прицепа с откинутым бортом, где в окружении охраны восседал апостол в черных одеждах. Очередной пленник по указу диакона поднимался на сцену и преклонял колени у ног священнослужителя. Апостол проводил по лицу грешника рукой, что символизировало отрицание прежней личности, после чего вновь обращенный послушник бормотал формулу причащения и получал новое имя. Пользоваться старыми именами, полученными неправедным путем наперекор церковным укладам, запрещалось.

Наступила очередь Андрея. Ладонь в перчатке мазнула по лицу, и вслед за подсказом диакона он повторил, с трудом шевеля деревенеющими губами: «Отдаю свою жизнь и волю во имя Единого, Господа Бога нашего, да славится он ныне, присно и во веки веков!»

К вечеру новообращенного послушника Иезекиля определили в один из приходов.


5. Иезекиль. Теперь


Незримая связь с человеком, которому можно полностью доверять, согревала Иезекиля, будто внутри него загорелся огонек — там, куда не могли дотянуться лапы апостолов. Братья из скита не стали ему так же близки и за несколько месяцев. Даже Лазарю или Захарии, с которыми Иезекилю случалось поговорить по душам, не удалось сблизиться с ним — ибо в их разговорах всегда незримо присутствовал соглядатай. Казалось, что слова, сказанные шепотом в самое ухо, сказанные наедине в чистом поле, непременно будут услышаны. Страх разъедал души подобно кислоте. Любая ересь в приходе рано или поздно бывала изобличена, будто сами стены подслушивали чужие секреты, чтобы позже передать их Единому.

В шуме же прошедшего празднества, вне давящих стен и обрыдлых заборов прихода, Иезекиль впервые за долгое время ощутил доверие, пробудившее в нем робкую надежду, веру в существование выхода. Не всех сломила воля Единого. Это забытое, живое чувство породило что-то новое в душе послушника. Изможденный, истерзанный, сдавшийся разум будто оживал, с каждым днем все сильнее противясь происходящему религиозному безумию.

Вновь потекли серые дни, наполненные тяжелой работой, пением псалмов и проповедями, но в Иезекиле все чаще пробуждался Андрей, и временами его ненависть к дьяконам, апостолам и Единому Богу становилась сильнее страха. Именно тогда он понял, что рано или поздно не выдержит.

Такое случалось. Изредка один или другой послушник, не в силах выдержать постоянного напряжения, кончал с жизнью или пускался в бега. Скит самоубийцы всегда подвергался жестокому наказанию, а беглецов неизменно ловили, ибо бежать было попросту некуда. Участь их была незавидна.

Ходили слухи, что временами послушники того или иного прихода отчаивались настолько, что решались на бунт. Сговорившись, мятежники атаковали фанатиков, порой даже одерживали верх — но все было напрасно. Мятежное поселение не могло долго существовать обособленно. Скоро со всех сторон стягивались карающие отряды, и оставшихся в живых казнили.

Ходили слухи, шепотом передаваемые из уст в уста несмотря на все угрозы, что на самом деле кое-кому действительно удавалось скрыться, просто об этом не сообщали, чтобы не подрывать авторитета всесильной религиозной власти. Говорили о городах, удерживающих оборону против фанатиков. О городах, куда воля Единого была не в силах дотянуться...

Иезекиль не верил россказням, но все яснее осознавал, что решится на отчаянный шаг, пусть впереди и ждала полная неизвестность — все лучше, чем перманентное ожидание смерти на стреле автокрана от росчерка ритуального ножа.

На сентябрьском празднике Урожая он поделился своим планом с Евой, и после этого пути назад уже не было.

Приближались холода. Приходу, потребляющему много топлива, требовалось пополнить запасы дров на зиму, и ближе к концу сентября группы послушников под руководством боевиков все чаще выезжали в лес на грузовиках. В эти дни силы фанатиков максимально рассредоточивались вокруг прихода. Каждый рейс сопровождали всего двое вооруженных фанатиков. В этом виделся шанс...


6. Андрей. Тогда


Первые недели после причастия работа кипела всюду — тысячи неофитов обустраивали нехитрый быт. В лесах и полях у водоемов стремительно росли поселения. Запрет на механизмы получил временное послабление, когда строители торопливо возводили бараки под неусыпным контролем духовенства. Между стройками сновали грузовики с рабочей силой, инструментами и сырьем, перебрасывая ресурс туда, где он был наиболее необходим. Спали в землянках, времянках или кузовах грузовиков, еду готовили на полевых кухнях. Жгли костры, чтобы согреться. Боевики в масках были повсюду — казалось, они никогда не спят, не жрут, не испражняются. Смена караулов происходила незримо для послушников.

Каждый день начинался с молитвы. Под указы диаконов послушники разучивали первые псалмы. Тексты периодически корректировались, но скоро каждый знал их наизусть. Вечерами им читали святое Писание. Рукописные томики, пухнущие на глазах от вносимых изменений, уточнений и поправок, содержали догматы и уклады новой религии.

Из-за частых переездов окружавшие Андрея люди постоянно сменялись. Среди послушников встречались засланные шпионы апостолов, склоняющие неофитов к ереси. Отступников, сколь бы мал ни был проступок, разоблачали и казнили в назидание остальным. В ходу были повешение, потрошение или четвертование грузовиками. Атмосфера недоверия и страха отравляла существование.

Ходили самые кошмарные слухи, передаваемые перед сном, шепотом, невзирая на все запреты. Говорили, что Питер опустел и мертвецы штабелями лежат вдоль улиц. Что едва ли не две трети жителей мегаполиса уничтожены. Что безумие охватило по меньшей мере весь Северо-Запад страны — среди собеседников Андрея попадались жители Выборга, Петрозаводска, Кудрово и Купчино, и даже из Великого Новгорода, Ярославля и Костромы. Болтали, что очередной лагерь, в котором они очутились, находится едва ли не под Вологдой, в шестистах километрах от Гатчины. Что неведомая сила выгоняла людей на улицы из безопасных домов и убежищ, где они становились легкой добычей фанатиков.

Говорили, что в дни Гнева встали все пути сообщения — из Прибалтики, Белоруссии и Польши не приходило ни поездов, ни самолетов. Это могло означать, что правительства соседей закрыли границы, чтобы удержать распространение заразы — но верили в лучшее только глупцы. Однажды с очередной партией работников пригнали обезумевшего от страха финна. Той же ночью бедняга вскрыл себе вены куском стекла.

За всем происходящим хаосом угадывался порядок, управляемый чьей-то злой волей. Деление на приходы функционировало, каждый отряд был занят тяжелой, но посильной для работников деятельностью. Когда взрослые мужчины ставили срубы, молодые парни были на подхвате. Пищу, питьевую воду и теплую одежду подвозили исправно. Каждый был чем-то занят. Когда наступил май и с ним — пора посевных работ, женские отряды занимались посадками овощей. Андрей несколько раз видел девушек, ковыряющихся в земле на обширных полях, когда его отряд трясся в очередном переезде.

Ему довелось таскать брус на стройках, валить лес, дежурить на кухнях, штопать одежду и сажать картофель. В тяжелом труде притуплялись мысли о доме, но вечерами страх возвращался сполна. Тяготила собственная судьба, неизвестная участь матери (никаких вестей о родных не поступало — согласно эдиктам Единого семья была упразднена), бессилие что-то изменить. Завернувшись в сшитые как попало пледы, они засыпали, мечтая, что ночью придет освобождение в лице полиции, армии или даже в виде интервенции соседнего государства — все равно! — но никто не спешил на помощь.

Со временем измученный организм начинал привыкать. Постоянная осторожность и паранойя, боязнь обронить неверное слово делали послушников молчаливыми и подозрительными. В начале лета, когда строек и переездов становилось все меньше, прежняя жизнь начинала казаться послушнику Иезекилю миражом.

Наконец его приход осел в поселении где-то среди безымянных полей. Началась служба.


7. Иезекиль. Теперь


С утра его колотила дрожь, с которой никак не удавалось совладать. Час настал.

Иезекиль двигался на автомате, каждую секунду ожидая появления апостолов. В поселении, где даже у стен были глаза и уши, просто не могло быть секретов: казалось, сейчас его схватят и поволокут на эшафот. Лазарь и Захария выглядели пришибленными — одного взгляда на них должно было хватить, чтобы все понять.

После долгих раздумий он решил посвятить в план обоих. Живя бок о бок с послушниками, за эти полгода Иезекиль ни разу не наблюдал в братьях религиозного рвения. Ошибиться было опасно — любой неверный шаг мог стоить жизни.

Лазарь сразу же согласился — с обреченностью, поразившей Иезекиля. Захария колебался, но страх разоблачения придал ему сил. По большому счету, знать о готовящемся побеге и участвовать в нем было практически равнозначным преступлением в глазах апостолов.

После завтрака послушники вымыли посуду в лоханях с ледяной водой и, фыркая и дрожа от холода, умылись сами. Наступало время работы.

Им удалось украсть хлеба во время дежурства на кухне, и теперь холщовый мешок со снедью, который послушники брали с собой, чтобы перекусить в обед, топорщился сильнее обычного. Иезекиль забросил его в кузов грузовика и отправился за инструментами. В этот раз топорам надлежало сыграть особую роль.

В сарае обнаружился бледный Лазарь, ногтем большого пальца пробующий лезвия. Другие братья уже выбрали себе инструменты и шагали к грузовику. Захарии нигде не было видно.

В глазах Лазаря плескалось отчаяние. Иезекиль нашел его руку, ободряюще сжал. Сейчас, в решающий момент, силы начинали отказывать и ему. Бунт против громады религиозной машины казался заранее обреченным, немыслимым... Он собрал всю решимость, чтобы сделать первый шаг.

Осеннее солнце выглянуло из-за туч, внося в безрадостную картину теплые краски. Грузовой «Урал», прогревающий двигатель, ожидал их у выезда, и Иезекиль с Лазарем направились туда. Братья грузились в кузов под присмотром фанатика. Второй боевик сидел в кабине, уставившись куда-то перед собой.

Рукоять топора стала мокрой и скользкой. Иезекиль высматривал Захарию, но не мог найти. Боевик, занятый погрузкой, повернулся к ним. Стеклянные глаза мазнули по Иезекилю и ушли куда-то за спину. Послушник обернулся.

Из дома диаконов выходил Захария в сопровождении апостола.

Сердце пропустило удар.

Словно во сне, Иезекиль увидел поднимающуюся руку священнослужителя, указывающую на него. Последовал каркающий приказ, и боевики за спиной апостола сорвались с места, на ходу вскидывая стволы автоматов...

Времени на раздумья не оставалось.

Широко размахнувшись, Иезекиль обрушил обух топора на голову фанатика, потянувшегося к цевью, и тот без звука рухнул на землю. Кто-то закричал. Из кабины вывалился второй боевик, запутавшись в лямке автомата, и Иезекиль ударил его в висок. Лезвие выбило глаз, входя глубоко в голову, застряло. Брызнула кровь. Он услышал собственный вопль.

А потом застучали выстрелы.

— Лазарь, быстро!

Иезекиль упал, вжимаясь в холодную землю за трупом фанатика. Рука шарила в палой листве, нащупывая автомат. Пули с грохотом дырявили кузов «Урала», кричали оказавшиеся в ловушке послушники. Лазарь бросил топор и побежал. На глазах Иезекиля длинная очередь прошила его поперек груди.

Пальцы наконец нащупали лямку. Он перекатился, оказываясь с другой стороны «Урала», потянул за собой автомат. Боевики были уже близко. Сгорбившись, Иезекиль забрался в кабину, рванул передачу и утопил педаль. Грузовик взревел, тяжело тронулся. Град пуль обрушился сзади, увязая в металле. Одна из них пробила лобовое стекло.

Выпрямившись, он выкрутил жесткий руль и поддал газу. «Урал» перевалился через насыпь у выезда и вывернул на дорогу.

Приход остался позади, похожий на разворошённый улей. Шок, схвативший Иезекиля стальной пятерней, постепенно отпускал. Когда поселение скрылось за деревьями, послушник истерически расхохотался. Ушел!

Дорога летела под колесами, и пьянящая смесь ужаса и свободы гнала Иезекиля вперед. Он орал, срывая глотку, давая волю обуревавшим чувствам. Свободен! Свободен!

План летел ко всем чертям. Лазарь погиб, а Захария сдал их, видимо, испугавшись в последний момент. Неважно... теперь и его жизнь висела на волоске — впрочем, так было и все время до этого. Необычайная легкость переполняла все его существо. Будь что будет!

Они обязательно пустятся в погоню, но, пока все машины на выездах, у него есть шанс прорваться. По плану Ева должна была ждать их на дороге, пересекающей поле возле женского прихода, у заброшенной вышки связи — недалеко от того места, где девушки пасли коров. Потом они рванут в город. Там, среди заброшенных домов, можно будет найти укрытие и припасы. Там можно будет скрываться достаточно долго, а потом...

Так далеко Иезекиль не загадывал.

Он помнил путь по выездам за дровами или припасами, но грузовики никогда не приближались к другим поселениям. Вышка, вонзившаяся в небо на сотню метров, маячила впереди.

Слезы облегчения брызнули из его глаз.

Какое счастье, что он учился вождению на курсах при институте! Почти забытые навыки оказались необходимыми в самый нужный момент.

По обе стороны тянулись поля. Полузаросшие ответвления то и дело появлялись тут и там, и Иезекиль рисковал пропустить нужный поворот. Он решил, что в крайнем случае поедет напрямик.

По мере приближения к вышке беспокойство вновь начало терзать его. Что, если Ева не смогла выбраться? Что, если план раскрылся, и его будет ждать засада? Он протянул руку к автомату Калашникова, лежащему на соседнем сиденье, проверил магазин. Стрелять ему довелось всего один раз, в другой жизни, на военных сборах. Сегодня он был готов снова спускать курок.

Она ждала его, прячась за трансформаторной будкой. Лицо Евы покрывала мертвецкая бледность, губы были искусаны до крови. Иезекиль остановился напротив вышки, не заглушая двигатель, выбрался наружу. Девушка ахнула, глядя на продырявленные выстрелами борта.

— Что случилось?

Они обнялись. Иезекиль обошел грузовик и заглянул в открытый кузов. Внутри обнаружились трупы послушников.

— Помоги.

Они осторожно выволокли разорванные пулями тела и сложили их у подножия вышки. В молчании забрались в кабину, и Иезекиль тронулся с места. Ева положила на колени автомат.

— Все пошло не так, — сказал он, выдавливая слова из пересохшей глотки. — Они узнали... я едва выбрался.

Он рассказал, как хотел взять с собой еще двоих, но доверился не тому.

— За нами гонятся?

— Наверное. Постараемся уйти.

«Урал» вскарабкался на трассу, ведущую к городу. Скорее всего, именно тут их и будут искать, но пока у них была фора, Иезекиль надеялся проскочить. Поля проносились мимо, двигатель грузовика надсадно ревел. Ева дрожала, сжимая ствол калашникова побелевшими пальцами. Выглянув в окно, она что-то крикнула, и Иезекиль посмотрел в ту сторону.

По правую руку, где-то за полем, им наперерез мчался джип, вздымая вверх облако пыли.

— Гони! Гони!

Иезекиль добавил газу. Руль трясло так, что, казалось, он вот-вот вырвется из рук, но расстояние между ними и джипом быстро сокращалось. Иезекиль увидел высунувшегося в окно боевика, наводящего автомат.

Выстрелы были едва различимы. Пули звонко защелкали по кузову.

Ева закричала, когда «Урал» повело в сторону. Иезекиль ударил по тормозам, и грузовик с протяжным скрежетом слетел с трассы. На миг в лобовое стекло стало видно небо, а потом тяжелую машину бешено затрясло на кочках. Иезекиль приложился головой с такой силой, что потемнело в глазах. Спустя секунду грузовик остановился и заглох.

Ева выпрямилась на сиденье. Из разбитого носа струилась кровь.

— Ублюдки... — простонала она, сжимая в ярости кулаки. — Сволочи!

Прежде чем Иезекиль успел что-то сделать, Ева выскользнула из кабины с автоматом в руках и бросилась к приближающемуся джипу.

— Ева! — закричал он, выбираясь следом.

Мир вокруг странно мерцал, ушибленная голова раскалывалась от боли. Иезекиль упал в траву. Левое колено взорвалось болью. Где-то совсем близко застрочил автомат. Он поднял взгляд.

Широко расставив ноги, Ева расстреливала фанатиков, вывалившихся из остановившегося неподалеку джипа. Отдача сотрясала ее казавшуюся невесомой фигурку.

— Получайте! Ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу!

— Ева!

Он увидел, как рухнул на землю апостол. Осел у заднего колеса боевик в лыжной маске. Последний оставшийся открыл ответный огонь, но внезапно гулко грохнуло, и джип превратился в огненный шар. Иезекиль зажмурил глаза.

Рядом кто-то стонал.

Усилием воли он заставил себя встать.

Ева распласталась в сухой траве, зажимая рану на животе. Сквозь пальцы сочилась густая темная кровь.

— Ева...

Он упал на колени, прижимая руку к ране. Девушка застонала.

— Больно... так больно!

— Держись, — попросил он, глотая слезы. — Мы что-нибудь придумаем... Я сейчас.

Он принялся стягивать с себя робу. Ева остановила его слабеющими пальцами.

— Беги-и-и, — прошептала она.

— Не сдавайся, пожалуйста! Я не хочу...

— Ты не слушаешь, — проговорила Ева. Изо рта потянулась тонкая струйка крови. Девушка закашлялась. — Беги. Я все.

На миг Иезекилю показалось, будто нечто огромное склонилось над ними, присматриваясь. Он вскинул голову, но вокруг не было никого, кроме трупов. Потом чувство исчезло.

— Поезжай к границе... вдруг туда еще не добрались... я думала об этом. Надежда... есть.

Кровавый пузырь надулся на ее губах и быстро лопнул. Дыхание замедлялось.

— Как тебя зовут... на самом деле? — спросила Ева еле слышно.

— Андрей, — проговорил он, глотая слезы.

— А меня... действительно зовут... Ева, — сказала она и слабо улыбнулась. — Вот умора, правда?

— Да, — согласился он, и девушка умерла. Красивые, влажно блестящие глаза застыли.

Он провел пальцами по ее лицу, закрывая их.

Сгорбился над телом.

Нужно попробовать завести грузовик, пока не поздно. И бежать!

Все напрасно. Шансов у них не было изначально. Как можно было противостоять этой религиозной гидре? Оставалось только...

Мысль резко оборвалась. Щуп чужой воли, чудовищной, непреклонной, слепо шарящий вокруг грузовика, наконец нашел его — и обрушился на послушника.


8. Единый. Теперь и всегда


Бог возлежал в отрогах Саянских гор в верховьях Енисея — гигантский, словно Эверест. Человеческий мозг отказывался воспринять столь циклопические размеры. Ни один из скульпторов, ваявших лики Единого из камня, дерева или металла, не сумел придать своим творениям и малой толики подобия.

В облике нового Бога не было ничего человеческого или даже животного — скорее, тело Божества напоминало колоссальный пульсирующий гнойник. В глубинах слоистой шевелящейся плоти гнездился чудовищный разум.

Исполненный священного трепета, Андрей ощущал биение сердец миллионов живых существ, захваченных волей великого Божества по всему миру. Многогранное, многомерное видение всей планеты открылось ему, будто он летел по орбите — и в то же время был в тысячах мест одновременно. Священное Писание читали на английском, русском, китайском, испанском и сотне других языков. Диаконы в оранжевых кашаях, черных рясах и изарах несли слово Его на всех обитаемых материках. Погонщики, начисто лишенные личности и воли воины, карали несогласных огнем автоматов, карабинов и револьверов, саблями, стрелами и копьями. Апостолы, наиболее восприимчивые к потокам воли сверхсущества, ретранслировали их вовне, заставляя чернь повиноваться.

Новый Бог прибыл из далекого холодного космоса верхом на метеорите, столь небольшом, что его падение осталось практически незамеченным. На родной планете Единого, размеры которой превышали земные в десятки раз, жизнь была постоянной борьбой за выживание. Здесь же чрезвычайно благоприятные условия способствовали фантастической скорости роста пришельца. Гость из космоса стремительно развивался, благодаря врожденной телепатии легко проникая в сознание людей, находящихся на расстоянии в тысячи километров, и скоро познал человечество лучше, чем оно знало само себя. И увидел в нем угрозу.

Очевидно, люди не смогли бы мириться с присутствием гигантского организма, обладающего сверхразумом, на крошечном земном шаре. Пришельца непременно постарались бы погубить — во имя науки, безопасности или любой другой благовидной цели. Будущему Богу грозило уничтожение, и Бог начал защищаться.

Уровень технического прогресса не позволил бы живому существу подобных размеров скрываться достаточно долго. Рано или поздно оно было бы обнаружено и стерто с лица Земли. Решение напрашивалось само собой. Прогресс требовалось отбросить. Человечество без ядерных ракет и спутников, без роботов и компьютеров, без двигателя внутреннего сгорания и электричества не представляло для Бога никакой угрозы.

Единый низвергал цивилизацию в новое средневековье.

Рано или поздно интеллектуальный потенциал позволил бы людям восстановить, а то и превзойти былые технические успехи — в сроки, ничтожно короткие по меркам космического гостя. Чтобы удерживать развитие, требовалось закабалить человеческий разум.

Ничто не лишает инициативы и развития лучше религии.

Догматы религии не обсуждаются. Власть Бога абсолютна. Его представители на Земле неприкосновенны. Церковь решает все.

В идеальной картине нового миропорядка не было места ни правителям, ни государствам. Правда, натуральное хозяйство без технологий было не способно прокормить семь миллиардов ртов, так что поголовье паствы пришлось значительно сократить. Отныне мир принадлежал молодым, способным давать потомство.

Первое поколение, помнящее старые дни, очень быстро сойдет на нет. Второе, взращённое в новых реалиях, воспримет все как должное и с радостью склонится перед Единым. С третьим любое инакомыслие будет стерто.

Потоки образов яркими вспышками проносились в мозгу Андрея, который подобно открытой книге предстал перед Богом. Недоумение послушника, почему сверхразум организовал столь сложную схему вместо того, чтобы попросту истребить всех людей, сформировало неожиданный ответ.

Подобно самому обычному человеку, пришелец чах в одиночестве, а уничтожение человечества оставляло его единственным мыслящим существом на планете.

Для чего я был выбран, подумал Андрей, обращаясь к божеству. Чем удостоен чести лицезреть Бога?

В ответном импульсе скользило полное равнодушие. Единый не выбирал — лишь склонился, чтобы узнать, что убило его адептов, разорвав незримые нити, связующие священнослужителей с божественной волей. Сам послушник его нисколько не интересовал.

Андрей вновь увидел Землю с невообразимой высоты. Увидел собственное крошечное тело, распростертое в примятой траве. Увидел множество точек-автомашин, спешащих к нему через поле, — грузовик беглецов обнаружили карательные отряды. Круг преследователей быстро сжимался.

Яркие видения тускнели, исчезая вдали, звуки становились гулкими и невнятными. Контакт сходил на нет. Стремительный поток, несущий его сознание, иссякал.

А потом связь прервалась, обрушив на Андрея тесную, неприглядную действительность.

Несколько секунд он задыхался, пытаясь осознать себя. Контраст единства личности с множественной сущностью Бога был настолько разителен, что мозг едва ли не закипал. Поднеся пальцы к лицу, Андрей увидел, что из носа течет кровь. Голова кружилась немилосердно.

После божественного откровения все вокруг казалось бессмысленным и пустым. Покачиваясь, послушник поднялся на ноги.

У пылающего джипа стоял апостол, опираясь на длинный посох. Его прикрывали больше дюжины боевиков, направляющих дула автоматов в грудь Андрея. А за их спинами на поле разворачивался автокран с болтающейся на стреле петлей.



Выбрать рассказ для чтения

49000 бесплатных электронных книг