Дональд Р. Берлсон

Сны о пустыне


Мы, странным образом преисполненные спокойствия, обитаем в царстве теней, бредем из одного томительного дня в другой и будто бы понимаем, как устроен наш мир, хотя, если говорить начистоту, видим мы не более, чем видит червь, слышим не более, чем слышит камень, и ничегошеньки не осознаем. Наше миропонимание напоминает водяного клопика, скользящего по поверхности бездонного темного моря. Внизу под ним в недостижимой глубине бесшумно движется мрачная реальность, страшная пропасть, непостижимое, полное ужасов океанское дно насмехается над нашим невежеством.

Сны стараются донести до нас то, о чем бы мы иначе не узнали, наделить наши умы неким подобием ясности, однако я даже не могу с точностью сказать, когда именно начались мои собственные сны, эти странные повторяющиеся раз за разом ночные видения. «Сны» говорю я, но, как стало понятно теперь, эти видения на самом деле являют собой один сквозной сон, безумной, но странным образом непрерывной нитью проходящий через всю мою жизнь.

Помню, как пробуждался в детстве во власти поразительных образов, которые не мог толком воскресить в памяти. Со временем сны повторялись снова и снова, и я постепенно научился удерживать в сознании чуть больше подробностей. Казалось, сны объединяет некий связный сюжет, но, по мере того как видения медленно обретали форму, я чувствовал скорее не облегчение оттого, что способен хоть что-то вспомнить, но недоумение, вызванное непонятными, неуловимыми обрывками. Сны мои как-то были связаны с одним богом забытым местом посреди обширной, опаляемой солнцем пустыни, но больше я ни в чем не был уверен.

Во времена юности сны повторялись не столь часто, и я решил, что вырос из них. Слишком занятый жизнью, я не обращал внимания на такие незначительные мелочи. Со временем сны как будто и вовсе прекратились. Я родился и вырос в городе Провиденс в штате Род-Айленд, там же поступил на обычную, но вполне достойную службу в страховое агентство, купил милый старый дом на Бенефит-стрит и намеревался остаток дней провести в простоте и довольстве. Вечера коротал за чтением Пруста, Бодлера и Шекспира, иногда прогуливался по старинным улочкам и неторопливо размышлял. Я был в ладу с собой, меня вполне устраивала моя жизнь.

Но потом сны вернулись.

Однажды осенью, пробудившись среди ночи, я лежал, силясь удержать ускользающее, утекающее прочь воспоминание. Что мне снилось? Определенно, давнишние картины из детства, хотя на сей раз я запомнил гораздо больше подробностей: повсюду, куда бы я ни кинул взор, расстилалась пустыня, огромные хрупкие шары перекати-поля бесцельно носились по иссушенным пескам, словно неведомые создания на чужой планете; под лучами слепящего солнца воздевали к небу острые листья юкки, тянулись ввысь кактусы. И еще непонятно откуда как будто доносилось тихое жужжание или урчание, хотя, вполне возможно, мне просто послышалось. Вскоре расплывчатые воспоминания совсем померкли, и я вновь погрузился в сон.

На следующую ночь все повторилось. Проснувшись, я лежал в темноте, размышляя об увиденном. И услышанном или почти услышанном.

Во сне вокруг меня вновь раскинулись иссушенные солнцем пески, то тут, то там стояли, словно часовые на страже, кактусы чолья, огромные остролистые юкки, мескитовые деревья с листвой-бахромой, пересыпались под теплым ветерком желтые пески, и слышался звук, еле различимое ворчание — такое низкое, что почти не воспринималось ухом. На мгновение ворчание стало похоже на голос, выговаривавший нечто вроде «Гваити». Но больше я ничего не сумел вспомнить.

Мне не удалось снова заснуть, и я долго бродил по тихим улицам, странным образом теряя чувство реальности. Глядя на знакомые фасады колониальных домов Новой Англии с полукруглыми оконцами над дверьми и мелкими оконными переплетами, я почему-то чувствовал себя не на месте, будто не мог определить, что более реально — знакомые городские пейзажи Бенефит-стрит, Дженкс-стрит и Колледж-стрит или продуваемая всеми ветрами пустыня из сна.

Всю свою жизнь прожил я в Провиденсе и никогда не видел пустыни — разве что на фотоснимках. Откуда же мне было знать о кактусах чолья, о юкках и мескитовых деревьях, о бескрайних лиловых небесах (воспоминания о них вернулись ко мне), о небесах, которые не застили городские дома и которые раскинулись над бескрайним океаном песка? Но каким-то образом выходило, что я обо всем этом знал.

Иногда на службе я ловил себя на том, что сижу, уставившись застывшим взглядом в пустоту, и размышляю над таинственными ночными видениями. Я начал задаваться вопросом: где же именно располагается та пустыня, если она и впрямь существует? А потом один сослуживец вернулся из отпуска из Альбукерке. Слушая его рассказы, я необъяснимым образом вдруг понял, что пустынные ландшафты из моих снов не выдумка — они находятся где-то в штате Нью-Мексико. Я никак не мог этого знать, и все же я это знал.

Со временем картины из снов вырисовывались все четче, но сами сны от этого становились не менее, а еще более пугающими, ведь я и вообразить не мог, откуда мне известны многочисленные подробности о месте, которое вроде бы было мне совершенно незнакомо. Никогда не забирался я западнее Колумбуса в штате Огайо, а юго-запад Америки оставался для меня всего лишь цветным пятном на карте, и все же пустыня из видений каким-то сюрреалистическим образом казалась пугающе знакомой.


Я смотрел на самого себя в лучах ослепительного солнца, тело мое было, как ни странно, смуглым и мускулистым, прикрывала его лишь набедренная повязка из грубой ткани. Не схожу ли я с ума? Неужели это я? Я подался вперед, чтобы лучше себя разглядеть, и тут на глаза мне упали длинные шелковистые пряди, черные как вороново крыло. Только когда я откинул их со лба и поднял взгляд, я увидел незнакомца, странным образом знакомого, стоявшего рядом со мной на горячем песке в окружении кактусов. Это был врачеватель, черты его морщинистого, словно шкурка ящерицы, лица едва угадывались, темные глаза будто хранили вековые тайны. Старик курил длинную глиняную трубку, выпуская в теплый воздух дрожащие колечки серого дыма, потряхивал ритуальной погремушкой из черепашьего панциря и нараспев произносил слова — на одном уровне сознания мне совершенно непонятные, но на каком-то другом смутно знакомые, — слова древней ритуальной песни. Врачеватель поворачивался на месте, пропевая таинственную песнь и пуская колечки дыма в разные стороны. В конце концов он описал полный круг. Когда его вневременное лицо снова оборотилось ко мне, в уме отчетливо прозвучали заключительные слова песни: «Гваи-ти, Гваити». Когда я проснулся, яркие образы еще не померкли в памяти. Почти всю ночь слонялся я по улицам, пытаясь либо понять услышанные во сне звуки, либо выкинуть их из головы. Остановившись среди больших надгробных плит на кладбище при церкви Святого Иоанна неподалеку от Бенефит-стрит, я попробовал привести мысли в порядок, но спустя некоторое время поднялся и устало побрел домой. Снова ложиться не хотелось, но, немного почитав, я провалился в сон. Насколько я помню, в тот раз мне больше ничего не привиделось.

На следующий день я взял выходной и договорился о встрече с тем, кто, как я думал, мог пролить свет на мою тайну, — профессором Карлосом Армихо из Брауновского университета. Профессор специализировался на антропологии юго-запада Америки, и как-то раз я был у него на лекции. Мне не верилось, что он обнаружит какой-то смысл в моих ночных видениях, но стоило хотя бы попытаться.

Профессор Армихо, задумчивый мужчина средних лет с тихим голосом, уютно устроился в своем университетском кабинете в окружении книг и научных журналов. Я описал ему свои сны, с каждой минутой чувствуя себя все большим дураком (и как это я допустил мысль о том, что стоит занимать этими россказнями его время?). В конце концов я едва набрался храбрости упомянуть то нелепое слово, услышанное в пустыне. Каково же было мое удивление, когда профессор ответил с легким испанским акцентом:

— Я уже слышал это слово, и притом в таком контексте, что трудно объяснить его появление во сне человека, не осведомленного о культурных традициях юго-запада. С этим словом незнакомы даже многие ученые, занимающиеся этим вопросом. Я сам слышал его лишь потому, что специализируюсь на, скажем так, мрачных особенностях преданий и обычаев юго-запада.

Слова профессора меня заинтриговали, хотя я и не был уверен, насколько подробно хочу узнать, откуда взялось странное слово, непонятным образом прозвучавшее в моих снах. Быть может, Карл Юнг был прав и все мы обладаем коллективным бессознательным, которое способно обращаться к глубоким, общим для всех областям бытия, архетипам, неведомым нашему разуму, но все же на некоем уровне связанным с какой-то иной реальностью.

— Расскажите об этом, пожалуйста.

Профессор Армихо на несколько секунд отвернулся к окну, очевидно собираясь с мыслями, а потом сказал:

— Некоторые шаманы, коренные обитатели Аризоны и Нью-Мексико, в течение многих веков практиковали один мрачный культ, который, по всей видимости, подразумевал поклонение древнему богу, неизвестному в основных пантеонах американских индейцев. — Профессор замолк, выдерживая театральную паузу (мне она показалась весьма уместной). — Этого бога, вероятно, звали Гваи-ти.

Я невольно затаил дыхание. Что было мне известно об этом? Что на самом деле желал я знать? Ничего... И все же странное имя, несомненно, являлось мне во снах.

— О культе и о божестве почти ничего не известно, — продолжал меж тем Армихо, — мало кто из индейцев слышал о них, а те немногие, кто слышал, всегда избегают этой темы. Я проводил исследования в Нью-Мексико — в местах вроде Намбе-пуэбло, где издавна практиковали весьма мрачные разновидности юго-западных магических обрядов, но даже там мне удалось отыскать лишь одного шамана, который признался, что знает божество Гваи-ти. Говорил он весьма неохотно и, я бы сказал, с явственным отвращением. Из его бессвязного рассказа я заключил, что Гваи-ти, существовавший с начала времен, перебрался под землю и очень редко являет себя злополучным бедолагам. Ходили слухи, что время от времени ему приносили человеческие жертвы индейские жрецы-отщепенцы, отвергнутые местными духовными вождями, которые в большинстве своем считали этих жрецов просто шарлатанами.

Я пытался найти во всем этом хоть какой-то смысл.

— А имя божества? Честно говоря, я подумал, что слово китайское.

Профессор Армихо кивнул:

— Мы с университетскими коллегами, специалистами по сравнительной лингвистике, устраивали весьма занимательные дискуссии касательно имени Гваи-ти. В китайском языке действительно существуют слова, похожие на отдельные элементы этого имени. Насколько я понимаю, есть слово «гваи», означающее нечто вроде «странный», «чудовищный», и слово «ти», означающее «тело», «форма». Разумеется, имеются некоторые этнологические теории, утверждающие, что в доисторические времена азиатские народы мигрировали через Берингов пролив в Северную Америку. С другой стороны, в языках коренных американцев не обнаружено решительно никаких явных азиатских лингвистических следов.

— Откуда же мне известно это имя?

— Возможно, вы слышали его где-нибудь, а потом просто забыли, — пожал плечами профессор.

Я собрался уходить и поблагодарил Армихо за потраченное время.

— Вы правы, я, вероятно, где-то услышал это имя.

Но я, разумеется, знал, что нигде его не слышал. Разве что во сне.


Спустя несколько дней сны начали обретать еще более странный характер.

Раз мне приснилось, что я, притаившись в тени, наблюдаю за некой мерзостной церемонией. Вставшие полукругом жрецы с причудливо раскрашенными телами нараспев произносили: «М’варрх Гваи-ти, х’на м’варрх Гваи-ти, пх’нгуй в’гах Гваи-ти». В другой раз мне привиделось, что я смотрю на огромную пустынную равнину, залитую лунным светом, которую опоясывали горы, почти неразличимые на таком расстоянии. Сначала вдалеке будто бы показался небольшой песчаный смерч, но вскоре стало понятно, что это бежит по пустыне юная индианка, крича от ужаса и размахивая руками. Во сне события зачастую непоследовательны, вот и в моем видении индианка внезапно очутилась рядом со мной — да так, что заняла почти все поле зрения. Откуда-то исходил низкий монотонный звук, напоминавший органные басы, и слышался голос — точь-в-точь голос того старого шамана из давешних моих видений, — он что-то произносил нараспев, и во сне я понимал этот язык: «Ее избрали, мы должны отослать ее». Через мгновение вокруг кричащей девушки сомкнулась непроглядная алчная тьма, индианка исчезла, а гудение стихло. Я проснулся весь в поту. В воздухе, казалось, еще витал резкий аромат полыни. Снова засыпать было страшно.

Но разумеется, на следующую ночь засыпать пришлось, и в этот раз я увидел стоявший на песке высокий узкий камень, который покрывали древние петроглифы, напоминавшие рунические надписи давно ушедших эпох. И снова я услышал мрачный подземный гул и заметил в тусклом лунном свете неясное движение. Но стоило мне только различить произнесенное шепотом имя Гваи-ти, как картинка вдруг сделалась зернистой, а потом и вовсе померкла.

Это был лишь вопрос времени, и вскоре я уже не мог противиться неведомой силе, что влекла меня в Нью-Мексико. Вероятно, я уже давно подсознательно решил, что мне необходимо выявить объективную истину, найдя место действия своих сновидений; и не важно, из-за какого немыслимого слияния реальностей я узнал об ином мире, столь непохожем на мою повседневную жизнь. Разумеется, я и понятия не имел, где именно среди необозримой пустыни разыгрываются сцены из моих видений.

И все же в один прекрасный день я оказался в самолете, приземлившемся в Альбукерке. Меня охватило странное чувство, будто все происходит не наяву; так обычно чувствуешь себя, впервые попав в те места, о которых раньше лишь читал. Или которые видел во сне.

В аэропорту я взял в аренду полноприводный автомобиль и поехал сначала на восток, а затем на юг. Я и понятия не имел, куда направляюсь, но чувствовал, что могу просто положиться на интуицию. Автомобиль петлял в предгорьях Сандии, и взгляд мой пленяли время от времени мелькавшие в окне терракотовые глинобитные стены и воздвигнутые против койотов изгороди. Я вырулил в пустыню. Вдалеке за бескрайними равнинами, на которых колыхалась высокая трава, клонились под ветром кусты полыни и мескитовые деревья, тянулись вверх острые листья юкки, виднелись неподвластные времени величественные плоские холмы-останцы. Помня о причинах, которые побудили меня отправиться в здешние края, столь отличные от моей родной Новой Англии, я вполне мог ожидать от встречи с пустыней смутного ощущения ужаса и тревоги, но получил совершенно иные впечатления.

Там было очень красиво. Не чувствовалось ничего зловещего в необъятных до головокружения бирюзовых небесах, в зарослях чапареля, в маячивших в отдалении серо-голубых горах, в змеившихся глубоких руслах высохших рек, в идиллических плоских холмах, похожих на безмятежных зверей, пасущихся на песчаной равнине. Я уже и сам толком не понимал, что именно ожидал здесь увидеть, но передо мной предстал чарующий и прекрасный мирный край.

Проезжая сквозь это пустынное великолепие, я вслух спрашивал себя: как же можно было допустить мысль о том, что мне встретится здесь что-то призрачное или чудовищное? Впервые за долгое время меня охватило спокойствие, и я подумал, что глупо волноваться из-за необычных, но по большей части безобидных снов. И разумеется, не стоило беспокоиться и из-за того нелепого слова, по чистой случайности напоминавшего имя из мрачных преданий юго-запада.

Солнце начало клониться к лиловым горным хребтам на западе, и я подивился красоте пустынного заката. На небе буйствовали яркие краски, которые непросто было бы запечатлеть даже талантливейшему художнику. К югу от городка Корона я свернул на узкую проселочную дорогу, по-прежнему наслаждаясь невероятными видами — кактусами чолья, островками волнистого песка и разраставшимися в свете закатного солнца тенями, которые отбрасывали остролистные юкки и мескитовые деревья. Я напомнил себе, что скоро уже стемнеет и нужно искать место для ночевки и либо вернуться в Корону, либо доехать до Розуэлла или Артижи.

Но до того хотелось бы основательнее изучить эту местность. Было что-то завораживающее в здешнем пейзаже.

Я свернул на еще более узкую дорогу. Машина подскакивала на ухабах в облаке пыли, и я не без удовлетворения осознал, что никогда еще на моей памяти не забирался так далеко от человеческого жилища. Скоро дорога превратилась в усыпанную камнями едва видимую тропу, по которой непросто было проехать даже тому вездеходу, который я выбрал. Повсюду темнели заросли чапареля, и, хоть новизна пейзажей и вызвала во мне оживление, впервые с момента приезда в Нью-Мексико я начал подозревать, что за всем этим может таиться и нечто обманчивое. Но я все еще был очарован и не испытывал особого желания возвращаться в людные места.

Наконец дорога, которая к тому моменту уже превратилась в простую череду каменистых прогалин среди кактусов и мескитовых деревьев, стала совершенно непроезжей. Я остановил автомобиль, вышел из него и направился вперед в сумерки, внимательно глядя под ноги. Раз я остановился посмотреть на едва заметную в темноте гремучую змею, которая скользнула во мрак, и услышал характерный пугающий звук — словно в вечернем воздухе зашуршали сухой бумагой. В этих местах, несомненно, следовало соблюдать осторожность, и встреча со змеей послужила достаточным поводом для того, чтобы задуматься о возвращении.

Но я приметил кое-что в отдалении, и мне захотелось рассмотреть находку поближе. В ее очертаниях чувствовалось нечто знакомое, хотя уже стемнело и видно было плохо.

Осторожно переступая через змеиные норы и колючие заросли кактусов, я дошел до высокого стоячего камня, который тянулся вверх из песка и походил на палец, мрачно указывавший в темнеющее небо.

Я смотрел и не мог поверить, что это не причудливый сон, а несомненная явь. Этого просто не могло быть, но вот камень стоял передо мной. В угасающем вечернем свете еще можно было различить древние индейские петроглифы. Это, несомненно, и был тот зловещий монолит из снов, которые я видел в Провиденсе.

Теперь же Провиденс остался где-то невообразимо далеко, в другом, более рациональном мире. Господи всемогущий, передо мной предстало то самое место из сна.

Понятия не имею, сколько я простоял там не в силах оторвать взгляд от страшного камня, но потом до моего сознания дошло еще кое-что.

Звук. Под землей непрерывно гудело, словно играли на органе в нижнем регистре.

А потом — тот другой звук.

Я так и не понял, произнес ли эти два слога голос в моем мозгу, или они действительно прозвучали, вызвав физические колебания воздуха. Эти два слога — нет, лучше о них не задумываться.

А о случившемся позднее задумываться хоть сколько-нибудь долго не следует, тем более если я желаю сохранить остатки рассудка.

В неверном свете белесой луны, сияние которой начало проникать сквозь черные бегущие облака, мне показалось, что песчаная равнина, на которой я стоял, превратилась в... Как это объяснить? Она чуть углубилась и превратилась в изрезанную впадину, темная же линия горизонта, наоборот, чуть вздернулась. Вероятно, мое подсознание среагировало быстрее разума, потому что я немедля бросился прочь, надеясь, что бегу по направлению к автомобилю, которого не видно было от камня. Я спотыкался, падал навзничь, едва ощущая, как кактусы и каменистая земля раздирают мою одежду, падал, бежал, снова падал и снова бежал, пытаясь зажать уши, чтобы не слышать гудящие звуки, которые, по-видимому, становились все выше. Эти звуки складывались в приглушенное «Гваи-ти, Гави-ти». Они доносились из тех подземных пределов, о которых я не осмеливался думать.

Мне показалось, что огромная бездна разверзалась, чтобы поглотить меня, и стоит промедлить лишь мгновение — и будет поздно, я исчезну, и никто никогда не узнает, что со мною сталось. Все вокруг будто закружилось, распадаясь чудовищным калейдоскопом смазанных картин, — песок, камни, перекати-поле, и низкие рокочущие звуки, и хмурые небеса, а я бежал и бежал, задыхаясь в облаке поднятой пыли, и от ужаса не осмеливался оглянуться через плечо. Лишь когда я уже за рулем несся на бешеной скорости по пыльной каменистой дороге, мелькнуло в голове понимание: должно быть, я все же добрался до машины раньше, чем нечто, явившееся по мою душу, настигло свою добычу.

Остаток отпуска я провел, мрачно слоняясь по ярко освещенным и многолюдным улицам Альбукерке и Санта-Фе, а потом вернулся на самолете в Род-Айленд, в Провиденс.

Теперь, когда я прогуливаюсь по Бенефит-стрит и останавливаюсь полюбоваться изящным арочным окошком над дверью или понаблюдать за холеным серым котом, безмятежно вышагивающим по старинной, мощенной кирпичом аллее, я понимаю, что некий запредельный разум способен проникнуть через немыслимые бездны времени и пространства и добраться до неосторожного сновидца. И что бы ни говорили о снах, воображении или невозможности существования в природе всяких мифических существ вроде мерзостного, пожирающего людей бога Гваи-ти, теперь я знаю точно: однажды ночью в пустынных землях Нью-Мексико я был на волосок от гибели в алчной пасти первобытного чудовища из своих снов.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг