Джейсон ван Холландер

Сюзи


Сюзи, изнемогая под бременем Тысячи Нерожденных, клянет хрупкость человеческой жизни, пока доктор Фарнелл прохладными пальцами придерживает ее за подбородок.

— Не захлебнитесь, — произносит он без всякого выражения. — Если хотите, к следующей дозе добавим сахар.

Доктор опускает склянку.

— Ваша сестра справлялась о вашем здоровье.

Горечь алкалоида устремляется вниз по пищеводу.

Сидеть неудобно. Единственная — слишком тонкая — подушка соскальзывает со спинки больничной койки. Пока медсестра взбивает подушку, Сюзи облизывает губы, плутая в незнакомых воспоминаниях. Сестра? Мысли путаются. Малышка под землей?

— Эмилин? — спрашивает вслух. — А разве она не умерла, когда ей было шесть?

Вопрос повисает в воздухе. Доктор Фарнелл теребит ее запястья, которые, как замечает Сюзи, перевязаны бинтами. Даже сквозь миазмы бреда и остаточный эффект анестезии слова доктора тревожат. Неконтролируемые страхи изгнали ее в этот неоготический Дворец Стенаний, обитатели которого бродят по коридорам, шаркая тапками и кутаясь в неопрятные безразмерные халаты.

В конце концов медсестра объясняет:

— Завтра ваша сестра хочет вас навестить.

— Лилли Делора? Энни?

— Одна из ваших сестер.

Изумленный ответ Сюзи:

— А которая из них я?

Невозможный вопрос уплывает за шторки, которыми занавешена койка. Майский бриз с привкусом моря мешается с едкой вонью карболки, пропитавшей женский изолятор лечебницы Батлера. Кроме Сюзи, доктора и дюжей медсестры, в изоляторе больше никого. Умирающая женщина корчится. Ее простыни пропитались потом. Доктор Фарнелл наклоняется, поднимает ей веки и удивленно таращит глаза, как будто на миг заглянул в бездонные глубины.

— А ваш сын? — спрашивает он. — Кажется, вы говорили, он астроном или вроде того? Уверен, наблюдатель за звездами не откажется понаблюдать за матерью в период ее выздоровления. Полагаю, скоро он навестит вас.

— Мой сын поэт высочайшего разбора, — слышит Сюзи собственный голос. — Но слишком хрупок и слаб, чтобы меня навещать. Его внешность... ему не по душе выходить из дома.

— Он болен? — уточняет доктор.

— Ему приходится избегать мест, где люди будут глазеть на него. Болезнь... и разные стечения обстоятельств... усиливают изъян. Ужасное лицо... — она переводит дыхание, — когда тело носителя слабеет, вселившаяся в него сущность проступает наружу. А носитель разрушается. Поэтому я здесь, вот что происходит со мной.

Врач и медсестра обмениваются понимающими взглядами. Обессилев, Сюзи смеживает веки.

— Лихорадка отступит, — произносит доктор Ф. Д. Фарнелл тоном профессионального медика, одновременно бесстрастным и обнадеживающим. — Я исхожу из того, что операция прошла успешно, закупорка протоков и желчная колика устранены. Пусть отдохнет. Поспит. Обойдемся паллиативными средствами.

Сюзи открывает глаза. Все видится размытым. Кажется, медсестра протягивает ей пустую склянку, края мерцают. Натянутая улыбка искажает лицо доктора, который произносит нараспев:

— Настойка помогает, но одновременно затуманивает разум. Сестра Грейди постарается не забыть подсластить следующую дозу.

— Голова болит.

Сюзи — ее не захваченная иной сущностью часть — пытается собраться с мыслями.

— Все вокруг гибнет. Мой муж погиб. Ребенка ждет погибель. Что делать, как жить? Наша участь жалка...

— Это лихорадка. Когда она отступит, вам станет легче.

— Жизнь будет для меня сплошным страданием, — шепчет Сюзи, когда доктор исчезает за шторками.

Она не ропщет, она все понимает. Человеческие уловки бесполезны. Доктор и его настойки примитивны, медсестра дерзит, бродит тут с кислой лесбийской ухмылкой.

На пороге смерти существо смеживает человеческие веки своего носителя, прислушиваясь к слабеющим органам чувств. Слышит цоканье каблучков по мрамору и плитке, вдыхает больничные запахи: зеленое мыло, половая мастика, нашатырный спирт. Дезинфицирующее средство.

Сестра Грейди возвращается, помахивая склянкой на ходу. В склянке искрится опиум, вода и растворяющиеся спирали сахара, сверхъестественно осязаемые, небулярные, галактические в своей основе. Сестра раскраснелась, движения ее излишне резки.

— Только не воображайте, — фыркает она, — что я забыла те ужасные вещи, в которых вы обвиняли меня вчера!

— Вы — та толстуха, которая меня мыла.

— Обвинить меня в... неподобающем поведении! Я делаю только то, за что мне платят: тру губкой пациентов, которые вспотели и испачкали себя.

— Вы меня трогали, лапали меня, — напоминает она жирной свинье.

— Я лишь исполняла свои обязанности.

— Вы пялились на мою наготу.

— На животе у вас татуировки, какие-то символы странных цветов, которые ползают, как жуки. Особенно рядом со швами. А еще кто-то надел на вас меховые ботинки. Вылитые копыта.

Сюзи смотрит в потолок, отказываясь верить.

— Мое тело меняется?

— Когда эфир выветрился и вас перестало рвать, татуировки исчезли. Понятия не имею, как вы избавились от копыт. Какой-то фокус. Мое дело маленькое, — пыхтит сестра, — я лишь исполняю свою работу.

В доказательство свиноматка демонстрирует накрахмаленный фартук, неестественно белый на свету, который проникает между прутьями больничных решеток. Стирали с силикатным клеем, решает сущность внутри Сюзи.

— Вы лапали плоть носителя, — заявляет множественная Сюзи. — Вы ее гладили.

— К вашему сведению, дамочка, я прикасаюсь к плоти, только когда священник помещает облатку мне на язык!

— Вы трогали эту плоть, — не в силах двигаться, Сюзи показывает подбородком, — плоть этого тела.

Медсестра с треском задергивает шторки, бормоча:

— Нечестивые безумцы населяют этот дом скорби, а я еще перед ней оправдываюсь.

Грязная ирландская свинья. Человеческое оскорбление, местное ругательство мелькает в голове Сюзи. Говорить с ней бесполезно, пустая трата времени. Умирающее тело корчится, бинты на запястьях впиваются в кожу. А все потому, что руки и ноги привязаны к раме койки. Еще два рывка, чтобы убедиться. Худенькие кулачки сжимают простыни. Внезапно она сознает, что тело носителя изнемогает от боли после операции. На миг жестокий замысел проступает в мозгу Сюзи.

— Оболочка в агонии, — хрипит она. — Помогите!


На койке постелен резиновый коврик поверх матраса, чтобы его не пачкать. Резина не пропускает жидкости, рвоту и гной. Коврик заставляет потеть еще сильнее. Простыни и рубашку хоть выжимай. Температура ползет вверх. В бреду Сюзи кажется, будто коврик и ее тело слились в летающий ковер из человеческой кожи. Она воспаряет над Провиденсом и оказывается среди других сущностей, покинувших свои оболочки. Облегчение от страданий есть формула, отпечатанная в эфире, сверхъестественно осязаемая, небулярная, галактическая в своей основе. Ее единый для множества сущностей разум раздирают противоречивые желания. Сколько этих сущностей угнездилось в спиралях формулы?

Рождение идей, тягучие геометрические формы, зачатки слов.

В ковер снов вплетаются пряди ее мужа. Уинфилд, с его моржовыми усами, нависающими над верхней губой. Его болезнь была болезнью этой проклятой планеты, кишащей нелепыми кавалькадами, армиями оболочек, ритуально плодящимися ничтожествами... покуда ее Тысяча Нерожденных не пронесется в эфире, сметая все на своем пути, словно вихрь вечности.

В полуночной больничной палате умирающее существо выныривает из сна. Страдания ее нерожденных детей кинжалом вонзаются в плоть. Ее силы иссякли. Чтобы открыть время, она призывает осязаемый образ мужа, выкликает, не произнося его истинного имени: Йа! Йа! Йа!

В комнате клубится нечто: в основном это Уинфилд, отчасти палата в лечебнице Батлера, где он умер, отчасти то, чему нет имени. Нечто взбирается на Сюзи и проникает в нее, дергается и стонет, изрыгая похвальбы, разум его кишит спирохетами. Йа!

Между бедрами Сюзи ощущает могучее оплодотворяющее семя смерти.


Сюзи рывком садится на койке. Страдания ее единственного ребенка сотрясают ее. Совсем рядом, в двух шагах от дома скорби, живет ее дитя, больше уже не личинка: чахлое, грезящее наяву, смертельно бледное и тонкое. Она видит его в поношенных отцовских одеждах. Он отвратителен с любой, земной или иной, точки зрения.

В полуночной больничной палате Сюзи создает осязаемый образ сына («поэт высочайшего разбора»). Она истощена, и призрак выходит карликовым. Он парит рядом с потолочным вентилятором. Лопасти вентилятора медленно кромсают его на части, но части соединяются снова, теряя объем и яркость. Направляемый ее волей, призрак садится на календарь, шевельнув страницу (двадцать четвертое мая тысяча девятьсот двадцать первого года). Затем приземляется на запястье. По любым земным стандартам выражение его лица устрашает, явно заметен хореатический тик. Крошечные челюсти (нижняя сильно выступает вперед) вгрызаются в бинты, освобождая одну руку. Сюзи развязывает бинт на другой, но еще раньше правую верхнюю половину туловища затопляет лавина боли. Призрак впивается в незатянувшуюся рану, высасывая питательные соки. Коричневое, похожее на крысу существо зарывается в ее плоть. Терпеть нету мочи. Боль поглощает ее без остатка. Но разве сравнятся ее страдания со страданиями Тысячи Нерожденных, чья судьба отныне в руках ее сына, ее возлюбленного, одаренного сверх меры, хрупкого, бесполезного и беспомощного ребенка?


За всем этим стоит Он, с опозданием доходит до Сюзи. Неожиданно все становится на свои места. Что тебе нужно от моего ребенка? — сердито спрашивает Сара Сьюзан.

— Он должен исполнить свою миссию, — блеющим голосом откликается узурпатор. — Он должен... должен отдать свои силы Тысяче Нерожденных и встретить с ними Рассвет Тысячи Младых.

Он слишком слаб, его ждет погибель.

Сюзи ощущает, как призрак сына слизывает слезинки с ее щек. Лишенный запаха, легкий, словно дыхание. Непостижимо, но, скользя между прутьями решетки, призрак улыбается, медленная серебристая комета оставляет в воздухе светящиеся символы, тягучие геометрические формы, зародыши слов.

Дышать больше незачем, с опозданием понимает Сюзи[1]. Когда тело обнаруживают, рот широко открыт. Умершая словно всматривается в окно. Полночное небо Провиденса украшено трупными пятнами и звездами. Для глаз мертвых оно словно свиток бесконечной ночи... покрытый символами на языке Времени, отпечатавшимися в эфире, сверхъестественно осязаемыми, космическими в своей основе.


-----

[1] Сара Сьюзан (Сюзи) Филлипс Лавкрафт, мать Г. Ф. Лавкрафта, с 1919 г. содержалась в психиатрической клинике Батлера в Провиденсе и умерла там 24 мая 1921 г. вследствие осложнения после операции на желчном пузыре. История ее болезни была позднее уничтожена при пожаре; известно лишь, что она страдала депрессией, перемежаемой истерическими припадками. Много ранее, в 1893 г., отец писателя, Уинфилд Скотт Лавкрафт, был помещен с психическим расстройством в ту же самую клинику Батлера, где он и умер в 1898 г.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг