Джо Хилл

Дьявол на ступенях


Я родился в Сулле-Скале, в семье простого каменщика.

Деревня, где я был рожден, гнездилась высоко в горах над Позитано, и холодными веснами облака проплывали вдоль улиц, словно процессии призраков. От мира внизу Сулле-Скале отделяли восемьсот двадцать ступеней. Я знаю точно. Сколько раз я спускался и поднимался по этим ступеням вместе с отцом — с неба, где жили мы, на землю, и обратно! И после его смерти не раз проходил этот путь в одиночку.

Вверх — вниз, вверх — вниз, с грузом на плечах, пока каждый шаг не начинал больно отдаваться в коленях, словно кости ног превращались в острые белые щепки.

Гору покрывал лабиринт крутых и извилистых лестниц, вырубленных, выдолбленных, выщербленных в камне. Ступени из кирпича и гранита, из мрамора и известняка, из дерева и обожженной глины. Ступенями ведал мой отец: подновлял там, где нужно было подновить, высекал там, где нужно было высечь новые. Много лет в этой работе помогал ему наш старый осел. Когда осла не стало, его место занял я.

Отца я, разумеется, ненавидел. Он опекал кошачью семью и любил ее простой любовью. Наливал кошкам сметаны в блюдца, пел песенки, болтал всякие глупости. Как-то, не помню почему, я пнул одного кота — и он ударом свалил меня наземь и закричал: «Не тронь моих деток!»


Итак, в те годы, когда дети должны носить ранцы с учебниками, я носил тяжелые камни. Но не буду притворяться, что за это невзлюбил отца: в школе мне никогда не нравилось. Книги и лекции наводили на меня тоску, жара и духота в единственной классной комнате были невыносимы. Со школой примиряла меня лишь кузина Литодора, что читала книги малышам, сидя на табурете, выпрямив спину и высоко подняв голову, так что видно было ее белое горло.

Мне часто думалось, что горло у нее такое же прохладное, как белый мраморный алтарь у нас в церкви; и, как к алтарю, хотелось прижаться к нему лбом. А голос, что рождался в этом горле, был так чист, и тверд, и нежен, что я непременно полюбил бы книги, если бы Литодора читала мне перед сном.

Я знал каждую ступень на лестнице между Сулле-Скале и Позитано — все долгие пролеты между ущельями, все места, где лестница ныряет в известняковые проходы, прорубленные в скале. Знал и сады, и развалины заброшенной целлюлозной фабрики, и водопады, и зеленые озерца. Даже во сне я мерил шагами ступени, высеченные в горе, — вверх, вниз, вверх, вниз.

Дорога, которой чаще всего ходили мы с отцом, вела мимо ворот, выкрашенных красным; за ними начиналась крутая лестница, ведущая вниз. Я считал, что это спуск к чьей-то вилле, и не обращал на него внимания; но однажды, поднимаясь с тяжелым грузом мрамора, остановился передохнуть у ворот, облокотился на них — и ворота вдруг растворились.

Отец был еще далеко, ступенях в тридцати. Я шагнул за ворота, чтобы взглянуть, куда ведет эта лестница. И не увидел ни виллы, ни виноградника — только ступени, уходящие вниз, вниз, по самому крутому из доселе виденных мною склонов.

— Отец! — окликнул я, когда он подошел ближе и стали слышны его звучные шаги по камням и шумное дыхание. — Ты хоть раз спускался по этим ступеням?

Увидав, что я стою за воротами, он побледнел и схватил меня за плечо. Вытащил назад, на главную лестницу, и вскричал:

— Как ты открыл ворота?

— Они уже были открыты, — ответил я. — Куда ведут эти ступени? Кажется, они спускаются до самого подножия горы.

— И еще ниже! — перекрестившись, проговорил отец. И повторил: — Эти ворота всегда заперты!

Он смотрел на меня, выпучив глаза. Никогда я не видел у своего отца такого взгляда; никогда не думал увидеть, что отец боится меня.

Литодора, когда я рассказал ей об этом, рассмеялась и сказала, что отец мой стар и суеверен. Сказала: в самом деле, есть предание, что ступени за крашеными воротами ведут прямиком в ад. Я бывал в горах в тысячу раз чаще ее — и спросил, почему же она знает это предание, а я никогда о нем не слышал?

Она отвечала: старики об этом помалкивают, но эта легенда записана в истории нашего края. Если бы я прочел хоть что-нибудь из школьной программы, то узнал бы сам. Я отвечал: в одной комнате с тобой я не могу сосредоточиться на книгах. Она рассмеялась, но отшатнулась, когда я протянул руку к ее горлу.

Рука моя соскользнула и легла ей на грудь. Литодора рассердилась. «Сначала руки вымой!» — сказала мне она.

Мне было не больше двадцати, когда отец покинул этот мир. Он спускался по ступеням с грузом глиняной черепицы. Вдруг под ноги ему бросился бродячий кот. Чтобы не наступить на кота, отец шагнул в сторону — пролетел пятьдесят футов и окончил свой путь, пронзенный насквозь верхушкой сосны.


После смерти отца я нашел лучшее, более доходное применение своей широкой спине и неутомимым ослиным ногам: нанялся к дону Карлотта, хозяину прославленного виноградника на прохладных террасах близ Сулле-Скале.

Его вино носил вниз — восемьсот двадцать ступеней до Позитано — и продавал одному богатому сарацину, по слухам, арабскому князьку. Был он молод, и тонок, и черен лицом, и на нашем языке говорил лучше меня самого. Ученый был человек, всякую грамоту умел разбирать: и нотную, и звездную, и карты понимал, и секстант.


Однажды, спускаясь по кирпичному пролету с вином дона Карлотта на плечах, я споткнулся, лямка соскользнула с плеча, тюк ударился об утес, и одна бутылка разбилась. Я пришел на причал к сарацину и рассказал, что случилось. А он отвечал: «Надеюсь, ты ее просто выпил! Одна такая бутылка стоит твоего месячного заработка, так что, считай, за сегодняшний труд ты получил плату с лихвой!» И засмеялся — блеснули белые зубы на черном лице.

Когда он смеялся надо мной, я был трезв, но скоро напился. Не красным горным вином дона Карлотта, сладким, с едва уловимой горчинкой, а самым дешевым кьянти в нашей таверне, вместе с дружками-безработными.

Когда стемнело, пришла Литодора и встала надо мной. Черные волосы обрамляли ее белое лицо, и на этом прекрасном лице я читал любовь и осуждение. Она сказала, что принесла серебро, которое я заработал сегодня. И еще: она, мол, сказала своему другу Ахмеду, что он напрасно оскорбил честного человека, что весь род мой издавна кормился не ложью, а тяжелой работой, и ему повезло, что я только...

— Ты назвала его «другом»? — переспросил я. — Эту обезьяну из пустыни, язычника, что не ведает о Господе Христе?

Стыд охватил меня от взгляда Литодоры. И еще больший стыд обжег, когда она положила передо мной серебряную монету.

— Это тебе пригодится, а я — навряд ли, — произнесла она и пошла прочь.

Я почти вскочил, готовый бежать за ней. Почти. Ибо в этот миг услышал голос одного из моих собутыльников:

— А ты слыхал, что этот сарацин подарил твоей двоюродной сестре серебряный браслет с колокольчиками, какие носят на ноге? Украшение для рабыни! Должно быть, у них в Аравии такие штучки дарят каждой новой шлюхе в гареме!

Я вскочил на ноги, опрокинув стул. Схватил его за горло и закричал:

— Лжешь! Ее отец ни за что не позволил бы ей принять такой подарок от безбожного арапа!

Тут вступил другой мой собутыльник:

— Разве ты не слыхал? Ведь этот арабский купец больше не безбожник. Литодора научила Ахмеда читать по-нашему — научила по Библии, и теперь он говорит, что просвещен светом Христовым, и подарил ей браслет с ведома ее отца и матери, в благодарность за то, что Литодора преподала ему учение об Отце, иже на небеси.

А первый, откашлявшись, добавил:

— Разве не знаешь? Каждую ночь Литодора тайком спускается по ступеням, чтобы встретиться с ним в каком-нибудь укромном месте — в пустой пастушьей хижине, или в пещере, или на заброшенной целлюлозной фабрике, или у водопада, сверкающего под луной, словно жидкое серебро. И во всех этих местах Ахмед становится самым настойчивым и требовательным учителем, а Литодора — его покорной ученицей.

Он всегда приходит первым. Она взбирается по ступеням в темноте, и браслет на ноге у нее тоненько звенит. По этому звуку Ахмед узнает, что она рядом, и зажигает свечу, освещая путь туда, где пройдет их очередной урок.


Ох, как же я тогда напился.

К дому Литодоры я пошел, понятия не имея, что буду делать, когда туда войду. Наконец решил обойти дом кругом и кинуть пару камешков в окно, чтобы она проснулась и выглянула ко мне. Но, пробираясь задворками ее дома, вдруг услышал над головой тонкий серебряный звон.

Она уже вышла и поднималась по горе вверх. Я видел, как развевается вокруг ее бедер белое платье; видел, как сверкает в свете луны серебряный браслет на ноге.

Сердце у меня застучало, словно бочка покатилась по ступеням вниз: «Бум, бум, бум, бум!» Никто у нас не знал гор лучше меня; и я бросился наверх другим путем, чтобы ее опередить. Я взобрался по крутому склону, грязному и почти непроходимому, и снова оказался на большой дороге, ведущей в Сулле-Скале. Со мной была серебряная монета, что дал Литодоре сарацинский князек, — та самая монета, что бросил он ей, когда она опозорила меня, придя к нему умолять отдать мне, как милостыню, мой честный заработок.

И еще со мной была жестяная кружка, старая и выщербленная. В нее я бросил монету и двинулся дальше, замедлив шаг, тряся кружку и звеня этим Иудиным сребреником. Тихий, тонкий, нежный звон разносился по горам и эхом отдавался в ущельях.

Наконец, остановившись, чтобы перевести дух, я увидел, как во тьме передо мной — надо мной — вспыхнул огонек свечи. Свеча горела посреди красивых старых развалин. Там были четыре стены — высокие гранитные стены, поросшие мхом и увитые диким виноградом; но вместо пола зеленая трава, и звезды вместо крыши над головой. Как будто стены эти были возведены не для того, чтобы защищать людей от непогоды и буйства стихий, но для того, чтобы защитить нетронутый мирный уголок от вторжения человека.

Было в этом месте что-то языческое: казалось, оно создано для того, чтобы фавны с флейтами, рогатыми головами и мохнатыми членами устраивали здесь свои оргии. И высокая арка, давно лишенная дверей, что вела во внутренний двор, заросший высокой травой, казалась входом в древний храм, где творятся чуждые таинства.

Он ждал внутри, на расстеленном одеяле; рядом стояла бутылка вина из виноградников Карлотта и лежали несколько книг. Заслышав нежный серебристый звон, он улыбнулся, — но улыбка стерлась с лица, когда из тьмы выступил я, с кружкой в одной руке и тяжелым камнем в другой.

Я убил его на месте.

Не из ревности. Не для того, чтобы защитить семейную честь. Не потому, что Литодора отдала ему свое белое тело, которое так и не предложила мне.

Нет. Я разбил ему голову камнем, ибо мне ненавистно было его черное лицо.

Я бил по голове, пока не устал, а потом сел рядом и взял его за руку. Должно быть, хотел пощупать пульс и узнать, жив ли он, — так я думаю сейчас. Но и поняв, что он мертв, не выпустил руку и сидел так, долго сидел, прислушиваясь к гомону сверчков в траве. Как будто он был малое дитя — мое дитя, — что долго боролось со сном и наконец уснуло, крепко и сладко.

Из оцепенения вывел меня нежный серебристый перезвон — мелодия колокольчиков, что поднимались вверх по ступеням. Ко мне.

Я вскочил и бросился бежать — но Дора была уже здесь, уже входила в арку, и я едва не налетел на нее. Она протянула ко мне тонкую белую руку, позвала по имени — я не остановился. Я бежал, прыгая через три ступени, без единой мысли в голове — но все же недостаточно быстро; и на бегу слышал, как снова и снова она выкрикивает его имя.


Не знаю, куда я бежал. Должно быть, в Сулле-Скале — хоть и знал, что там меня станут искать, едва Литодора спустится вниз и расскажет, что я сделал с арабом. Я бежал и бежал, пока не стал задыхаться, и грудь моя не загорелась огнем, и я не прислонился в изнеможении к воротам близ тропы —

Вы знаете, к каким —

И они не распахнулись настежь от одного моего прикосновения.

Я вбежал в ворота и начал спускаться по крутым ступеням вниз. Думал, там меня никто искать не станет, так что смогу пересидеть...

Нет.

Думал, эти ступени выведут меня вниз, на дорогу, и я отправлюсь на север, в Неаполь, куплю билет на пароход в Америку, придумаю себе новое имя, начну сначала...

Нет.

Хватит.

Вот правда:

Я верил, что эти ступени приведут меня в ад — туда и хотел попасть.

Поначалу ступени были самыми обычными с виду, из старого белого камня. Но чем дальше, тем становились темнее и покрывались какой-то слизью. Тут и там с этой лестницей пересекались другие, ведущие к разным местам на горе. Не знаю, как такое возможно. Мне казалось, я исходил все лестницы в наших горах, кроме одной лишь этой, — но никогда доселе не видел таких перекрестков.

Вокруг меня чернел лес, недавно уничтоженный пожаром: я шел сквозь ряды обезображенных, изъеденных огнем сосен, и весь склон был обуглен и черен. Вот только на этой стороне горы, сколько себя помню, никаких пожаров не бывало. Дул ветер; он был теплым, и мне становилось жарко.

Лестница сделала крутой поворот, и я увидел внизу мальчика, сидящего на плоском камне.

Перед собой на одеяле он разложил собрание разных диковинок. Была там жестяная птица в клетке, и корзинка белых яблок, и старая потертая зажигалка. Был еще кувшин и огонек в кувшине. Огонек то разрастался и освещал все вокруг так ярко, словно занимался восход, то уменьшался, почти гас, превращался в крохотную сверкающую точку во тьме.

Увидев меня, мальчик улыбнулся. У него были золотые волосы и улыбка такой красоты, какой я никогда не видел у ребенка. Я испугался его — испугался еще прежде, чем он позвал меня по имени. Притворился, что не слышу его и не вижу, что нет здесь никакого мальчика, — и поскорее прошел мимо, а он засмеялся мне вслед.

Чем дальше я шел, тем круче становились ступени. Снизу, казалось, пробивается какой-то свет — мутно, словно из-за деревьев, но видно было, что светится что-то очень большое, возможно, огромный город, не меньше Рима, как чаша, полная огня. Ветер доносил до меня запах съестного. По крайней мере, тогда мне подумалось, что это съестное, — аппетитный запах мяса, медленно поджариваемого на огне.

Впереди послышались голоса. Один голос, быть может, обращаясь к самому себе, устало вел какой-то бесконечный, безрадостный рассказ. Другой смеялся недобрым, злорадным смехом. Третий задавал вопросы:

— Скажи, есть ли плод слаще плода, которым заткнули рот деве, лишаемой невинности, чтобы заглушить ее крики? Скажи, если Христос — пастырь, а люди — овцы стада его, когда этих овец зарежут, разделают и зажарят и кому подадут на стол их нежное мясо?

На следующем повороте лестницы мне пришлось остановиться. Долго не мог я двинуться ни назад, ни вперед — только стоял и смотрел. Лес крестов высился передо мной, бесконечные ряды крестов — и к каждому прибит человек. Что вывело меня из оцепенения, что заставило повернуться и бежать? Коты. Стаи бродячих котов бродили меж крестами. У одного из распятых из раны в боку капала кровь, лужицей собиралась на ступенях, и котята лакали ее, как молоко. Усталым старческим голосом распятый обращался к ним: не спешите, говорил он, будьте покойны, все мои детки свое получат!

Лица его я не видел. И не стал подходить ближе, чтобы его разглядеть.

На подгибающихся ногах я возвращался назад — туда, где ждал мальчик со своими диковинками.

— Присядь, Квирин Кальвино, — обратился он ко мне, — присядь, дай отдых усталым ногам!

И я сел напротив — не потому, что хотел сидеть с ним, а потому, что больше меня не держали ноги.


Поначалу мы оба молчали. Он улыбался, глядя на меня из-за своего одеяла с товаром; я с притворным интересом рассматривал каменную стену у него над головой. Свет в кувшине разгорался все ярче, отбрасывал на соседние скалы гигантские бесформенные тени, — а потом вдруг погас, и оба мы остались во тьме. Мальчик предложил мне глотнуть воды из бурдюка; но я знал, что у этого дитяти ничего брать не стоит. Точнее, думал, что знаю. Свет в кувшине начал разгораться заново: островок безупречной белизны посреди мрака, он раздувался, как воздушный шар. Я посмотрел на него, но ощутил острую боль в голове за глазами и отвел взгляд.

— Что это такое? — спросил я. — Он жжет мне глаза.

— Крохотный кусочек солнца. О, сколько чудес можно совершить этой искоркой! Например, растопить печь — огромную печь, которая согреет целый город и зажжет тысячу Эдисоновых ламп. Взгляни, как ярко горит эта искра! С ней нужно быть осторожным. Стоит разбить кувшин — и искра вылетит наружу, и тот город, что ты хотел согреть, в мгновение ока исчезнет во вспышке пламени. Хочешь взять ее себе?

— Нет, — ответил я. — Не хочу.

— И верно, этот дар не для тебя. Что ж, отдам его кому-нибудь еще, кто появится на этой тропе. А ты чего хочешь? Говори; что хочешь, то и получишь.

— Ты Люцифер? — спросил я охрипшим голосом.

— Люцифер — мерзкий старый козел с рогами и с вилами, тот, что заставляет людей страдать. А я ненавижу страдания. Просто хочу помочь людям. Принести им свои дары. Для этого я здесь. Каждого, кто спускается по этим ступеням до установленного срока, ждет мой дар. Ты, кажется, страдаешь от жажды. Раз уж не хочешь воды, может быть, угостить тебя яблоком? — С этими словами он взял в руки корзинку белых яблок.

Я в самом деле страдал от жажды. Горло не просто пересохло — в нем першило, словно я надышался дымом. Инстинктивно, не раздумывая, я потянулся к яблоку, но тут же отдернул руку; быть может, я и не был усердным учеником, но из одной книги урок усвоил твердо.

Мальчик улыбнулся, и в разгорающемся свете солнечной искры я увидел, как блестит слюна у него на зубах.

— Это... — начал я.

— Плоды очень старого и почтенного дерева, — ответил он. — Нигде не найти яблок вкуснее! И стоит откусить от такого яблока, как множество знаний наполнит твой ум — да, даже твой ум, Квирин Кальвино, хоть ты и грамоту еле-еле выучил!

— Не хочу, — ответил я.

Не про яблоки ответил, а про то, чтобы он перестал звать меня по имени. Не мог я слышать, как эта тварь произносит мое имя.

— Ну нет, этого все хотят! Начнешь есть такие яблоки — уже не остановишься. Кому же не захочется знать все на свете? Хочешь — выучи чужой язык, хочешь — научись... ну хотя бы делать бомбы; все в твоей власти, достаточно лишь откусить от яблочка! А как насчет зажигалки? — И он подтолкнул ко мне потертую старую зажигалку. — Она не простая: ею можно поджечь все, что пожелаешь. Сигарету. Трубку. Костер. Воображение. Революцию. Книги. Реки. Небеса. Человеческие души. Да-да, при определенной температуре воспламеняется и человеческая душа! Зажигалка эта зачарованная: в ней керосин, добытый из самой глубокой нефтяной скважины Земли, и он не кончится, пока не закончится нефть на Земле — то есть, полагаю, никогда!

— Спасибо, не надо, — ответил я, и огонек в кувшине погас, мгновенно погрузив нас во тьму. Как быстро иногда приходит тьма!

— Ну, возьми же что-нибудь!

Я поднялся на ноги, собираясь уходить, хоть идти мне было некуда. Снова отправиться вниз? От одной мысли об этом начинала кружиться голова. Наверх? Но Литодора, конечно, уже вернулась в деревню. Скоро вся Сулле-Скале выйдет на горные лестницы с факелами — искать меня. Даже странно, что до сих пор их не слышно.

Тут оловянная птичка в клетке повернула головку и посмотрела на меня. Я отшатнулся, а она моргнула, со щелчком закрыв и снова открыв оловянные глаза, и сипло чирикнула. Я тоже издал что-то вроде карканья, напуганный тем, что эта штука неожиданно ожила. Мне-то казалось, это просто игрушка! Теперь она внимательно смотрела на меня, а я — на нее.

В детстве меня всегда занимали разные механические устройства, вроде ходиков с фигурами: часы отбивают время — и появляются дровосек и девушка, дровосек рубит дрова, а девушка танцует в такт. Заметив, на что я смотрю, мальчик улыбнулся, открыл клетку и подставил руку — и птичка легко вспорхнула ему на палец.

— Она поет песни, лучше которых нет на свете, — сказал он. — Находит себе хозяина, садится на плечо, как на насест, и поет ему до конца его дней. В чем секрет птички? Она питается ложью. Чем больше, тем лучше. Корми ее ложью — и услышишь самые прекрасные в мире напевы. Люди будут останавливаться и замирать в восхищении, заслышав голос этой малютки. Очарованные ее пением, они проглотят любую ложь. Хочешь ее? Возьми.

— Я ничего от тебя не хочу! — ответил я.

Но едва проговорил эти слова, как птичка начала насвистывать прелестную нежную мелодию, радостную, как девичий смех, приветливую, как голос матери, зовущий тебя к обеду. Правда, чудилось в ней что-то механическое, словно из музыкальной шкатулки, и мне представилось, как вращаются в птичьем горлышке крохотные зубчатые шестеренки и цилиндры. Я задрожал. Мне и мысли не приходило, что в этом месте, на этих ступенях я услышу что-то столь прекрасное.

Мальчик засмеялся и махнул рукой в мою сторону. Птичка снялась с его плеча, стремительно, словно нож, разрезающий масло, перепорхнула ко мне и села на мое плечо.

— Видишь, — сказал мальчик на ступенях. — Ты ей понравился!

— Мне нечем заплатить, — ответил я; и собственный голос мне самому показался грубым и чужим.

— Ты уже заплатил, — возразил мальчик.

А затем повернул голову вниз, туда, куда уходили ступени, и прислушался. Я услышал, что поднимается ветер: он выл в узком проходе, прорубленном в скале, и голос его походил на одинокий безутешный стон. Мальчик взглянул на меня.

— А теперь уходи. Я слышу, сюда идет мой отец, мерзкий старый козел!

Я попятился — и споткнулся о ступень у себя за спиной. Я так спешил убраться оттуда, что растянулся на гранитных ступенях. Птичка вспорхнула с моего плеча, закружила в восходящих потоках воздуха; но едва я поднялся — снова опустилась на плечо, туда, где было теперь ее место.


Я двинулся в обратный путь.

Некоторое время шел быстро, однако скоро вновь ощутил усталость и принужден был замедлить шаг. Теперь я задумался: что же скажу, когда выйду на главную лестницу и меня найдут?

— Признаюсь во всем и приму наказание, каким бы оно ни было, — решил я.

И оловянная птичка просвистела в ответ пару веселых, насмешливых нот.

Но когда я прошел через ворота, она умолкла, вместе со мной прислушиваясь к иной мелодии невдалеке — к девичьим рыданиям. Я вслушался, пораженный, и неуверенным шагом двинулся назад, туда, где убил возлюбленного Литодоры. Кроме ее плача, не слышалось ничего. Ни мужских голосов, ни торопливых шагов по ступеням. Мне казалось, я бродил по горам полночи — когда же вошел в развалины, где оставил сарацина, и увидел Дору, понял, что прошло лишь несколько минут.

Подходя, я шептал ее имя. Хотел ее утешить, попросить прощения. Когда подошел ближе, она вскочила и бросилась ко мне, выкрикивая проклятия, и попыталась вцепиться в лицо.

Я хотел просто взять ее за плечи, придержать, успокоить; но руки мои сами нашли ее гладкое белое горло.


Отец Литодоры, и его товарищи, и мои безработные дружки нашли нас вдвоем; я рыдал над ее телом. Когда я ее душил, оловянная птичка вспорхнула и исчезла во тьме, испуганная насилием; однако скоро вернулась и теперь сидела у меня на плече, глядя на Дору бессмысленными оловянными глазами.

Отец упал перед Дорой на колени, обнял тело — и долго, долго в горах не слышалось ничего, кроме его голоса. Громко звал он дочь, снова и снова выкрикивал ее имя; как будто туда, куда ушла она — куда я ее отправил, — мог долететь этот зов.

Другой человек, с винтовкой, спросил меня, что случилось — и я ответил. Ответил, что араб, эта обезьяна из пустыни, обманом завлек сюда Дору, попытался силой отнять у нее невинность, но не смог и задушил ее в траве. Что я нашел его над трупом, начал с ним драться и убил камнем.

И когда я рассказывал эту историю, птица у меня на плече вдруг запела — запела такую прекрасную и печальную песню, какой я никогда не слышал. И все, кто собрался там, в благоговейном молчании внимали мне и птице, пока не окончилась эта трагическая песнь.

Я поднял Дору на руки, и мы начали спускаться вниз. По дороге в деревню я стал рассказывать, что араб собирался завлечь самых красивых и нежных девушек из наших мест к себе на корабль, увезти в далекую Персию и продать там на невольничьем рынке — ведь белой девичьей плотью торговать куда выгоднее, чем вином! Я говорил, а оловянная птица насвистывала марш. Никто не прерывал меня, никто не задавал вопросов; на лицах людей, шедших со мной, читалась мрачная решимость.

Всех людей Ахмеда сожгли вместе с кораблем, а останки утопили в гавани. Товары его, хранившиеся на пристани, общество порешило отдать мне, в награду за мой подвиг, — и товары, и шкатулку, в которой сарацин держал золото.

В ночь, когда я ее убил, Литодора сказала своему другу Ахмеду, что я кормлюсь не ложью, а честным и тяжким трудом. Однако привычку ко лжи приобрести нетрудно — куда сложнее от нее избавиться. Скоро я обнаружил, что у лжецов спину не ломит, да и мозолей на языке от вранья не бывает. Бесчестность стала моей второй натурой. Я так привык ко лжи, что даже эту историю едва смог рассказать как было.


Кто бы мог подумать в те дни, что босоногий мальчишка, сын деревенского каменщика, станет богатейшим из торговцев на Амальфитанском побережье! Что виноградники дона Карлотта, где я гнул спину, как мул, за монетку в день, однажды перейдут в мое владение!

Кто бы вообразил, что на склоне лет я стану мэром Сулле-Скале, всеми почитаемым и любимым, что слава обо мне распространится по Италии, что его святейшество Папа удостоит меня личной аудиенции и поблагодарит за неустанные труды на благо бедных и обделенных!

Пружинки в оловянной птичке со временем износились, и она перестала петь. Теперь это уже не важно. При таком богатстве, власти и славе — не страшно, если кто-нибудь и не поверит моей лжи.

Но вот о чем еще стоит рассказать. За несколько лет до того, как умолкла оловянная птичка, однажды утром, проснувшись, я увидал, что она соорудила на подоконнике спальни проволочное гнездо и наполнила его хрупкими яичками из блестящей серебристой фольги. С тревогой смотрел я на эти яйца, но, когда попытался тронуть, их механическая мать клюнула меня острым как игла клювом — и после этого я больше их не тревожил.

Несколько месяцев яйца пролежали на подоконнике, а однажды я нашел в гнезде лишь обрывки фольги. Потомство механической птицы полетело осваивать мир.

Не знаю уж, сколько оловянных птиц с шестеренками и электрическими проводками внутри летают сейчас по свету. Но вот что скажу: слышал я недавно выступление нашего нового премьер-министра, месяц назад вступившего в должность, господина Муссолини. Что и говорить, сладко он поет о величии нашего народа, о нашем родстве с соседями-немцами... и еще слаще — оттого, что ему подпевает оловянная птица. Ее голос я сразу узнал. Усиленный этой новомодной штуковиной — радиоприемником, — он звучит как будто чище и громче.


Я больше не живу в горах. Уже несколько лет не поднимался в Сулле-Скале. Близится старость, и однажды я понял, что не могу больше ходить вверх-вниз, вверх-вниз по ступеням. Людям говорю: колени ноют — бедные мои старые колени!

Но это ложь.

Вот правда: я начал бояться высоты.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг