Джо Хилл

Фавн


Часть первая

По эту сторону двери


Фоллоуз добывает льва


Впервые про дверь Стоктон заговорил под баобабом, пока Фоллоуз подкарауливал льва.

— А когда вам снова захочется пощекотать нервы, свяжитесь с мистером Чарном. Эдвином Чарном из Мэна. Спросите его насчет дверцы. — Стоктон глотнул виски и мягко хохотнул. — И не забудьте чековую книжку.

Старый, огромный, величиной чуть ли не с дом баобаб уже давно полностью высох. Вся западная сторона ствола — одна сплошная дыра. «Охотники Хемингуэя» организовали укрытие прямо в ней: ветки тамаринда маскировали брезентовый тент, где стояли походные койки, холодильник, полный ледяного пива, и ловился приличный вайфай.

На одной из коек спиной к ним спал сын Стоктона, Питер. Всего лишь день назад он отпраздновал окончание старшей школы успешной охотой на черного носорога. С собой Питер привез лучшего школьного друга, Кристиана Свифта, который пока не убил ничего, кроме времени на рисование скетчей.

В десяти ярдах от укрытия с веток верблюжьей акации свисали куриные тушки, в пыли под ними стояли вязкие лужицы натекшей крови. На мониторах ночного видения куры напоминали гроздья перезревших, раздувшихся фруктов.

Лев, которого охотники приманивали на куриный запах, не торопился. Немудрено — это был дедушка всех здешних львов, настоящий патриарх. Причем самый здоровый. Другие страдали чумкой, двигались ошалело и лихорадочно, мех торчал клоками, а в уголках глаз роились мошки. Хозяин упрямо твердил, что со львами все в порядке, однако, глядя на них, все понимали: им уже недолго осталось.

Нынешний сезон в заповеднике вообще не удался, и не только из-за больных львов. Всего несколько дней назад браконьеры, испортив сотню футов сетки-рабицы, прорвались сквозь изгородь северного периметра на вездеходах в поисках черного носорога, чей рог ценился выше бриллиантов. Ущерба причинить не успели, охрана сработала как надо, и это была хорошая новость. Плохая заключалась в том, что большинство слонов и часть жирафов сбежали через пролом. Пришлось отменять охоту, возвращать деньги. В лобби стоял крик, красные от гнева туристы швыряли чемоданы в багажники арендованных лендроверов.

Фоллоуз, однако, не жалел, что приехал. Когда-то он убил носорога, затем слона, леопарда и, наконец, буйвола, а сегодня собирался закончить большую пятерку. Стоктон и мальчики составляли ему хорошую компанию, виски — еще лучшую: «Ямазаки» — когда хотелось выпить, «Лафройг» — когда не очень.

Со Стоктоном и ребятами он встретился всего неделю назад, приземлившись в международном аэропорту Хосе Кутако. Банда Стоктона только что высадилась с рейса Британских авиалиний из Торонто, а Фоллоуз прибыл частным самолетом. Он не летал общими рейсами. Прямо чесаться начинал, когда приходилось стоять в очереди, снимать обувь на контроле, так что обходил эту проблему с помощью денег. Поскольку самолеты прибыли в Виндхук примерно в одно и то же время, заповедник прислал «Мерседес» G-класса, чтобы собрать всех прилетевших и отвезти их на запад Намибии.

Буквально через несколько минут после погрузки в машину Иммануил Стоктон сообразил, что рядом с ним именно тот Тип Фоллоуз, основатель Фонда Фоллоуза, который занимал серьезную позицию в фармацевтической фирме самого Стоктона.

— Прежде чем стать акционером, я побыл клиентом, — объяснил Фоллоуз. — Во имя нации я с гордостью сунул себя в мясорубку войны, смысла которой до сих пор так и не понял. Оттуда меня выдавило в виде фарша, и почти пять лет я держался только на ваших волшебных наркотиках. Так что личный опыт подсказал мне: вложение будет неплохое. Мало кто лучше меня знает, сколько готов заплатить человек, жаждущий на время избежать этого тухлого мира.

Ему казалось, слова его прозвучали устало и мудро, однако Стоктон кинул на него странный, горящий взгляд, хлопнул по плечу и сказал:

— Я знаю об этом больше, чем вы думаете. Когда речь заходит о роскоши, ни сигары, ни меха — ничто не стоит больше, чем лазейка в другую жизнь.

Четыре часа спустя все прибывшие в отличном настроении высыпались из здоровенного «Мерседеса» и после регистрации продолжили разговор в баре. С тех пор Стоктон и Фоллоуз торчали там каждую ночь, пока Питер и Кристиан плескались в бассейне. И когда мальчишка — Кристиану уже стукнуло восемнадцать, но для Фоллоуза он, разумеется, был мальчишкой — спросил, можно ли пойти с ними и посмотреть, как уложат льва, у Фоллоуза и мысли не возникло отказать.

Так вот, болтая в баре со Стоктоном, Фоллоуз переспросил:

— Дверца? Что еще за ерунда такая? Частное охотничье хозяйство?

— Да, — сонно кивнул Стоктон. От него несло «Лафройгом», глаза налились кровью — налакался он будь здоров. — Частное охотничье хозяйство мистера Чарна. Только по приглашению. А дверца... ну такая вот дверца. — И он опять усмехнулся, если не сказать — хихикнул.

— Питер говорил, это дорого, — заметил Кристиан.

— Десять тысяч долларов, чтобы заглянуть за дверь, десять тысяч, чтобы выйти за нее, и двести тридцать, чтобы поохотиться, — причем у тебя будет только день. Добычу можно проносить с собой, но она останется на ферме у мистера Чарна. Таковы правила. И если не добыл большую пятерку, даже и не думай ему писать. Чарн презирает любителей.

— За четверть миллиона проще уж единорогов пострелять, — отозвался Фоллоуз.

— Близко к тому, — приподнял бровь Стоктон.

Фоллоуз уставился на него, и тут Кристиан постучал его по ноге костяшками пальцев.

— Мистер Фоллоуз, ваш кот пожаловал.

Кристиан стоял на одном колене у входа, возбужденно протягивая Фоллоузу, который на мгновение позабыл, зачем он здесь, мощный карабин CZ 550. Мальчик кивнул на один из мониторов ночного видения. Лев таращился в камеру пронзительными зелеными глазами, блестящими, как только что отчеканенные монеты.

Фоллоуз тоже упал на колено. Мальчишка скрючился рядом, касаясь его плечом. Оба выглянули из укрытия. Лев стоял в темноте подле акации. Повернув тяжелую величавую голову, он смотрел на людей спокойно-надменным, все прощающим взглядом. Взглядом короля, который выносит приговор. Приговор самому себе.

Однажды Фоллоуз уже видел льва вблизи, сквозь изгородь. Изучил старика через куриную занавесь, поглядел в его невозмутимые ясные глаза и объявил, что выбрал. Уходя, он дал льву обещание. Пробил час его выполнить.

Кристиан торопливо и взволнованно дышал Фоллоузу в ухо.

— Он словно знает. Словно готовился.

Фоллоуз кивнул так, будто парень высказал какую-то сакральную истину, и мягко нажал на спуск.

Грохнул выстрел, Питер Стоктон, вскрикнув, подскочил на койке, запутался в простынях и свалился на пол.


Кристиан лишается рубашки


Кристиан следом за Фоллоузом выскочил из укрытия. Охотник ступал, ставя ноги медленно и размеренно, будто нес невидимый гроб. Он чуть усмехался, но его внимательный жесткий взгляд оставался ледяным. Иногда глаза Фоллоуза казались Кристиану похожими на луны над Сатурном — безвоздушные пространства с кислотными морями. Питер с отцом разражались радостными выкриками всякий раз, когда пуля дырявила кожу крокодила или выбивала фонтанчик пыли из шкуры буйвола. А Фоллоуз будто сам становился пулей, и оружие в его руке казалось случайностью. Удовольствие в комплект не входило.

Львиный хвост медленно приподнялся и стегнул по пыльной земле. Приподнялся — завис в воздухе — и снова упал в пыль. Огромный зверь лежал на боку.

Некоторое время Фоллоуз просидел наедине со львом, остальные почтительно стояли в стороне. Охотник гладил влажную шерсть зверя, смотрел в его спокойную, недвижную морду. Может быть, даже разговаривал. Кристиан раз подслушал, как Фоллоуз поведал мистеру Стоктону, что после льва он, наверное, бросит охоту, потому что стрелять уже будет некого. Стоктон хмыкнул и поинтересовался, мол, а как насчет людей, а Фоллоуз уставился на него своим немигающим взглядом и заявил: «Этих и сам стрелял, и в меня стреляли — вон, шрамы по всему телу». Питер и Кристиан потом прикидывали, сколько народу мог уложить Стоктон, и трепетали от близкого знакомства с суровым посланцем смерти.

Несколько работников сафари-парка возникли из темноты, покинув свое собственное укрытие, и при виде льва разразились радостными криками. Один открыл брезентовую сумку-холодильник и начал выуживать изо льда пиво. Хвост зверя снова стегнул по земле, и Кристиану показалось, что она дрогнула. Впрочем, он всегда отличался живым воображением. Стоктон помог Фоллоузу подняться и сунул ему ледяную бутылку «Уброка».

Питер зажал нос.

— Господи, как он воняет. Хоть бы чистили их как-то перед охотой, что ли.

— Это куры, бестолочь, — рявкнул на него отец.

Хвост поднялся и со свистом рухнул обратно.

— А разве он не страдает? — спросил Кристиан. — Разве не стоит его добить?

— Нет, он мертвый, — ответил Стоктон. — На хвост не смотри, так всегда бывает. Посмертные спазмы.

Кристиан хлопнулся на землю рядом с головой льва, с блокнотом в руках. Погладил густую, волнистую гриву — сперва с опаской, затем более фамильярно. Нагнулся к одному из бархатных ушей и зашептал в него слова прощания перед долгой — очень долгой — дорогой. Он почти не осознавал, что рядом с ним присел на корточки Питер, а сзади разговаривают оба взрослых. В этот миг он был наедине со львом в глубоком безмолвии между жизнью и смертью, в укромном, печальном королевстве.

— Видал, какая лапа? — Вопрос Питера вернул Кристиана к действительности. Приятель держал тяжелую переднюю лапу льва, раздвинув подушечки пальцами.

— Эй, вы там! — окликнул Фоллоуз, но Кристиан не понял, кого именно.

— Душу вышибет из кого угодно! — Питер зарычал и размашистым жестом махнул львиной лапой в сторону Кристиана.

Лапа напряглась, из нее выстрелили гладкие, острые, желтоватые когти. Кристиан прыгнул, толкнув Питера плечом в грудь. Он был скор. Лев был скорее. Но самым скорым оказался Фоллоуз. Старый, многажды израненный, он среагировал быстрее всех.

Фоллоуз сшиб Питера, тот врезался в Кристиана, и все трое впечатались в твердокаменную землю. Рубашка Кристиана треснула, словно зацепившись за сучок, а дальше из него вышибли дух два свалившихся поверх тела. Фоллоуз, крутнувшись, сорвал с плеча карабин и выстрелил зверю в пасть. Оружие дернулось с грохотом, от которого у Кристиана заложило уши.

Стоктон уронил пиво. Упав на землю, оно вскипело шапкой пены.

— Питер! Питер!!! Что за черт?!

Из кучи-малы Питер вылез первым, Фоллоуз и Кристиан продолжали лежать, пытаясь отдышаться, как после быстрого бега. Старый солдат постанывал. Питер замер над ними, ошалело разглядывая льва и машинально похлопывая себя по заду, чтобы отряхнуть шорты от песка.

— Ублюдок паршивый! — заорал на него отец. — Думаешь, что творишь? Испортить такой трофей! Тридцать тысяч за льва, у которого теперь в морде дыра с мяч для гольфа!

— Папа!.. — простонал Питер. Глаза его заблестели от потрясения и вины. — Пап...

— Ничего страшного, — глядя в темноту, произнес Фоллоуз. — Таксидермист поправит. Лишь бы мне самому не понадобился.

Питер следил за ними мокрыми глазами.

— Как ты, Пит? — спросил Кристиан. Его обычно звонкий голос звучал тихо и сдавленно, будто через вату. — Мистер Фоллоуз спас твою задницу. Везучий ты! Это твой главный талант.

Рабочие, до того стоявшие в полной тишине, потрясенные выстрелом, расхохотались. Один из них сгреб Питера за руку, другой взболтал бутылку пива и вылил ее парню на макушку. Только что готовый заплакать Питер тут же разразился смехом, отец кинул на него негодующий взгляд и... расхохотался тоже.

Кристиан почувствовал прохладное дуновение и, опустив глаза, потрогал пальцами два длинных пореза на рубашке. Его очень нежная, белая кожа под ними не пострадала. Он улыбнулся Фоллоузу.

— Сохраню эту рубашку на всю жизнь. Мой единственный трофей. И... спасибо, что помешали льву порвать меня на куски.

— Я не успел помешать. Ты прыгнул первым. Метнулся, как олень. — Фоллоуз улыбался, однако в глазах таилось раздумье.

— Не думаю, мистер Фоллоуз, — честно ответил Кристиан.

— Мы все видели, что произошло, — заявил Стокман, сжимая плечо невысокого охотника своей огромной ручищей. — И что значит настоящий мужчина!

И он перевернул свою бутылку над головой Фоллоуза под одобрительные крики рабочих.

Кристиан бережно поднял из пыли блокнот. Никто так и не увидел, что он рисовал.


Стоктон отдает долг


Услыхав звонок, Стоктон отворил дверь номера. В холле стоял Фоллоуз.

— Входите. Осторожней, здесь темно.

— А что со светом? — проскальзывая в комнату, осведомился Фоллоуз. — У вас тут что — презентация или спиритический сеанс?

Свет был погашен, и шторы задернуты в угловом номере мистера Чарна, в отеле «Фор сизонс» в Бостон-Коммон. Горел лишь ночник на приставном столике, да и в том обычная электрическая лампочка была заменена на красноватую. Стоктон знал об этом. Стоктон видел шоу мистера Чарна.

Он уже открыл рот, чтобы объяснить, или попытаться объяснить, или по крайней мере попросить Фоллоуза быть поспокойней, однако Чарн заговорил первым.

— Привыкайте, Тип Фоллоуз, — раздался его пронзительный, скрипучий старческий голос. — Если я приглашу вас к себе на охоту, вам придется смириться с полутьмой. С той стороны мы стреляем лишь в сумерках — или никак.

Чарн сидел в полосатом кресле, слева от дивана. Фоллоузу бросились в глаза лимонный галстук-бабочка и подтяжки, поддернувшие брюки слишком высоко. Похож на добродушного ведущего программы для детей, подумал Фоллоуз, вроде тех, где учат цвета и числа до пяти.

Рядом на диване сидели мальчики. Питер в сшитом на заказ костюме от Армани, Кристиан в голубом блейзере. Кристиан не был выходцем из богатой семьи и в частную школу попал за способности. Стоктон гордился тем, что сын не обращает внимания на потрепанный гардероб товарища и приветливо относится к его небогатым, скромным и очень религиозным приемным родителям. К тому же, если бы не Кристиан, Питер вовсе не окончил бы школу — Стоктон не сомневался, что тот разрешал Питеру списывать на экзаменах и даже сам сделал за него несколько работ, и был благодарен за это. Как говорится, ты — мне, я — тебе. По той же причине Стоктон хотел свести Фоллоуза с Чарном: три месяца назад, в Африке, тот спас его мальчишку, и возможность отплатить добром за добро приятно грела ему душу. Впрочем, откровенно говоря, путешествие на ту сторону двери стоило дюжины ленивых, перекормленных сыновей.

На кофейном столике, прикрытая красной тканью, громоздилась птичья клетка. Хотя возможно, ткань была белой и лишь отсвечивала красным в жутковатом свете лампы. Если бы презентацию устраивал Стоктон, он бы начал именно с клетки, однако Чарн решил иначе.

— Благодарю за встречу, мистер Чарн, — сказал Фоллоуз. — Мне очень интересно, что там у вас за «дверца» такая. Стоктон уверял, что ничего подобного больше нет ни у кого на свете.

— Н-да, — кивнул Чарн, — и он совершенно прав. Спасибо что приехали в Бостон. Я не люблю выбираться из Мэна. Ненавижу надолго оставлять дверь, а дела мои почти не требуют разъездов. Мир несется мимо, и самых любопытных прибивает к моим берегам. Я устраиваю лишь две охоты в год, следующая — в двадцатых числах марта. Только маленькие группы. Цены не обсуждаются.

— О ценах я осведомлен, цены любопытные. Из-за них, собственно, и приехал... Представить не могу, на что же можно поохотиться за четверть миллиона долларов. Слон стоил мне сорок тысяч, и я считаю, что переплатил.

Мистер Чарн, вздернув бровь, кинул взгляд на Стоктона.

— Если это за пределами ваших возможностей, сэр, то...

— Нет-нет, деньги у него есть! — вмешался Стоктон. — Просто он хочет понять, что за них получит.

Стоктон говорил с мягкой, дружеской усмешкой, ибо сам недавно был на месте Фоллоуза и все еще помнил свое недовольство ценами и холодок при мысли, что его могут одурачить. Демонстрация Чарна убедила его, убедит она и Фоллоуза.

— Просто интересно, на что можно охотиться за такую кучу баксов. Надеюсь, не меньше чем на динозавра. Брэдбери в детстве читал, бабочек обещаю не топтать, — хмыкнул Фоллоуз.

Чарн остался серьезным. Невыносимо серьезным.

— А если добуду что-то, должен буду оставить трофей вам, так? За такие деньжищи — и ноль на выходе?

— Ваша добыча будет выставлена на моей ферме. Полюбоваться можно по предварительной договоренности.

— И даже доплачивать не надо? Как мило с вашей стороны!

Стоктон услышал в голосе старого солдата опасный звон и поборол желание успокоительно похлопать того по плечу. Чарну нипочем ни сарказм, ни раздражение. Чарн все это уже слышал. В том числе от самого Стоктона — каких-то три года назад.

— Разумеется, просмотр бесплатен, разве что, если захотите чаю, придется уплатить умеренную сумму, — светским тоном отозвался Чарн. — А теперь я хотел бы продемонстрировать вам небольшое видео. Непрофессиональное — я снял его своими руками несколько лет назад, — но моим задачам отвечает как нельзя лучше. Не обработанное никоим образом. Я не ожидаю, что вы в него поверите. Даже уверен, что нет. Мне все равно. Я докажу его полную достоверность раньше, чем вы покинете эту комнату.

Чарн нажал кнопку на пульте.

На экране возник белый фермерский домик на краю золотистого поля под голубеющим небом. Слева направо поплыли титры — любительские, сделанные человеком, явно не страдающим от того, что его съемка выглядит сляпанной руками ребенка:

Усадьба Чарна, Рамфорд, Мэн.

Зрители увидели спальню второго этажа в милом новоанглийском стиле. Ваза в синих цветочках на прикроватном столике. Медная кровать с лоскутным покрывалом — та самая, на которой Стоктон спал во время прошлого приезда. Ну как спал — лежал во тьме бессонной ночи, в спину впивались пружины тощего матраса, полевые мыши суматошно попискивали где-то под потолком, мысли о дне грядущем полностью прогоняли сон.

Новые титры выплыли на смену старым:

4 уютные деревенские комнаты, общие удобства.

— Спорим, «уютные» означает «ледяные и облезлые»? — зашептал Кристиану Питер, и Стоктон подумал, что парня, прости господи, слышно, как бы тот ни старался говорить потише.

В прошлый раз Питер был слишком мал, чтобы брать его с собой. Он и сейчас не сильно-то повзрослел, разве что Кристиан хоть как-то его сдерживает. Стоктон организовал встречу с Чарном, чтобы поблагодарить Фоллоуза за спасение сына, однако уже не впервые в голове у него промелькнуло сомнение: чувствовал бы он еще большую благодарность, не спаси тот бестолкового поросенка?

Камера перескочила на небольшую — взрослому едва протиснуться — зеленую дверь одной из комнат третьего этажа. «Дверца!» — подумал Стоктон с восхищением неофита, вопящего «Аллилуйя!» пред святыми мощами. Один лишь вид ее вдохновил и восхитил его так, как никогда в жизни не восхищал собственный сын, даже в день появления на свет.

Потолок на последнем этаже был низким, а в дальней части комнаты, против камеры, так и вовсе опускался уступами, так что высота стены там не превышала трех футов. В единственное запыленное окошко виднелся край поля. На экран выплыли очередные титры:

дверь открывается для допущенных к охоте дважды в год

В услуги Чарна не входит гарантия добычи, полная стоимость взимается вне зависимости от результата.

Стоктон услышал шумный вздох Фоллоуза — короткий раздраженный всхрап. Пожилой солдат напряженно хмурился, лоб прорезали глубокие морщины. Стоктон понял: тот считал «Дверцу» названием частного охотничьего хозяйства и явно не был готов увидеть настоящую дверь.

Титры исчезли. Камера переместилась наружу, демонстрируя склон холма на рассвете — или закате, кто знает? Солнце едва виднелось над горизонтом, небо прочертили разводы узких алых облаков, край земли казался медной полосой.

В длинных прядях высохшей, мертвой травы почти терялся пролет каменных ступеней, ведущих вверх, к голым, редким деревцам. Вид склона на экране отличался от вида из окна фермы: похоже, снимали в другое время года. На предыдущих кадрах сияло лето. Здесь же раскинулся мир Хеллоуина.

Следующая сцена перенесла зрителей в укрытие, расположенное высоко над землей, с двумя охотниками в нем: здоровенными, седовласыми, в камуфляже. Тот, что сидел слева, возглавлял серьезное техническое подразделение; как-то он даже засветился на обложке «Форбс». Второй — известный адвокат, защищавший двух президентов. Фоллоуз раскачивался с носка на пятку — он явно расслабился. Во всяком случае, не производил впечатление человека, прямо сейчас готового выскочить из номера. Ничто так не убеждает, как уверенность, что кто-то богатый и влиятельный уже прошел тем же путем.

Первый охотник опустился на колено, уперев приклад в плечо, ствол примерно на дюйм выглядывал из отверстия. С этой позиции, ярдах в тридцати от укрытия, виднелась лестница из грубых каменных ступеней, спускавшаяся в долину. У подножия холма сквозь купу редких деревьев поблескивала темная, быстрая вода.

— На том берегу охота запрещена, — объявил Чарн. — И любая другая деятельность тоже. Всякий, кто осмелится пересечь реку, сейчас же отправится домой. Денег не верну.

— А что там? Заповедник? — спросил Фоллоуз.

— Там дольмен, — пробормотал Стоктон. — И сновидица.

Ответ вырвался внезапно, и тон говорившего — мечтательный, благоговейный — заставил остальных раздраженно оглянуться, что едва ли задело Стоктона. Сновидицу он лицезрел только раз, с другого берега, и с тех пор одна часть его существа мечтала увидеть ее вновь, другая же страшилась даже приблизиться.

Тем временем на экране заплясал мерцающий огонек, который будто бы взбирался по дальней, грубой лестнице. Кто-то нес факел, горящий едким синим пламенем. Человек был слишком далеко, чтобы разглядеть его целиком, казалось только, что одет он в пышные меховые штаны.

Вот, вот оно! Мальчики на диване, почувствовав общее напряжение, подались вперед.

Начальник и адвокат исчезли с экрана, камера наехала на дальнюю лестницу, человек на ней расплылся в неразличимое пятно, затем кадр сфокусировался.

В долгой звенящей тишине Фоллоуз всмотрелся в экран.

— И что там за урод ряженый?

На ногах существа, покрытых блестящим бурым мехом, явно просматривались копыта. Лодыжки отгибались назад, как у козла. Из бедер, похожих на бараньи, вырастал человеческий торс — гладкий, не считая седоватой поросли на груди. Из одежды — лишь выцветший потрепанный жилет, расшитый золотистым узором «пейсли». На кудрявой голове — витые, как раковины моллюсков, рога. Факел в руках — связанные в пучок сучья.

— Факел из терновника, — пояснил Чарн. — Пламя трещит и зеленеет, если рядом... угроза. К счастью, действует он всего на несколько ярдов. Возможности цейсовской оптики позволяют нам оставаться за пределами его досягаемости.

Камера вновь отъехала, в кадре появились профиль и плечо охотника.

— Черт, руки трясутся, — пробормотал начальник. — Прямо всерьез трясутся!

Гротескный мохнатый силуэт на дальней лестнице застыл неподвижно: точь-в-точь настороженное, готовое к прыжку животное.

Грянул выстрел. Голова фавна дернулась назад. Он осел, безжизненно сполз на три ступени вниз и остался лежать в позе зародыша.

— Есть, сука! — заорал начальник, и они с адвокатом хлопнулись пятернями.

Защелкали открывающиеся банки, зашипело пиво.

— Ладно, ребята, — произнес Фоллоуз. — Это было весело. Стоктон, мой номер стоил... сколько? Сотен восемь? Можете считать их платой за сегодняшний сеанс психотерапии.

Он шагнул к двери, но Стоктон догнал его одним скачком, хоть и не столь быстрым, как тот, что проделал Фоллоуз в Африке, спасая Питера.

— Помните, вы утверждали когда-то, что мало кто лучше вас знает, сколько готов заплатить человек, жаждущий на время избежать этого мира? А я ответил, что знаю. Я и впрямь знаю. Дайте ему еще пять минут. Пожалуйста, Тип. И потом — неужели вам не интересно узнать, что там? — Стоктон кивнул на птичью клетку.

Фоллоуз молча изучал свои руки, пока Стоктон не отступил. Затем его взгляд — пустой, пугающий — переместился на Чарна, который встретил его с мечтательным спокойствием, и наконец вернулся к экрану.

Действие там разворачивалось теперь в охотничьей комнате на ферме Чарна. Она напоминала курительную — мягкий кожаный диван, пара потертых кожаных кресел и домашний бар красного дерева. Одна из стен увешана трофеями, и все тот же начальник технического подразделения — теперь в пижамных штанах и нелепом рождественском свитере — демонстрировал на камеру последний из них. Бородатый фавн глупо пялился в комнату, присоединившись к дюжине таких же чучельных голов с отполированными рогами. Впрочем, один из трофеев поначалу напоминал морду белого носорога. Приглядевшись, можно было заметить, что это скорее голова толстяка с четырьмя подбородками и единственным тупым поросячьим глазом над торчащим как рог носом.

— А это кто? — прошептал Питер.

— Циклоп, — тихо ответил Стоктон.

И снова титры:

трофеи хранятся в комнате, оборудованной климатконтролем.

Успешные охотники могут посетить ее, уведомив нас за 48 часов.

Чай и прохладительные напитки подаются за небольшую дополнительную плату.

— Мистер, — начал Фоллоуз, — я не знаю, за какого идиота вы меня тут держите...

— За того, у кого чересчур солидный капитал и чересчур мало воображения, — ласково перебил его Чарн. — Вы поделитесь со мной первым — я обеспечу вас вторым, для вашего же блага.

— Да вашу мать... — опять рявкнул Фоллоуз, однако Стоктон стиснул его руку.

— Зря не верите, — оглянулся Питер. — Мой папа там был.

— А давайте уже посмотрим, мистер Чарн? — Кристиан кивнул на клетку. — Сами говорите, что любой сочтет видео фальшивкой. Но вам же все равно платят кучу денег. Значит, именно в клетке вы держите то, что заставляет других вываливать вам четверть миллиона.

— Точно, — согласился Чарн. — Почти каждый, кто видит запись, думает о костюмах и спецэффектах. В наш век всевозможных фальшивок мы верим в реальность только тогда, когда она выпускает когти и оставляет на нас шрамы. У вурлов чувствительные глаза и уши, электрический свет нашего мира причиняет им острую боль, отсюда и красные лампочки. Только попробуйте вытащить из кармана смартфон и включить камеру — сразу попрошу покинуть помещение. Хотя и это не страшно. Вам все равно никто не поверит, как вы сами не верите в мое видео... Но вы уже никогда не прогуляетесь на ту сторону. Понятно?

Фоллоуз не ответил. Чарн некоторое время испытующе смотрел на него, а затем подался вперед и стянул с клетки покрывало.

Существа оказались похожи на бурундуков или, быть может, на маленьких скунсов. Черный шелковистый мех, пушистые метелки хвостов с серебристыми кольцами. Крошечные ручки, кожистые и очень ловкие. На голове одного из этих созданий торчала шляпка, а сам зверек, сидя на перевернутой чашке, что-то вязал на спицах. Другой примостился на потрепанной книге Пола Каваны и с явным трудом читал комикс-вкладыш из жвачки «Базука Джо». В руках маленького вурла крохотный кусочек глянцевой бумаги смотрелся как газета в руках Стоктона.

Как только покрывало исчезло, зверьки застыли. Вурл с комиксом в руках медленно опустил его, чтобы оглядеться.

— Привет, Мехитабель, — сказал Чарн. — Привет, Хатч. У нас посетители.

Хатч — тот, что читал комиксы, — поднял голову, розовый нос зашевелился, усы задрожали.

— Не хочешь поздороваться? — продолжал Чарн.

— А если нет, ты опять прижечь сигаретом мою возлюбленную? — вопросил Хатч тонким, дрожащим голоском и повернулся к Стоктону и Фоллоузу. — Он мучит нас, понимаете?! Чарн! Если один из нас отказывается повиноваться, он пытает второй, чтобы добиться послушания!

— Между прочим, этот мучитель, — заметил Чарн, — не обязан приносить тебе комиксы, а твоей жене пряжу.

Хатч отбросил листок и, подскочив к прутьям клетки, взглянул на Кристиана — тот вжался в спинку дивана.

— Вы, сэр! Я замечать ужас в ваших глазах! Ужас при виде мерзкая жестокость, что вы видеть перед собой! Два разумных существа в плену у грубиян, кто показывать нас, чтобы выжимать деньги из садистов за охоту, в которой нет ни стыда, ни совесть! Бежите, прошу! Бежите сейчас и расскажите миру, что сновидица еще может проснуться! Кто-нибудь может разбудить ее с помощью духа королей, и она поведет нас на отравителя, генерала Горма, и освободит в конце концов земли Палинода! Найдите Слоуфута, фавна, я уверен, он все еще жив, просто забыл дорогу домой или околдован так, что не помнит себя, и расскажите ему, что сновидица все еще ждет!

Кристиан захохотал, в смехе прорезались истерические нотки.

— Круто! Нет, серьезно! Я на минуту даже поверил. Это ведь называется чревовещание, да?

Фоллоуз глянул на мальчишку и с шумом выдохнул.

— Конечно. Да, неплохо. В соседней комнате человек с передатчиком, в основании клетки — небольшой усилитель. Меня вы тоже чуть не поймали, мистер Чарн.

— Мы верим в реальность только тогда, когда она выпускает когти и оставляет на нас шрамы, — повторил Чарн. — Валяйте, суньте палец в клетку, мистер Фоллоуз.

— Я еще прививки недоделал, — безрадостно сострил бывший солдат.

— Скорее вурлы пострадают от вас, чем наоборот.

Фоллоуз смерил Чарна взглядом и отчаянным, если не бесшабашным движением сунул палец в клетку.

Хатч уставился на него золотистыми глазами, однако вовсе не он, а Мехитабель вдруг подскочила, ухватила палец жилистыми ручками и с криком: «За сновидицу! За нашу императрицу!» впилась в него зубами.

Фоллоуз с криком отдернул руку. Так резко, что Мехитабель свалилась на спину. Хатч, бормоча: «Дорогая моя... любимая...», помог ей подняться. Она сплюнула и погрозила Фоллоузу кулачком.

Фоллоуз зажал рану. Между пальцами закапала кровь. Он уставился в клетку — остолбенело, с видом человека, принявшего сильное успокоительное... вроде одного из препаратов Стоктона.

— Я ощутил, как она сопит мне в ладонь... — пробормотал он.

— Это реальность, Фоллоуз, — ответил Стоктон. — Та самая реальность, что вонзила в тебя зубы.

Фоллоуз кивнул, не отводя ошалелого взгляда от клетки.

— Итак, какова сумма задатка, мистер Чарн? — бесстрастным тоном осведомился он.


Питер пирует


Взрослые уселись впереди, Питер и Кристиан сзади. Машина стартанула сквозь бушующий белый туннель, тяжелые снежные хлопья валились с неба в свете фар. Телефоны перестали ловить. Скучно. Сплошные разговоры.

— Про сновидицу! — попросил Кристиан, подобно ребенку, выпрашивающему любимую сказку на ночь.

Питер никак не мог понять, почему Кристиан и привлекает его, и в то же время отталкивает. В друге было что-то, чего не опишешь словами, — в золотистой шевелюре и сияющих глазах, грациозной походке и азарте, с которым он набрасывался на уроки, в завидном мастерстве художника. От него даже пахло всегда хорошо. Последние четыре года они делили комнату, дверь которой почти не закрывалась, впуская и выпуская толпы отличников, включая девчонок в плиссированных юбках, будущих студенток Вассара, и Питер рядом с Кристианом чувствовал себя гномом, который прозябает в тени, в нескольких ступенях от ярко горящего факела. При всем при том Кристиан обожал Питера, и Питер принимал это как должное. В конце концов, кто бы еще свозил друга в Милан, Афины, Африку... Или к загадочной дверце.

— У реки два берега, — начал Стоктон. — Сновидица всегда на том, а мы — на этом.

— Но вы знаете, кто — или же что — она такое?

Отец Питера отвинтил крышечку миниатюрной, из дьюти-фри, бутылочки «Джим Бима». Осталась от полета из Торонто в Портланд, штат Мэн, где они встречались с Фоллоузом. Сделал глоток.

— Если спуститься к реке, ее можно увидеть. Она спит на поляне под так называемым дольменом, который выглядит как доисторический... сарай. Каменное укрытие практически без стен. А там она... малютка с букетом цветов.

Питер подался вперед и задал вопрос, на который не осмелился Кристиан:

— В каком смысле, пап? В смысле, малютка, как в первом классе, или в смысле, малютка — первый класс!

Кристиан фыркнул. Вот что еще привлекало его в дружбе с Питером — было кому сказать или сделать за него то, что воспитанному мальчику говорить и делать не положено.

— И что, по-вашему, может случиться, если кто-то пересечет реку и поглядит на нее? — поинтересовался Фоллоуз.

— Об этом даже в шутку не стоит. Помните ваши слова про охоту на динозавров?

— Конечно. Я сказал, что буду осторожен, бабочек обещаю не топтать. Это из рассказа Рэя...

— Да знаю я рассказ. Его все знают. Так вот, переход через реку — та же бабочка. Так что мы сидим в холмах. По нашу сторону реки.

Стоктон раздраженно включил радио и крутил настройки, пока не нашел кантри. Голос Эрика Черча едва пробивался сквозь шорох и писк.

Питер считал, что Фоллоуз — самый крутой из друзей отца. Питеру хотелось знать, как тот убивал людей на войне, — вот как это: воткнуть нож в живого человека? Питер читал о солдатах, которые убивали врагов, а потом насиловали их жен и дочерей. Питеру казалось, это весьма стоящий повод завербоваться в армию.

Он как раз мечтал об армии, когда они подъехали к подобию военной базы — дорогу перегораживал автоматический шлагбаум, а по обе стороны от него высилась изгородь высотой футов в десять, увитая проволокой. Фоллоуз опустил водительское окно. Отец перегнулся через него и отсалютовал глазку камеры. Шлагбаум поднялся. Машина въехала на территорию.

— Чарн забыл оборудовать пулеметное гнездо, — заметил Фоллоуз.

— Его просто не видно. — Отец рыгнул, докончив бутылочку «Бима», и пустил ее кататься по полу машины.

Вытащив из автомобиля сумки, они пересекли широкий двор, раскинувшийся вокруг дома. В доме обнаружилась миссис Чарн — невысокая, плотная, косолапая, она ни разу не взглянула гостям в лицо, предпочитая изучать собственный пол. Самым забавным в ее внешности оказалась огромная, красная, как пупок, бородавка под правым глазом.

По ее словам, мистера Чарна не стоило ждать до вечера, но она счастлива принять постояльцев. Как пахнет в доме, Питеру не понравилось — старыми книгами, пыльными шторами, плесенью. В полу недоставало досок. Дверные проемы за века (неужели и впрямь века?) осели, многие покосились, и абсолютно все были слишком низкими для людей двадцать первого века. Спальни располагались на втором этаже: небольшие чистые комнатки с бугристыми односпальными кроватями, простой мебелью и декоративными ночными горшками.

— Я надеюсь, что они декоративные, — заметил Стоктон, когда Питер пнул один из горшков ногой.

— Да вы шутник, мистер Стоктон, — отозвался Кристиан.

Чем дальше, тем больше Питер мрачнел. В туалете на втором этаже стоял бачок с цепочкой, и когда Питер откинул крышку унитаза, из него выбежал паук-косиножка.

— Пап, — прошептал Питер трагическим голосом. — Это же хлев какой-то!

— Казалось бы, при доходе в миллионы долларов... — начал Фоллоуз.

— Дом останется таким, какой он есть, — закончила миссис Чарн из-за его спины. Если она и слышала, как ее жилище сравнили с хлевом, голосом этого никак не выдала. — Ни одну дверь не перевесим. Ни один кирпич не переложим. Муж не знает, почему дверца открывается в то, другое место, и не хочет ничего менять, чтобы она не прекратила туда открываться.

Питер молча раздавил паука, пробежавшегося по носку одной из его туфель «Гуччи».

Достигнув цели путешествия, он, однако же, приободрился. В охотничьей комнате был накрыт массивный стол. При виде чучел на стенах в животе у Питера забавно екнуло — острый укол желания, сходный с тем, что он чувствовал, когда решался поцеловать девчонку.

Питер и Кристиан побрели вдоль стен, рассматривая лица с застывшим на них выражением ужаса. Все чучела носили хипстерские бородки, и, если отвлечься от рогов, можно было вообразить, что мистер Чарн расстрелял известную шоколадную мастерскую в Бруклине. Питер остановился около одного чучела — блондина с нежными, словно у эльфа или девушки, чертами лица и растрепал его шевелюру.

— Похоже, мы нашли твоего настоящего папочку, Кристиан, — заметил он.

Тот в ответ показал ему средний палец, но, будучи паинькой, сделал это за спиной, так что никто другой ничего не заметил.

В благоговейном молчании они обозрели циклопа, затем перешли к паре серокожих орков, чьи уши были утыканы медными серьгами, а вываленные языки лиловели, точно баклажаны. Один из орков торчал из стены по пояс, и Питер тайком от отца изобразил, будто трахает его в рот. Кристиан невольно фыркнул, хотя лоб его от волнения покрылся испариной.

На первое подали гороховый суп, похожий на блевотину одержимой девчонки из фильма «Изгоняющий дьявола». Впрочем, суп был горячим и соленым, и Питер сам не заметил, как выхлебал свою порцию. Главным блюдом оказалась жареная баранья нога — хрустящая, в пузырьках кипящего жира. Питер отрывал длинные, истекающие соком полосы мяса — такой вкуснятины он в жизни не ел. А вот Кристиан лишь потыкал свой кусок вилкой. Питер знал, что у друга чувствительный, слабый желудок. Его часто тошнило — в первый день учебы или накануне серьезного экзамена.

Миссис Чарн тоже это заметила.

— Да, тут у некоторых бывает, у особо впечатлительных. Голова кружится. Тем более перед равноденствием.

— Чувствую себя раздавленной мухой, — пожаловался Кристиан. Язык у него заплетался, как у впервые нализавшегося подростка.

На другом конце стола Фоллоуз скармливал куски баранины трем терьерам Чарна, которые возились подле его ног.

— Вы так и не сказали нам, чем занят мистер Чарн.

— У таксидермиста, — объяснила миссис Чарн. — Новеньких набивают.

— Простите! — промычал Кристиан, вскочил, оттолкнув стул, и выбежал через вращающуюся дверь.

В кухне его вывернуло. Прежде звуки и запахи рвоты выводили Питера из себя, однако, прожив рядом с Кристианом четыре года, он понял, что и к этому можно привыкнуть, и спокойно положил себе еще лепешек.

— Меня в первый раз тоже мутило, — поделился Стоктон, возбужденно подталкивая Питера локтем. — Придет в себя, как только доберемся до места. Просто устал от ожидания. Завтра будет голоден как волк. — Он поднял глаза на хозяйку. — Оставите что-нибудь Кристиану, миссис Чарн? Холодный фавн лучше, чем никакого.


Чарн застигает проныру


Мистер Эдвин Чарн явился около одиннадцати и принес с собой стеклянный сосуд, завернутый в белую ткань. Потопал ногами, с ботинок отвалились большие комья снега. Где-то наверху скрипнула половая доска, Чарн застыл у подножия лестницы, всеми клетками своего тела ощущая дом. Расхожее выражение «знать как свои пять пальцев» в данном случае не подходило. Чарн знал Рамфорд гораздо лучше собственных пальцев. Всего несколько секунд ему понадобилось, чтобы, вслушавшись в шорохи, точно определить, кто где находится.

Громовой храп — это жена. Чарн, даже не видя ее, прекрасно знал, как она спит: голова запрокинута, рот открыт, рука сжимает край простыни. Пружины в комнате справа на втором этаже стонут так, что сразу понятно — там Стоктон. Фармацевт весит фунтов на шестьдесят больше, чем полезно для здоровья. Его сын, мальчишка Питер, стонет и пускает газы во сне.

Чарн поднял голову, чтобы получше расслышать мягкие, легкие шаги по лестнице, ведущей на третий этаж. Это не мог быть Фоллоуз, солдат, которого буквально собрали по кускам после какой-то там войны. Мускулистый и быстрый, двигался он, однако, очень тяжело. Оставался только Кристиан, юноша, напоминающий счастливого принца из детских сказок.

Чарн снял ботинки и крадучись начал подниматься по лестнице, не выпуская из рук своей ноши.

Кристиан в старомодной полосатой пижаме — такую могли бы надеть дети Дарлингов[1] на Рождество 1904 года — торчал в дальнем конце чердака, длинного и пустого, с треугольными мансардными окнами. Под одним из стропил стояла старая швейная машинка с железной педалью. Замшелый ковер был таким ветхим и потертым, что почти сливался с полом. Дверца — которая и в самом деле напоминала дверцу шкафа — виднелась в дальнем конце чердака. Чарн молча наблюдал, как парень берется за медную ручку, поворачивает ее и с глубоким вздохом открывает.

— Там просто чулан, — произнес Чарн.

Мальчишка подскочил и врезался макушкой в оштукатуренный потолок — хороший урок проныре. Упал на колени, обернулся, сжимая голову ладонями. Лицо пылало от стыда, будто его застукали за просмотром порно.

Чарн улыбнулся, показывая, что не сердится. Здесь, у лестничной площадки, потолок был на максимальной высоте, однако Чарну все равно пришлось пригнуться, чтобы подойти к Кристиану. Сосуд он держал перед собой на вытянутых руках, как официант, несущий в номер ужин на подносе.

— Я ни разу не видел за дверью ничего, кроме чулана, вплоть до половины третьего ночи двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Тогда на верхнем этаже послышался стук копыт по половицам, словно там металась коза. Не успел я в холл выглянуть, как в меня кто-то врезался. Я решил было, что это детеныш — не человеческий, разумеется, козленок. Он ударил меня рогами в живот, опрокинул и выскочил из дома. Эдна — моя жена — даже побоялась выйти из спальни. Когда я наконец перевел дух и, согнувшись в три погибели, сполз вниз по лестнице, парадная дверь была открыта в роскошную летнюю ночь. Высокая трава ходила волнами под тяжелой золотой луной. Я подумал, в дом каким-то образом забежал олень, пометался здесь в страхе и выскочил обратно. Однако я вряд ли мог оставить входную дверь незапертой на ночь, не тот я человек. Да и как олень смог добраться аж до третьего этажа? Пришлось подниматься на чердак. На полпути мне в глаза бросилось что-то яркое. Золотая монета — вот что это было, с выбитой на ней рогатой головой. Валялась на ступеньке. До сих пор храню. Доверху я дополз ошарашенный, недоумевающий, прямо скажем, немного напуганный. Дверца была закрыта, но что-то подтолкнуло меня повернуть ручку. А там!.. Руины! Свист нездешнего ветра! Сумерки — скорее всего, закатные. После этого я открывал дверь ежедневно. Даже вел календарь. Та сторона показывалась лишь во время равноденствий и солнцестояний. В другие дни там по-прежнему был чулан. Первого фавна я уложил весной восемьдесят четвертого, притащил домой и с удовольствием убедился, что он куда вкуснее барашка. В восемьдесят девятом устроил первую охоту для гостей. Сам-то я к тому времени кого только не настрелял — от фавнов до орков, от вурлов до визлов, — и мне хотелось поделиться возможностью поохотиться на чудеса, пострелять по существам из сказок. Оказывается, если съесть сердце вурла, на какое-то время начинаешь понимать язык белок. Не то чтобы им было о чем поговорить, все интересы — орехов погрызть да перепихнуться. Или, к примеру, после тридцати я облысел, а только начал закусывать фавнами — снова оброс. И, хотя это секрет от миссис Чарн, на выезде я теперь как жеребец. Два раза в месяц мотаюсь в Портленд, к тамошним жрицам любви, так многие от меня враскоряку уходят. Перетертый орочий член. По сравнению с ним виагра — всего лишь аспирин. — Чарн подмигнул. — Идите спать, юноша. Завтра вы увидите, как ваши напарники добудут мечту во плоти!

Кристиан послушно кивнул и затворил дверь. Босиком, повесив голову, он двинулся к лестнице. Проходя мимо Чарна, кинул взгляд на стеклянный колпак, накрытый льняной тканью, той же, что в прошлый раз скрывала птичью клетку.

— Мистер Чарн, а что это?

Чарн шагнул в полосу лунного света, поставил свою ношу на швейную машинку. Стянул покрывало и перебросил его через руку.

— Здесь, на чердаке, слишком пусто, не так ли? Решил его как-то оживить.

Кристиан наклонился и заглянул под стекло. Два вурла застыли в драматических позах. Один — на красиво изогнутой ветке дерева, сжимая в руках меч величиной с человеческий мизинец и скаля зубы. Другая, в зеленой шляпке, спряталась под веткой, злобно прищурив глаза, словно готовясь напасть.

— Старина Хатч! — вздохнул Чарн. — Старушка Мехитабель!



Часть вторая

С той стороны двери


Стоктон мечтает о подходящей компании


Утром Питер встал в кислом настроении. Оказалось, он потерял охотничий нож «Мтек» с пистолетной ручкой, и потому стонал, проклиная все на свете, мотался по комнате, перетряхивая и роняя вещи и скуля, что нож просто обязан быть где-то здесь, пока Стоктон не приказал ему уняться, пригрозив оставить дома, как старую бабку.

После кофе и блинов охотники собрались на чердаке, одетые в камуфляж осенних тонов — бежевый с болотно-зеленым. Все при оружии, кроме Кристиана, вооруженного лишь блокнотом для набросков. Он оклемался после вчерашнего приступа тошноты, глаза сияли ожиданием, взгляд перескакивал с одного на другого, точно наступило утро Рождества и кругом царил дух любви и товарищества. Стоктон размышлял, не вызовет ли такой безудержный оптимизм головную боль у всех прочих. Слишком бурную радость стоило бы запретить и охранять от нее окружающих, как от пассивного курения. Чтобы ослабить свербящую под веками боль, пришлось открутить крышку термоса и хлебнуть кофе, изрядно сдобренного ликером «Айриш крим».

Чарн присоединился к ним последним, сегодня он меньше всего напоминал ведущего детской передачи. Со вскинутым на плечо карабином «Марлин 336» он двигался с уверенностью заядлого, опытного охотника.

— Один из вас не мог дождаться утра и пытался открыть дверь ночью, — сообщил Чарн, оглядывая попутчиков. Кристиан покраснел, Чарн снисходительно улыбнулся. — Попробуете еще раз, мистер Торопыга?

Кристиан опустился на колено. Взялся за ручку — все замерли — и толкнул дверь.

На деревянный пол замело несколько сухих листьев, пахнуло осенью. Кристиан задержался на пороге, вглядываясь в открывшиеся за дверью сумерки, вздохнул и выполз наружу. С той стороны донесся его серебристый восторженный смех. Стоктон опрокинул в себя новый глоток кофе.


Питер жаждет действовать


Вслед за Кристианом вылез Питер — с пыльного чердачного пола на голую холодную землю, под гребень нависшей скалы.

Поднялся на ноги и обнаружил, что стоит на прогалине, на склоне холма — как в природном амфитеатре, очерченном выцветшей травой. Повертелся кругом, оглядывая окрестности. Вокруг в беспорядке валялись поросшие мхом валуны. Хотя... При ближайшем рассмотрении оказалось, что не в таком уж беспорядке — валуны образовывали неровный полукруг, словно зубы в нижней челюсти какой-нибудь ископаемой твари. Одинокое полузасохшее дерево, кривое и сгорбленное, раскинуло ветви над руинами. Руинами ли? Или святилищем какого-то древнего жестокого культа? А может, аналогом современного театра? Кто знает? Только не Питер Стоктон.

На плечо легла рука отца. В траве посвистывал ветер.

— Прислушайся, — велел отец.

Питер наклонил голову, через секунду глаза его расширились.

— С-с-смерть, с-с-смерть, с-с-смерть, — шуршали стебли.

— Это смерть-трава, — объяснил отец. — Если неподалеку люди, она шепчет, как только подует ветер.

Небо над ними походило на запятнанную кровью простыню.

Питер оглянулся — мистер Фоллоуз как раз пролезал сквозь дверцу, чтобы присоединиться к остальным. На этой стороне дверной проем был высечен из грубого камня, сама дверь проделана в склоне холма, уходившего круто вверх. Последним выполз Чарн и закрыл за собой дверь.

— Сверим часы, — скомандовал он. — На моих сейчас 5:40 утра. К 5:40 вечера мы должны быть на обратном пути. Если открыть дверь хоть на минуту позже полуночи, вы не увидите ничего, кроме каменной плиты. И тогда вы застряли. В нашем мире дверь открывается каждые три месяца. Но каждые три месяца там — это девять месяцев здесь, полный срок беременности. А раньше не выйти. Снова дверь откроется только в день летнего солнцестояния, двадцать первого июня. Если у вас плохо с математикой, то... впервые я открыл дверь в этот мир тридцать семь лет назад. Здесь же за это время прошло девятьсот девяносто девять.

— Число зверя, — вспомнил Кристиан.

— Число зверя — шестьсот шестьдесят шесть, — возразил Питер, который много знал о Сатане, инквизиции и Томе Савини[2].

— Так ты переверни девятьсот девяносто девять вверх ногами, — объяснил Кристиан.

— Говорю по собственному горькому опыту, — перебил их Чарн, — вам не понравится тут застрять. Я провел в здешнем мире большую часть восемьдесят пятого года, меня преследовали фавны, предавали вурлы, пришлось заключать гнусную сделку с големом и служить у генерала Горма Жирного. И еще тут всегда сумерки. Закат догоняет закат. Если мы разойдемся и кто-нибудь не найдет дороги назад, считайте, что он остался.

Господи, как же он любит поговорить, думал Питер. Не охотник, а лектор прямо.

Они двинулись за Чарном по извилистой ленте грубых каменных ступеней. Под ногами трещали высохшие ветки, палые листья взвивались в воздух на каждом шагу.

Внезапно все застыли, услышав вдали громовой рев.

— Огр? — спросил Стоктон.

Чарн кивнул. Рев повторился — тоскливый, безнадежный.

— Брачный сезон, — пояснил Чарн, снисходительно прищелкнув языком.

Винтовка болталась и колотила Питера по спине, ствол цеплялся за ветки. Мистер Фоллоуз предложил помочь понести. Вроде спокойно, без досады. Питер только рад был скинуть лишний груз. Он считал, что и так слишком много тащит. Да и охоту он не то чтобы любил. Сидеть в засаде вообще ненавидел, тем более отец не разрешал брать телефон. Сидишь-сидишь и ни-фи-га не происходит! Разве что стрелять потом прикольно. Он мысленно взмолился всем здешним варварским богам, кем бы они ни были, чтобы добыча появилась поскорее, пока он совсем не подох со скуки.


Кристиан жаждет ночи


Они спускались все ниже и ниже. Кристиан услышал отдаленный шум воды и поежился от удовольствия, как будто уже прыгнул в прохладные волны.

Чарн повел их прочь от ступеней, в лес. Пройдя около ярда, он остановился и ощупал черную шелковую ленточку, свисающую с низкой ветки. Многозначительно кивнул и углубился в отравленный лес. Следуя цепочке таких же неприметных лент, они прошли не более полумили и добрались до укрытия, которое располагалось в двадцати футах над землей и было сложено из лапника на перекрестье ветвей дерева, напоминавшего дуб и все же дубом определенно не являвшегося. На высокой ветке висела замшелая лестница, Чарн опустил ее с помощью раздвоенной палки.

В укрытии нашлось два стула, полка с запыленными стаканами и книга в бумажной обложке под названием «Похоть за двадцать баксов», на случай, если кто-то захочет скоротать время за чтением. Щель высотой в фут и шириной фута в три открывалась на склон холма. Сквозь деревья поблескивала вода.

Поднимавшийся последним Чарн просунул в укрытие голову и плечи.

— Я соорудил этот шалаш в две тысячи пятом и не стрелял отсюда с две тысячи десятого. Поскольку наш год в здешнем мире идет за три, уверен, никто не ждет из этих мест никакой угрозы. Отсюда видно лестницу и часть берега. Мне надо проверить остальные укрытия и поставить несколько ловушек на вурлов. Если повезет, будет кем заменить Хатча и Мехитабель. Услышу выстрел — прибегу к вам, меня в сумерках подстрелить не бойтесь: я точно знаю, что́ именно видно из щели, и попадать в ваше поле зрения не имею ни малейшего желания. Выслеживайте фавнов! Их тут множество, наверняка скоро покажутся. Если что: запретов на добычу самок и молодняка у меня нет, мясо у них не менее вкусное, но трофеем считается лишь голова самца!

Он вскинул два пальца в шуточном салюте и спустился, аккуратно замаскировав за собой вход.

Кристиан сел на один из стульев, но тут же вскочил, чтобы рассмотреть паутину в темном углу. Вытканные пауком нити складывались в надпись: «Мухам — бесплатно!»

Кристиан почти беззвучно позвал Питера посмотреть. Питер изучил паутину и постановил, что так мух не заманишь.

Стоктон повалился на второй стул, расстегнул карман и достал фляжку. Отхлебнул глоток кофе, вздохнул и предложил фляжку Фоллоузу, однако тот помотал головой.

— Не могу поверить, что все это по правде, — пробормотал Кристиан, переворачивая страницу блокнота и лениво принимаясь за новый набросок. — Как во сне.

— Интересно, сколько тут сейчас времени? Почти ночь или почти день? — поинтересовался Стоктон.

— Возможно, это еще не решилось. Может повернуть что так, что этак, — предположил Кристиан.

— А ты бы чего хотел? — спросил Фоллоуз.

— Конечно, ночи! Самое интересное всегда бывает ночью. Вдруг монстры повылезают. Было бы здорово повесить на стену голову вервольфа.

Питер гоготнул. Забрал у Фоллоуза свою винтовку и шлепнулся с ней прямо на пол.

— Надеюсь, вервольфа не будет, — пробормотал Стоктон над ободком термоса. — После того, сколько мы заплатили, чтобы попасть сюда, на серебряные пули денег уже в обрез.


Фоллоуз готовится


Прошел час, за ним второй. Кристиан и Питер съели сэндвичи. Стоктон валялся на стуле, сонный и довольный, потягивая ирландский кофе. Фоллоуз стоял у окна, вглядываясь в темноту. Пульс бился быстро, но без напряжения; пожилой солдат был возбужден и взволнован, точно в очереди на американские горки. Как всегда перед охотой.

— А я бы хотел на нее посмотреть, — подал голос Кристиан. — На сновидицу. Эй, мистер Стоктон! Вы так и не ответили: девочка это или все-таки взрослая девушка?

— Ну сам я ее видел только издали, и мне показалось...

Фоллоуз подался назад и вскинул руку, призывая к тишине. Питер застыл, глядя в щель на склон холма под ними. Не оборачиваясь, Фоллоуз поманил к себе Кристиана.

По ступеням поднимались три силуэта. Один, самый высокий, нес факел, пылающий голубоватым огнем. Бараньи рога закручивались по обеим сторонам его головы, на ходу он придерживал за плечо детеныша в слишком широком, не по росту, жилете, на месте будущих рожек на голове малыша топорщились мохнатые бугорки. Самка шла следом, с корзинкой в руках.

— Они твои, Питер, — объявил Фоллоуз. — Винтовку я заряжал сам.

— Целься сразу в старшего, — предложил Стоктон.

Питер смерил добычу сосредоточенным взглядом. Взвесил оружие в руке, как будто собирался метнуть его, вместо того чтобы выстрелить. И в конце концов заявил:

— Если я зацеплю детеныша, они застрянут возле него, и мы сможем перестрелять всех троих.

— Неплохая мысль, — кивнул отец. — Все-таки есть у тебя голова на плечах. И через минуту будет еще одна — на стене у Чарна.

— Давай! — подбодрил Кристиан.

Питер спустил курок.


Охотник открывает счет


Оружие слабо щелкнуло.

Сконфуженный и недовольный Питер выдернул магазин. Пусто.

— Охренеть! — взревел он. За спиной грохнул опрокинутый стул. — Мистер Фоллоуз, да оно не заряжено!

Питер оглянулся, побагровел и тут же побелел. Кристиан перевел взгляд с фавнов на то, что творилось в укрытии.

Отец Питера кувыркнулся назад вместе со стулом, из груди его торчала черная рукоять боевого ножа. На красном, надутом, взмокшем лице застыло недоумение, словно он только что прочел банковскую выписку, где сообщалось, что все его сбережения как корова языком слизнула. Кристиан отстраненно сообразил, что видит перед собой тот самый нож, который утром безуспешно искал Питер.

Питер вытаращился на отца.

— Пап?

Фоллоуз стоял подле Стоктона спиной к мальчикам и пытался сдернуть с плеча умирающего винтовку. Стоктон молчал — ни крика, ни стона, — лишь глаза его дико таращились в никуда.

Питер прыгнул мимо Кристиана и попытался схватить прислоненный к стене здоровенный CZ 550 Фоллоуза, однако онемевшие от шока пальцы только свалили карабин.

Попытка Фоллоуза тоже не увенчалась успехом — ремень все еще плотно держался на плече Стоктона, а сам он крепко сжимал приклад в последней попытке сопротивляться.

Фоллоуз оглянулся.

— Брось, Питер, — велел он.

Питеру наконец удалось захватить карабин. Он передернул затвор, чтобы убедиться, что тот заряжен.

Фоллоуз перепрыгнул через свою жертву и повернулся к мальчикам лицом. Ремень все еще держался на плече Стоктона, а сам он сжимал приклад, но Фоллоуз схватился за дуло, положил палец на спусковой крючок и направил ствол на Питера.

— Брось, — повторил он бесцветным голосом.

Питер выстрелил. Раздался оглушительный грохот, сопровождаемый тошнотворным визгом. Вспыхнувшая белым пламенем щепка отлетела от древесного ствола сзади и чуть справа от Фоллоуза. Пока она разлеталась в воздухе, Фоллоуз сбросил руку Стоктона и нажал на спуск. Голова Питера дернулась, рот открылся, и лицо приобрело типичное для него выражение туповатой оторопи. Черно-красная дыра над левой бровью могла бы вместить два пальца.

Кристиан услышал чей-то крик, но кроме него и Фоллоуза живых в укрытии не осталось, и через миг он понял — кричит сам. Он уронил блокнот и вскинул обе руки к лицу в попытке защититься, прося и умоляя о чем-то, чего не слышал из-за звона в ушах.

Полог укрытия приподнялся, и внутрь заглянул Чарн. Фоллоуз наконец вырвал винтовку у Стоктона и направил ствол на Чарна. Тот мгновенно рухнул вниз, полог за ним закрылся. Снизу донесся глухой стук и хруст листьев.

Фоллоуз, не оглядываясь, откинул полог и исчез.


Кристиан в бегах


Долгое время Кристиан не двигался. По крайней мере, ему оно показалось весьма и весьма долгим, хотя в этом сумеречном мире бег минут было трудно отследить. Часы Кристиан не носил, а телефон остался в родном мире. Во всяком случае, штаны, которые он промочил от страха, успели остыть до ледяного холода.

Кристиан конвульсивно передернулся. Поднял голову и посмотрел в щель для стрельбы. Фавны давно исчезли со ступеней. Сумеречный холм казался пустынным.

С тошнотворной ясностью до него вдруг дошло, что надо возвращаться к дверце. Кристиан подобрал блокнот — сам не зная зачем, просто потому, что это была его вещь, там хранились его рисунки — и пополз по деревянному полу укрытия. Возле трупа Стоктона он заколебался. Мертвые глаза все так же таращились в потолок. Термос выпал из руки, кофе вылился и впитался в доски. Вероятно, стоило выдернуть нож из груди охотника, однако тот вошел слишком глубоко, лезвие застряло между ребер. От перенапряжения Кристиан всхлипнул. Можно, конечно, вернуться к Питеру и забрать у того CZ 550, но дыра у друга во лбу выглядела так страшно, что Кристиан покинул убежище безоружным.

Неловко сполз по веревочной лестнице. Подниматься-то было легко, не то что теперь, на трясущихся ногах.

Спустившись на землю, Кристиан осмотрелся в полутьме и начал двигаться поперек склона в сторону каменных ступеней. Взгляд его зацепился за черную шелковую ленточку, и он понял, что идет верно.

Он прошел уже порядочное расстояние и успел вспотеть, когда услышал крики и стук копыт, будто меж деревьев мчался табун пони. Меньше чем в дюжине шагов от себя Кристиан увидел пару фавнов, скачущих сквозь сумерки. Один сжимал изогнутый клинок, похожий на восточный скимитар, другой держал нечто напоминающее метательные шары болас: тяжелые камни на связке кожаных ремешков.

Тот, что нес скимитар, легко перепрыгнул поваленное дерево, двигаясь с грацией оленя, затем поднялся по холму и исчез из виду. Второй, с болас, проскакал за ним несколько ярдов и вдруг застыл на месте. Обернулся, оглядел склон и остановил взгляд на Кристиане. Кожистое, покрытое рубцами лицо не выражало ничего, кроме высокомерного презрения. Кристиан вскрикнул и кинулся вниз с холма.

В темноте он тут же врезался в какой-то ствол, его занесло в сторону, он потерял опору под ногами и упал. Покатился. Ударился плечом об острый камень и покатился еще быстрее, все вниз и вниз, набирая скорость. В какой-то момент он, казалось, взлетел в воздух вместе с вихрем палых листьев. И наконец впечатался в очередной ствол, который и задержал падение.

Кристиан был слишком напуган, чтобы остановиться и обследовать ушибы и раны. Он поднял глаза на вершину и футах в пятидесяти от себя увидел смотрящего прямо на него фавна. Во всяком случае, так ему показалось. Это вполне могло быть сухое дерево или кусок скалы, однако Кристиан буквально ошалел от страха. Он вскочил на ноги и побежал, хромая и дыша с присвистом. Вся левая сторона тела взрывалась болью. Скатываясь с холма, он подвернул лодыжку и где-то посеял блокнот.

Долговязый и хлипкий, Кристиан несся по тропе вдоль берега. Река оказалась широкой, примерно как четырехполосное шоссе, впрочем, на первый взгляд не очень глубокой. Вода шипела и бурлила над каменистым дном, собиралась в темные омуты и снова неслась вперед. В укрытии, где одновременно сидело несколько людей, создалось какое-то подобие душноватого тепла, но тут, у реки, Кристиан отчетливо видел, как вырывается изо рта его собственное дыхание.

Где-то вдалеке пропел рожок, охотничий рожок — долгий, заунывный звук. Кристиан затравленно обернулся и едва не упал. В почти ночной темноте сияли факелы, не меньше дюжины синих искр, мигающих вдоль запутанных лестниц на склонах холмов. Значит, там бродят десятки фавнов, вышедших на охоту за человеком. За ним.

Он ринулся бегом.

Однако ярдов через сто споткнулся о камень и тяжело шлепнулся на четвереньки.

Постоял так, переводя дух. И внезапно с изумлением заметил на том берегу лиса, который глядел на него яркими, смеющимися глазами. Кристиан и зверь уставились друг на друга, и вдруг лис взлаял:

— Человек! Тут человек! Сын Каина! Умертвите его! Явитесь сюда, умертвите его, и я налакаюсь его крови!

Кристиан всхлипнул и шарахнулся прочь. И вновь побежал — до тошноты, до звездочек в глазах. Мир вокруг качался и плыл, плыл и качался...

Он действовал инстинктивно. Поскольку фавн возник справа, Кристиан вильнул влево и кинулся в реку. Она оказалась глубже, чем он думал. За три размашистых шага он ушел в воду по колено. Ноги тут же онемели.

Он рванулся вперед, чуть не потерял дно под ногами, погрузился до самого паха и вскрикнул было в голос от ледяного холода, но у него тут же перехватило дыхание. Еще через несколько отчаянных шагов он споткнулся и ушел под воду с головой. Пришлось выгребать против течения, которое оказалось неожиданно мощным.

Добравшись до середины реки, Кристиан заметил дольмен. Плоская каменная плита величиной с крышу гаража покоилась на шести неустойчивых каменных столбах. В центре сооружения стоял древний неровный алтарь, на котором мирно спала девочка в белой ночной сорочке. Зрелище напугало Кристиана, однако страх гнал его вперед. Из темноты выступил Фоллоуз. Перед тем как войти в реку, он разулся и сейчас стоял по щиколотку в воде. В то время как мальчишка спотыкался, падал и почти тонул, охотник, казалось, знал, куда ступать, и ни разу не погрузился глубже, чем по середину икры.

У берега вода была по пояс, и Кристиан, чтобы вылезти, вцепился двумя руками в скользкую траву. «С-с-с-смерть, с-с-с-смерть!» тут же зашипела трава и, пучками вырываясь из рук, спихнула его обратно в реку. Кристиан погрузился по шею и разрыдался. Снова рывком бросил себя на берег и заколотил по нему, извиваясь в грязи, как животное — кабан, пытающийся выбраться из трясины, — пока не добрался до сухой земли. Останавливаться было нельзя, и он побежал мимо дольмена.

Кругом раскинулся заросший травой луг, ближайшие деревья виднелись в сотнях футов отсюда, и Кристиан понимал: если рванет к лесу, его будет легко достать из винтовки. Кроме того, он измучен и трясется от холода. Лучше всего где-нибудь спрятаться и переговорить с Фоллоузом. В конце концов, он, Кристиан, никогда никого не убивал, он невинен как младенец! А остальных бывший солдат убрал не столько за то, что они уже сделали, сколько за то, что собирались сделать. А это нечестно! И вообще — Фоллоуз ведь тоже стрелял! В льва!

Кристиан нырнул за один из каменных столбов, подтянул колени к груди и постарался не всхлипывать.

Из своего смехотворного укрытия он видел девочку. Лет девяти, розовая и румяная, со светлыми, длиной до плеч, волосами, которые словно только что кто-то расчесал, к груди она прижимала букет лютиков. В здешнем краю, где все выглядело увядшим и умирающим, они казались только что сорванными.

На дольмен упал голубоватый, дрожащий отсвет факела.

— Видел ли ты когда-нибудь более чистое лицо? — мягко спросил Фоллоуз.

Он выступил из темноты — в одной руке винтовка, в другой факел, под мышкой подобранный где-то блокнот. Не глядя на Кристиана, сел на край большого камня возле сновидицы и вперил в нее благоговейный взгляд.

Потом кинул блокнот на землю и достал из-за пазухи небольшой стеклянный пузырек, затем второй, третий... Всего их оказалось пять. Открутил с первого черную крышку и поднес к губам спящей девочки, хотя пузырек был пуст — или казался пустым.

— Этот мир слишком долго задерживал дыхание, Кристиан, — проговорил Фоллоуз. — И теперь наконец-то вздохнет. — Он откупорил очередной пузырек и снова поднес его к лицу спящей.

— Дыхание? — прошептал юноша.

— Дух королей, — с легким кивком подтвердил Фоллоуз. — Дыхание льва, слона, леопарда, буйвола и носорога. Они нейтрализуют вред, причиненный отравителем, генералом Гормом, пробудят ее и мир вместе с нею.

Опустошив каждый из пустых пузырьков, Фоллоуз вздохнул и устало вытянул ноги.

— Как я ненавижу обувь. Господь избавил мой род от обуви. А уж эти ваши жуткие, неуклюжие ступни!

Кристиан перевел взгляд на черные блестящие копыта, которыми оканчивались лодыжки Фоллоуза, и не закричал лишь потому, что сил у него уже не оставалось.

Фоллоуз заметил его ужас, и губы его тронула легкая усмешка.

— Мне пришлось ломать лодыжки — дробить и сращивать заново, понимаешь? Когда я впервые попал в ваш мир. Потом исправлять, уже с помощью врача, которому был обещан миллион долларов за молчание, и он получил его, звонкой монетой.

Фоллоуз отвел в сторону кудрявую прядь и указал на кончик уха.

— К счастью, я не горный фавн, а обычный, равнинный. У горных уши как у оленей из вашего мира, а у нас — как у людей. Хотя я с радостью дал бы обкорнать себе уши ради нее. Да что уши! Сердце бы вырвал и преподнес ей собственными руками — влажное, истекающее кровью, стучащее.

Фоллоуз поднялся и сделал шаг к Кристиану. Факел, который он ни на секунду не выпускал из рук, поменял цвет с голубого на пронзительный, ядовито-зеленый. Посыпались искры.

— Мне и факел не нужен, — продолжал он, — чтобы понять, кто ты есть. Можно было и рисунки не смотреть, и так ясно, что у тебя на душе.

Он кинул блокнот к ногам Кристиана.

Кристиан опустил глаза на карандашные наброски: головы льва, зебры, девочки, мужчины, ребенка... Ветерок лениво листал страницы: оружие... охота... Кристиан перевел остекленевший, перепуганный взгляд на факел.

— Почему он меняет цвет? Во мне же нет никакой угрозы!

— Чарн не очень хорошо разбирается в терновых факелах. Они меняют цвет не вблизи угрозы, но вблизи порока.

— Я никогда никого не убивал! — возразил Кристиан.

— Верно. Только радовался, когда убивали другие. Кто хуже, Кристиан, — тот, кто в открытую идет на поводу у своей злобной натуры, или тот, кто не пытается его остановить?

— Вы сами убийца! В Африке вы стреляли в льва!

— Я отправился в Африку, чтобы освободить столько моих царственных друзей, сколько смогу. Что и сделал, перечислив не такие уж большие деньги в правильные руки. Дюжина слонов и пара дюжин жирафов. Львов я заразил одной из болезней вашего нечистого мира, чтобы вернуть им достоинство и свободу. Что касается старика, которого я застрелил, он и так готов был прыгнуть в высокие травы небесной саванны. За день до охоты я попросил у него прощения, и он даровал мне его. Ты ведь тоже с ним говорил, сразу после выстрела. Помнишь, что ты сказал ему, пока он истекал кровью?

Лицо Кристиана сморщилось, в глазах защипало.

— Ты спросил, каково это — умирать. Он хотел показать тебе, и ему это почти удалось. Как жаль, что ты избежал его когтей! Тогда мне не пришлось бы делать грязную работу.

— Но я раскаиваюсь! — закричал Кристиан.

— А как же, — согласился Фоллоуз. — Я тоже.

Он опустил ствол, и холодный металл коснулся правого виска Кристиана.

— Стойте, я... — взвизгнул Кристиан.

Его голос потонул в раскатистом грохоте.


Сновидица пробуждается


После Фоллоуз уселся возле девочки и принялся ждать. Долгое время ничего не происходило. Фавны подтягивались ближе к дольмену, однако почтительно стояли снаружи, заглядывая под крышу. Самый старший, Фогивнот, пожилой фавн с неровным шрамом на кожистом лице, завел песню. Он выпевал бывшее имя Фоллоуза, которое тот оставил в родном мире, когда выскочил через маленькую дверь в мир чужой, унося с собой последние сокровища, чтобы собрать дух королей и вернуть сновидицу к жизни.

На небе забрезжила бледная перламутровая заря, девочка зевнула и потерла кулачком заспанные глаза. Подняла дремотный взгляд на Фоллоуза и, сперва не узнав его, озадаченно нахмурила брови. И вдруг рассмеялась.

— Ой, Слоуфут! Ты что же это, вырос без меня? А куда делись твои гордые рожки, милый? И с кем я теперь буду играть? Ну нет, нет тебе прощения!

К тому времени как Фоллоуз избавился от человеческой одежды, а Фогивнот обрезал ему волосы кинжалом с широким лезвием, девочка уже сидела на краю алтарного камня, болтая ногами над травой, а фавны опускались перед ней на колени и склоняли головы, готовые получить благословение.


Мир просыпается с Нею


Чарн в третий раз стиснул зубы, чтобы не потерять сознание. Как только дурнота прошла, он пополз снова, потихоньку переставляя руки и отдыхая. Двигался он медленно, одолевая не более десяти ярдов в час. Перелом левой лодыжки — и довольно тяжелый. Падение с веревочной лестницы не прошло для Чарна даром, что дало Фоллоузу весомое преимущество.

В каменном полукруге сидело шестеро фавнов, готовых схватить каждого, кто попытается сбежать через каменную дверцу. Однако Чарн все еще был вооружен. Он упорно полз выше и выше, стараясь избегать смерть-травы, которая зашипела бы, увидев его, и двигался так тихо, что даже чуткие уши фавнов не улавливали ни единого шороха. Над прогалиной нависал уступ скалы. На него можно забраться только с одной стороны, другая почти отвесна, а земля под ней слишком рыхлая. Сверху тоже особо не подберешься. Зато если уж доползти туда с оружием, перестрелять с него сидящих на прогалине фавнов — как нечего делать.

А вот сто́ит ли открывать огонь — вопрос. Вдруг засаду куда-нибудь отзовут? Или откуда-то вовремя покажется Кристиан и отвлечет их на себя? С другой стороны, если фавнов внизу станет еще больше, тогда лучше тихо ускользнуть. Один раз Чарн уже продержался в этом мире целых девять месяцев, он знает голема, который не прочь заключить сделку. У генерала Горма Жирного всегда найдется работа для плохого парня со стволом.

Чарн притаился за гнилым бревном и вытер пот со лба. Над ним нависало одинокое, похожее на бук дерево с выжженной сердцевиной. Под ним на краю прогалины зашуршали кусты, и сквозь них проскользнул еще один фавн по имени Фогивнот, с его пояса свисали каменные болас. Этого Чарн знал хорошо. Много лет назад он промахнулся и оставил шрам у него на лице. Чарн мрачно ухмыльнулся. Он очень не любил проигрывать.

С появлением Фогивнота Чарн принял окончательное решение: перебить всех сейчас, пока не подошли остальные. Он стянул с плеча «ремингтон», пристроил ствол на бревно и прицелился в Фогивнота.

И тут на дереве что-то застрекотало, зашуршало, защелкало.

— Убийца! Сын Каина! — завизжал вурл, глядя на Чарна с высохшей ветки. — Спасайтесь! Он вас всех перестреляет!

Чарн крутнулся и вскинул винтовку. Поймал вурла в прицел, нажал на спуск. И услышал лишь негромкое металлическое щелканье. Он в полном изумлении вытаращился на старенький «ремингтон». Сам ведь заряжал его перед выходом! Осечка? Быть того не может. Чарн чистил и смазывал оружие раз в месяц, независимо от того, собирался ли его использовать.

Он все еще пытался переварить случившееся, когда по лицу его ударила какая-то веревка. Чарн подскочил, петля тут же соскользнула на шею и затянулась. Лассо дернулось. У Чарна перехватило дыхание, его проволокло назад — через гнилое бревно к обрыву, откуда он рухнул и прокатился по траве. Удар выбил из легких остатки воздуха. Ребра треснули. Сломанная лодыжка взорвалась болью. В глазах, как мошкара, замелькали черные точки.

Чарн валялся на земле всего в десяти футах от заветной дверцы. Когда в глазах прояснилось, ему показалось, что небо стало светлее — почти лимонного цвета. Вдалеке плыли легкие облачка.

Правой рукой он потянулся за винтовкой, но как только трясущиеся пальцы нащупали приклад, кто-то выдернул ее с другой стороны. Чарн захрипел, попытался ослабить веревку на шее — безуспешно. Его снова потащили, он лягался и выкручивался, проезжая под сухим деревом, нависшим над природным амфитеатром.

— Оружие вам не поможет, — сказал Фоллоуз откуда-то сверху. Чарн видел только его черные копыта. — Я вытащил магазин прошлой ночью, когда вы были наверху с Кристианом.

Лассо провисло, и Чарн смог чуть-чуть ослабить петлю и глотнуть воздуха. Он поднял глаза на Фоллоуза. Тот был наголо обрит, и на голове явственно выделялись пеньки давным-давно спиленных рогов. Со спины его заливал красновато-золотой, как новая медная монета, небесный свет.

Возле Фоллоуза, держа его за руку, стояла девочка. Она сурово глядела вниз, на Чарна... Тяжкий, холодный, безжалостный взгляд королевы.

— Вот он и пришел за вами, мистер Чарн, — проговорила она. — Наконец-то вы встретились.

— Кто? — спросил перепуганный, ничего не понимающий Чарн. — Кто пришел?

Фоллоуз перекинул свой конец лассо через сук нависшего дерева.

— День! — ответила девочка, и, словно по команде, Фоллоуз вздернул брыкающегося Чарна на воздух.


-----

[1] Дети Дарлингов – персонажи произведений шотландского драматурга и романиста Джеймса Мэтью Барри (1860–1937) о Питере Пэне.

[2] Том Савини – американский постановщик спецэффектов, гример, режиссер и актер. Благодаря спецэффектам, отличавшимся высоким натурализмом и позволившим многим фильмам ужасов собрать большие кассовые сборы, был прозван «Гением крови».



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг