Джо Хилл

Карусель


Раньше ее часто изображали на почтовых открытках, вот эту карусель на краю пирса в Кейп-Магги. Она называлась «Дикая охота», и действительно, скорость у нее была о-го-го — конечно, не такая, как на американских горках, но все-таки куда выше, чем на обычных детских аттракционах. Своей куполообразной крышей в черную и зеленую полоску и с золотой каймой по краям карусель напоминала огромный капкейк. В темноте она казалась драгоценным ларцом, утопающим в волнах инфернального красного свечения — будто в зеве печки. И над всем этим великолепием, над пляжем плыла мелодия шарманки, нестройная, чуть механическая — словно в старинном вальсе граф Дракула кружит своих мертвых невест.

Карусель являлась самой яркой деталью убогого местного променада. Променад оставался убогим и захудалым еще с тех пор, как детьми были мои бабушка с дедушкой. В воздухе застыл навязчивый аромат сахарной ваты — запах, которого не существует в природе; при попытке его описать на память приходит только розовый цвет — цвет нарядов Барби. А еще на мостках постоянно попадались лужи блевотины. И в этой рвоте всегда плавали полупереваренные зерна попкорна. Вокруг располагалось множество ресторанов: жареные моллюски стоили там слишком много, а ждать, пока их принесут, требовалось слишком долго. А еще толпы нервных загорелых взрослых волокли вопящих загорелых детей, — это выехали отдыхать у моря целые семьи.

На самом пирсе теснились обычные павильончики: в них продавали засахаренные яблоки и хот-доги. В тирах предлагали пострелять из пневматической винтовки по жестяным бандитам, которые выпрыгивали из жестяных зарослей кактусов. А еще у пирса была огромная пиратская шхуна: она покачивалась на волнах, порой взлетая над линией пристани, — только визг стоял. Я называл ее про себя шхуна «Кошмарик». А еще там имелся батут — «У Берты». Вход шел через рот непристойно жирной женщины со свирепым взглядом и блестящими красными щеками. У входа вы снимали обувь и забирались внутрь по свисающему языку толстухи, между раздутыми губами.

На батуте все проблемы и начались, и запустили их мы с Гэри Реншоу. В конце концов, ограничений по возрасту не было, и прыгать могли не только дети, но и подростки. Покупай билет — и три минуты счастья твои. Вот Гэри и сказала, что хочет посмотреть, так ли это весело, как она помнит из детства.

Мы поднялись с пятью карапузами. Заиграла музыка — тоненькие детские голоса исполняли крайне подчищенную версию ро́ковой композиции под названием «Кувыркайся со мной». Гэри схватила меня за руки, и мы стали прыгать, подлетая, словно астронавты на Луне. Мы скакали, пока не влепились в стену, и тут Гэри меня уронила. Она оказалась сверху и принялась ритмично подпрыгивать. Просто дурачилась, но седая женщина, которая проверяла билеты, это заметила и во всю силу легких крикнула: «Вы, оба!» и потом: «На выход! Сюда семьями приходят».

Гэри повернулась ко мне:

— И не поспоришь.

Ее теплое дыхание щекотало мне лицо. От нее сладко пахло тем «розовым» запахом Барби — ведь недавно она ела сахарную вату. Облегающий полосатый топ на бретельках оставлял незакрытыми загорелые плечи. Ее груди оказались прямо перед моим лицом — я не возражал.

— От таких скачек как раз детки и заводятся — ну если не предохраняться.

Я засмеялся — не мог не засмеяться, — хотя мне было неловко, и лицо покрылось ярким румянцем. Гэри всегда такая. Гэри и ее брат Джейк вечно втягивают меня в ситуации, от которых мне одновременно стыдно и весело. Они втягивали меня во всякое такое, о чем я сразу начинал жалеть, а потом с удовольствием вспоминал. Я полагаю, что настоящий грех вызывает ровно те же эмоции, только строго в обратном порядке.

Пока мы баловались, билетер посмотрела на нас так, как смотрят на змею, поедающую крысу, или двух совокупляющихся жуков.

— Не вылезай из штанов, Берта, — сказала Гэри. — Мы уже уходим.

Я скалился как дурак и все-таки чувствовал себя неловко. Гэри и Джейк Реншоу не терпели наездов ни от мужчин, ни от женщин. Они могли с равным удовольствием облить грязью кого угодно: невежу, ханжу, грубияна, святошу — все равно.

Когда мы подошли, Джейк Реншоу ждал, обнимая за талию Нэнси Фейрмонт. В другой руке он держал бумажный стаканчик с пивом, который протянул мне. Господи, как мне стало хорошо. Должно быть, лучшее пиво в моей жизни. Солоноватое, холодное; на стенках стаканчика капли ледяной воды, и запах — морских водорослей, океана, свежести...

Кончался август тысяча девятьсот девяносто четвертого, нам всем уже исполнилось по девятнадцать, а Нэнси — восемнадцать. При взгляде на Нэнси вряд ли кому приходило в голову, что она встречается с Джейком Реншоу, который со своей модной плоской стрижкой и татухами выглядел как «проблемный парень» — и порой им и являлся. С тем же успехом можно было представить такого младенца, как я, рядом с Гэри. Гэри и Джейк, близнецы, ростом верных сто восемьдесят, а значит — оба на пяток сантиметров меня выше. Я страшно смущался всякий раз, когда приходилось приподниматься на цыпочки, чтобы поцеловать Гэри. Близнецы, светловолосые, крепкие, поджарые, ловкие, росли на воле: они носились на великах по бездорожью и часто становились головной болью учителей. У Джейка был привод к судье; по его утверждению, Гэри не имела такового исключительно потому, что не попадалась.

А Нэнси носила очки с толстущими стеклами и везде ходила с книжкой, прижатой к плоской груди. Ее отец работал ветеринаром, мать — библиотекарем.

Я, Пол Вайтстоун, мечтал о татухе и судимости, взамен же владел письмом о зачислении в Гарвард и тетрадкой, исписанной одноактными пьесами.

Мы с близнецами приехали в Кейп-Магги на двенадцатилетнем «Шевроле Корвет» Джейка: хищном, как крылатая ракета, и почти таком же быстром. Машина была двухместной, и, разумеется, никто не позволил бы нам раскатывать так, как мы явились сегодня: Гэри у меня на коленях, Джейк за рулем, упаковка пива втиснута за механическую коробку передач (правда, пиво мы приговорили очень скоро). Мы приехали сюда из Льюистона забрать Нэнси, которая все лето подрабатывала на пирсе, продавая жареные пончики. После окончания ее смены мы планировали вчетвером отправиться за девять миль, в летний домик моих родителей на водоеме Магги-Понд. Мои родители проводили август дома, в Льюистоне, и домик оказался в нашем распоряжении.

Возможно, я чувствовал вину из-за ругани с билетершей на батуте, но Нэнси успокоила мою совесть. Она поправила очки и сказала:

— Миссис Гиш по субботам выходит с пикетами против «Общества планирования семьи», и у нее на плакатах фейковые фотки мертвых младенцев. Что очень смешно — ведь ее муж владеет половиной киосков на пирсе, и нашим в том числе, и перелапал уже почти всех девчонок, которые на него работают.

— Что, в самом деле? — спросил Джейк.

Спросил с ухмылкой, но в его голосе появилась та самая холодная тягучесть, которая, как я знал по опыту, предостерегала о вступлении на опасную территорию.

— Не бери в голову, Джейк, — бросила Нэнси и чмокнула его в щеку. — Он лапает только школьниц. Я для него слишком стара.

— Покажи мне этого типа как-нибудь при случае, — проговорил Джейк и оглядел пирс, словно собирается заняться поиском прямо сейчас.

Нэнси ухватила его за подбородок и повернула к себе.

— То есть я должна испоганить наше свидание ради того, чтобы копы тебя арестовали и напинали?

Он засмеялся, однако Нэнси внезапно разгневалась.

— Ты идиот, Джейк, ты поганый идиот! Хочешь заработать срок? Ведь чудом избежал! Тебя взяла морская пехота, скажи им спасибо! Одна радость, что наш военно-промышленный корпус от очередного новобранца не откажется. На пушечное мясо всегда спрос. Не надо устраивать разборки с каждым мудаком, который прошелся по пирсу. Тебя это вообще не касается.

— А мой срок и все прочее не касается тебя.

Джейк произнес это почти кротко.

— Если что, меня посадят в тюрьму штата. И мы, по крайней мере, будем гарантированно видеться в выходные.

— Я к тебе не поеду, — буркнула она.

— Поедешь, куда денешься.

Джейк поцеловал ее в щеку; Нэнси вспыхнула. Мы все знали, что поедет. Было даже немного неловко смотреть, как крепко она сжимала палец Джейка, как болезненно о нем беспокоилась. Я прекрасно понимал, что она сейчас чувствует: ведь меня заклинило на Гэри в точности так же.

Полгода назад мы той же компанией ездили в Льюистон поиграть в боулинг — просто убить обычный вечер, даже не в выходные. Гэри наклонилась к мячу, и алкаш на соседней дорожке сказал что-то матерно-одобрительное про ее зад и бедра. Нэнси попыталась его одернуть и получила в ответ: она-де может не волноваться, ни у кого не встанет на такую соску без сисек. Джейк мягко поцеловал Нэнси в макушку. Она не успела его удержать. Одним махом Джейк сбил пьянчугу с ног и до крови расшиб нос.

Правда, тут возникла некоторая проблема: алкаш и его дружбаны оказались полицейскими не при исполнении, и в последовавшей за ударом свалке Джейка скрутили, бросили на пол и надели наручники, приставив к голове револьвер. В суде особо подчеркивалось наличие финки у него в кармане и дел за мелкие правонарушения в полицейском досье. Тот пьяница — само собой, в суд явился трезвехоньким подтянутым офицером, прекрасным супругом и отцом — утверждал, что назвал Нэнси «стройная мисси». Впрочем, никого уже не интересовало, что именно он сказал; судья заявил, что обе девушки были одеты вызывающе и провокационно, так что не имеют право возмущаться слегка фривольной фразой. Судья предложил подсудимому выбирать между тюрьмой и военной службой, и через два дня Джейк отправился в военный лагерь в Северной Каролине, со стриженой головой и вещами, которые все уместились в спортивную сумку.

Сейчас он приехал на побывку, на десять дней. Через неделю ему предстояло сесть на борт самолета в военном аэропорту штата Мэн и лететь в Берлин, в расположение части. Проводить его у меня не получалось — с сентября стартовала учеба в Гарварде. Нэн ожидал университет штата, и, естественно, она никуда не отпускала Джейка от себя. Все разъезжались, кроме Гэри: она так и оставалась здесь, в Льюистоне, работать горничной в гостинице. Нанесение телесных повреждений висело на Джейке, а мне порой казалось, что тюремный срок получила Гэри.

У Нэн сейчас был перерыв, а потом еще несколько часов работы. Волосы ее пропахли жиром от сковородок, и она хотела проветриться. Мы медленно шли к краю пирса. Соленый терпкий ветер метался между флагштоками, играл тканью. Ветер дул с моря, срывал шляпы и хлопал дверями. На берегу пахло пересохшей травой и горячим асфальтом. У края воды холодные порывы ветра вызывали настоящий озноб, а пульс учащался. Здесь, на пирсе, уже был октябрь.

Мы дошли до «Дикой охоты» — карусель как раз перестала крутиться — и притормозили. Гэри дернула меня за руку и указала на одного из зверей. Черная кошка размером с пони, и в пасти у нее дохлая мышь. Голова кошки медленно поворачивалась, и возникало впечатление, что она внимательно разглядывает нас своими яркими зелеными глазами.

— Ох ты, — воскликнула Гэри. — Точь-в-точь я на нашем первом свидании с Полом.

Нэнси прыснула и прикрыла рот ладошкой. Гэри не было нужды напоминать, кто на том свидании был мышкой, а кто кошкой. Нэнси мило и беспомощно засмеялась, покраснела и сразу стала вдвое привлекательней.

— Пошли, — сказала Гэри. — Давайте поищем своих зверей-защитников.

Она отпустила мою руку и взяла за руку Нэнси.

Заиграла музыка, прихотливая и, как ни странно, в то же время заунывная. Бродя между фигурами, я рассматривал их со смешанным чувством очарования и отвращения. Звери казались воплощением гротеска. Вот волк размером с мотоцикл: у него рельефный глянцевый мех — переплетение черного и серого, глаза желтые, как мое пиво. Одна лапа слегка приподнята, а подушечка окрашена багровым, словно волк ее стер до крови.

Морской змей дотянулся до бортика карусели — здоровенный шланг с древесный ствол толщиной. У него лохматая золотая грива и красная пасть с черными клыками. Я наклонился поближе и обнаружил, что клыки настоящие: акульи зубы, почерневшие от времени. Я миновал стайку белых лошадок. Они застыли в прыжке со вздувшимися жилами на шее: пасти открыты, словно извергая отчаянное ржание — муки или ярости, не понять. Белые лошади с белыми глазами, как у классических статуй.

— Откуда, черт побери, они понабрали этих монстров? Из преисподней? Ты посмотри! — Джейк ткнул рукой в сторону одной из лошадок. Из ее рта вываливался черный раздвоенный язык — как у змеи.

С пирса раздался голос:

— Привезли из Накодочеса, из Техаса. Им больше ста лет. «Карусель десяти тысяч огней», слышали, может? Так их списали оттуда после пожара. Пожар сжег дотла весь парк развлечений Кугера. Сами видите, какая вон та подпаленная.

У входного трапа стоял оператор с пультом запуска. Разодетый, как посыльный в роскошном восточноевропейском отеле, в таком местечке, куда аристократы вывозят на лето свои семьи. Эдакий старикашка в пиджаке из зеленого бархата, с латунными пуговицами в два ряда и золотыми эполетами на плечах.

Он поставил на землю термос и указал на лошадь, чья морда была обожжена с одного бока: бифштекс с поджаристой корочкой. Верхняя губа старика поднялась в омерзительной ухмылке-оскале. У него были пухлые, красные, какие-то непристойные губы, как у молодого Мика Джаггера, — совершенно неуместные на таком сморщенном, старом лице.

— Они визжали.

— Кто? — не понял я.

— Лошади. Когда карусель начала гореть. Десяток свидетелей слышал. Визжали, как бабы.

Мои руки покрылись гусиной кожей. Какая великолепная страшилка!

— Я слышала, их восстановили, — раздался голос Нэнси откуда-то из-за моей спины. Они с Гэри обходили карусель по кругу, рассматривая все фигуры, и только сейчас вернулись к нам, рука в руке. — В прошлом году в «Портленд Пресс Геральд» была статья.

— Грифона привезли от Селзника, из Венгрии, — продолжил перечисление оператор. — Они обанкротились. Кот — подарок того доброго человека, что открыл «Кристмасленд» в Колорадо. Морского змея вырезал сам Фредерик Сэвидж, он создал легендарную карусель «Золотые всадники» на пирсе в Брайтоне, по образцу которой сделана наша «Дикая охота». Вы ведь одна из девочек мистера Гиша, верно?

— Д-да-а, — с запинкой ответила Нэнси.

Полагаю, ей пришлась не по нраву, что он назвал ее «девочкой мистера Гиша».

— Продаю пончики в его киоске.

— Для девочек мистера Гиша все самое лучшее, — сказал оператор. — Желаете прокатиться на лошадке, которая возила саму Джуди Гарленд?

Он поднялся по трапу на карусель и протянул Нэнси руку. Она приняла ее не колеблясь, словно приглашение на танец от завидного кавалера, а не от гадкого старикашки со слюнявыми губами. Он подвел ее к первой в группе из шести лошадок и, когда она поставила ногу в золотое стремя, приобнял за талию, помогая забраться.

— Джуди приезжала в Техас в сороковом, с рекламным туром «Волшебника страны Оз». Она выступила перед поклонниками, спела «Выше радуги», а затем прокатилась на «Карусели десяти тысяч огней». В моем личном кабинете есть ее фото, где она снята именно на этой лошадке. Вот... так... Вам удобно?

Гэри сжала мою руку.

— Что за лажа. — Она говорила тихо, но, видимо, все же недостаточно тихо, и я видел, как дернулся оператор. Гэри закинула ногу на черного кота. — А на этом кто-нибудь знаменитый катался?

— Пока нет. Но, возможно, когда-нибудь именно вы и станете этой знаменитостью! И через много лет мы будем хвастаться и всем рассказывать про сегодняшний день, — бодро ответил старик. Затем поймал мой взгляд и подмигнул: — Думаю, тебе стоит выкинуть свое пиво, сынок. На карусели никаких напитков. Да вам едва ли потребуется алкоголь — «Дикая охота» зарядит вас адреналином, о котором вы и не мечтали!

В машине по дороге сюда я выпил две банки пива. Бумажный стаканчик в руке был третьей порцией, и я вполне мог бы отложить его, однако небрежно оброненная фраза: «Тебе стоит выкинуть свое пиво, сынок» — не оставляла мне вариантов. В пять больших глотков я выпил чуть не пол-литра, и к моменту, когда смял стакан и швырнул прочь, карусель уже начала движение.

Меня пробрал озноб. Пиво было ледяным, и, казалось, оно растворилось в моей крови. На меня накатывали волны дурмана, и я ухватился за ближайшего зверя, большого морского змея с черными зубами. Я закинул ногу, забираясь в седло, как раз когда змей начал всплывать на своем штыре. Джейк сел на лошадку рядом с Нэнси, а Гэри положила голову на шею кота и что-то ему шептала.

Карусель неслась по кругу; берег остался за спиной, и мы видели сейчас только самый краешек пристани. Слева от меня проносились только черное небо и море: плотная тьма с белыми барашками. «Дикая охота» на огромной скорости летела в густом соленом воздухе. Волны бушевали. Я зажмурил глаза, а затем все-таки распахнул их снова, резко. Возникло ощущение, что я действительно оседлал морского дракона и он несет меня вниз, в черную глубину. На миг мне даже почудилось, что я тону.

Мы прокрутились полный круг, и передо мной на мгновение снова мелькнул оператор со своим пультом. Когда он разговаривал с нами около трапа, то все время улыбался. Однако сейчас я увидел безжизненное, лишенное всякого выражения лицо, с тяжело нависшими веками и хмуро искривленным ртом. Мне показалось, он что-то заталкивает в карман штанов — краткая картинка, из-за которой некоторые жизни оборвались еще до исхода ночи.

Круг, еще круг, все быстрее. Колесо крутилось как веретено, наматывая нить своей безумной песни на звездную ось ночи. К четвертому кругу я подивился, с какой скоростью мы несемся. Центробежная сила увлекала меня, давила в какой-то точке между бровями; тянущее ощущение появилось в переполненном животе. Возникла острая потребность отлить. Я желал наслаждаться этими минутами и этим полетом, однако пива оказалось слишком много. Мы кружились во тьме, и мимо мелькали крупинки звезд. Шум с пристани налетал порывами: вот слышно, и сразу нет. Я открыл глаза. Джейк и Нэнси наклонились друг к другу со спин своих лошадок и соединились в нежном, хотя и неуклюжем поцелуе. Нэн смеялась и гладила мускулистую шею своего скакуна. Гэри почти слилась с огромным котом и, повернув голову, смотрела на меня одурманенным, взрослым взглядом.

Кот тоже повернул морду и посмотрел прямо на меня. Я зажмурился, вздрогнул и снова открыл глаза. И, конечно, ничего подобного не было.

Наши скакуны несли нас в ночь, во тьму, несли в безумной ярости, круг, и круг, и еще круг, — и этот путь не имел конца. Ни для кого из нас.

Следующие три часа мы гуляли по пристани под порывами ветра. Ждали, пока Нэнси доработает смену. Пиво во мне уже вовсю плескалось, я это понимал и все равно продолжал пить. Ветер бил в спину и почти сдувал нас.

В ожидании Нэнси мы с Джейком некоторое время рубились в китайский бильярд. Потом Гэри и я прошлись по пляжу, вполне романтично держась за руки и любуясь звездами, а затем предсказуемо начали беситься. Гэри схватила меня и потащила в воду. Я потерял равновесие, шлепнулся, встал; в кроссовках захлюпало, штанины вымокли и затвердели от налипшего песка. Гэри отделались легким испугом: ее сандалиям вода была нипочем, штанины джинсов она предусмотрительно подвернула — и поэтому сейчас едва не падала от хохота, целая и невредимая. Позже я согрелся парочкой хот-догов с беконом, истекающих расплавленным сыром.

В десять тридцать все бары оказались настолько переполнены, что толпы народа выплеснулись на тротуар. Дорога в гавань была забита под завязку; автомобили шли бампер к бамперу; ночь оглашали счастливые восклицания и сигналы клаксонов. Однако почти все другие заведения, кроме баров, расположенные вокруг пристани, или уже были закрыты, или закрывались. Большой батут и пиратская шхуна окутались темнотой час назад.

К тому времени я едва держался на ногах от выпитого пива и от всего съеденного на ярмарке. Подступила тошнота. Похоже, к тому моменту, когда у нас с Гэри дойдет до постели, я буду мало на что способен.

Киоск с пончиками располагался у самого начала пирса. Когда мы туда дошли, электрическая вывеска над окошком выдачи уже не горела. Нэнси салфеткой сметала с шершавой стойки корицу и сахарный песок; она пожелала хорошего вечера второй девушке, которая с ней работала, и вышла через боковую дверь — прямо в объятия Джейка. Они долго и страстно целовались; Нэнси стояла на цыпочках, прижимая локтем нашумевшую тогда книгу «Кони, кони».

— Возьмем на дорожку еще пива? — спросил у меня Джейк через ее плечо.

От одной мысли живот у меня скрутило, но я, конечно, кивнул:

— Само собой.

— Я куплю, — сказала Нэнси и свернула к краю тротуара.

Она едва не подпрыгивала от счастья: восемнадцатилетняя влюбленная девушка рядом со своим парнем. Теплый ветер играл ее вьющимися волосами, закидывал их вперед, на лицо, словно водоросли.

Мы ждали просвета в транспорте — и тут все пошло не так.

Нэнси хлопнула себя по бедру — несвойственный ей жест, но сейчас она была в приподнятом настроении — и полезла в карман за наличными. Нахмурилась. Посмотрела в другом кармане. Снова проверила первый.

— Ч-черт, — пробормотала она. — Должно быть, оставила деньги в киоске.

Нэнси потащила нас обратно на работу. Ее напарница уже выключила везде свет и заперла дверь. Нэнси влезла внутрь и дернула за шнурок. Флуоресцентная лампа замигала и зажужжала, как оса. Нэнси поискала под стойкой, снова проверила карманы, заглянула даже под обложку своей книги — не использовала ли она банкноту как закладку. Я видел, как она смотрела в книге. Я уверен.

— Что за чушь? — спросила сама у себя Нэнси. — У меня была пятидесятидолларовая банкнота. Пятьдесят долларов! Новехонькие, даже не помятые. Ох ты ж боже мой, что же я с ними сотворила? — Она в самом деле так сказала — как девочка-вундеркинд из романа для молодежи.

Тут у меня перед глазами вспышкой мелькнула картина: оператор карусели помогает Нэнси забраться на лошадку, приобнимает за талию, и его слюнявые губы расплываются в улыбке. А потом еще одна, когда мы пронеслись мимо него на карусели. Он больше не улыбался — и что-то заталкивал в карман штанов.

У меня вырвалось:

— Ой!

— Что? — переспросил Джейк.

Я посмотрел на его узкое красивое лицо, четкую линию подбородка и выразительные глаза — и на меня нахлынуло внезапное ощущение приближающейся катастрофы. Я помотал головой, не желая говорить.

— Давай рожай уже, — сказал Джейк.

Я понимал, что говорить не следует, но не мог сопротивляться внутреннему злому порыву. Это как поджечь запал и, зажмурившись, ожидать, когда рванет. Да и было нечто возбуждающее в том, чтобы взбесить одного из близнецов Реншоу — в общем-то, по той же причине. Именно поэтому я раньше пошел с Гэри прыгать на батуте. И поэтому же решился сейчас рассказать Джейку.

— Оператор на карусели. Он вроде бы что-то заталкивал в карман штанов после того, как подсадил Нэн.

А больше ничего и не потребовалось.

— Пидор, — процедил Джейк и круто развернулся.

— Джейк, не надо, — попросила Нэнси.

Она схватила его за руку; он рывком освободился и зашагал по темной пристани.

— Джейк! — снова позвала Нэн, однако он даже не обернулся.

Я побежал за ним.

— Джейк, но я же ничего не видел наверняка. — Я нервничал, и в животе забурлило. — Может, он через карман просто собственные яйца поправлял.

— Этот пидор, — повторил Джейк. — Всю ее облапал.

Свет на «Дикой охоте» уже не горел; фигуры застыли в полупрыжке. Вход на трап перегораживал толстый шнур из красного бархата; на шнуре висела табличка: «Тс-с! Лошадки спят! Не будите!»

Часть пространства в центре карусели была отгорожена блестящими панелями. Из-под них выбивался свет, слышалась музыка, и что-то тихо напевал голос. Я узнал мелодию и исполнителя: Пэт Бун, «Я почти утратил разум». В самом сердце «Дикой охоты» кто-то был.

— Эй! — сказал Джейк. — Эй, там!

— Джейк! Да плюнь! — взмолилась Нэнси.

Она боялась того, что может сотворить Джейк Реншоу.

— Да я просто обронила нечаянно, а ветер унес!

Никто из нас этому не поверил.

Гэри первой подлезла под бархатный шнур. Мне ничего не оставалось, как направиться следом, хотя я тоже чувствовал Страх. Страх и, говоря по совести, возбуждение и подъем. Я не знал, к чему приведет эта история, но знал близнецов. А еще не сомневался, что они получат полтинник Нэнси обратно или поквитаются, — или и то и другое вместе.

Мы пробирались сквозь вставших на дыбы лошадей. Мне не нравились их выплывающие из темноты лица, не нравилось, как они широко раскрывают пасти, словно намереваясь закричать, как их глаза слепо уставились на нас — в ужасе, ярости или безумии. Гэри добралась до зеркальной двери, из-под которой вытекал свет, — и занесла кулак.

— Эй, вы там...

Не успела она коснуться двери, как та провалилась внутрь, выставив на всеобщее обозрение маленькое моторное отделение.

Оно представляло собой восьмиугольный закуток со стенами из дешевой фанеры. Мотор, который отвечал за вращение карусели, был стар, чуть не полвека: тусклая стальная конструкция, слегка похожая формой на человеческое сердце, с черной резиновой трансмиссией. В дальнем конце помещения стояла убогая походная койка. Никаких фотографий Джуди Гарленд я не заметил, однако вся стена над койкой была увешана снимками с разворота «Плейбоя».

Оператор сидел у складного столика, в нелепо огромном кресле. У кресла были поеденные крысами изогнутые деревянные подлокотники и набитые конским волосом подушки. Старик скорчился, опершись на одну руку, как на подушку, и не отреагировал, когда мы вошли. Из стоящего на краю стола маленького транзистора жалостливо заливался Пэт Бун.

Я взглянул на лицо оператора и вздрогнул. Веки его были зажмурены не полностью, и из-под них поблескивали неестественного вида белки. По мясистым губам текла слюна. Рядом валялся термос. В комнате вовсю воняло моторным маслом и еще какой-то дрянью, которую я не мог определить.

Гэри потрясла его за плечо.

— Эй, чувак, моя подруга хочет получить назад свои деньги.

Голова старикашки мотнулась, однако он по-прежнему не подавал признаков жизни. Джейк тоже втиснулся в каморку за нашими спинами, а Нэнси стояла снаружи среди лошадок.

Гэри взяла термос, понюхала и швырнула на пол. Там было красное вино, и от него разило уксусом.

— Надрался, — определила она. — Вот и вырубило.

— Ребята, — проговорил я, — а он... а он точно дышит?

На мой вопрос не обратили внимания. Джейк протиснулся мимо Гэри и начал копаться в карманах лежащего. Затем резко выдернул руку, словно уколовшись об иглу, и отпрыгнул. В тот момент я наконец опознал тот, второй запах.

— Обоссался, — сказал Джейк. — Бляха-муха, да он весь в ссанине. Боже правый, я весь об него изгваздался.

Гэри засмеялась. Я нет. Меня не отпускала мысль, что этот человек мертв. Разве не такое происходит с организмом, когда сердце останавливается? Сердце останавливается, и ты теряешь контроль над мочевым пузырем.

Джейк скривился и снова полез в карманы старика. Вытащил потертый кожаный бумажник и нож с пожелтевшей костяной рукояткой. На кости были вырезаны три лошади.

Нэнси не вытерпела и тоже зашла в каморку.

Она потянула Джейка за запястье.

— Джейк, не надо.

— С какой стати? Я не могу забрать то, что он украл?

Джейк раскрыл бумажник и достал две мятые двадцатки, — все, что там было. И швырнул бумажник на пол.

— У меня был полтинник, — сказала Нэнси, — новенький.

— Да твой полтинник сейчас в кассе винного магазина. Такая бутылка как раз и стоит десять баксов. И вообще, о чем тут спорить? Пол видел, как он прикарманил деньги.

Строго говоря, я не видел. И теперь уже сомневался, что было что-то еще, кроме старика со слабым мочевым пузырем, который поправлял через карман яйца. Однако я этого не сказал, не хотел устраивать перепалку. Хотел только убедиться, что старый пьянчуга жив, — убедиться и уйти побыстрее, пока он не зашевелился или пока к карусели не подошел кто-нибудь еще. Греховный восторг, что я испытывал от этого приключения, испарился, едва я почувствовал исходящий от старика запах и увидел его серое лицо.

— Он дышит? — снова спросил я, и снова мне никто не ответил.

Нэнси велела:

— Положи назад. У тебя будут проблемы.

— Ты сдашь меня копам, чувак? — спросил Джейк у оператора.

Тот ничего не ответил.

— Проблемы? Не думаю.

Джейк развернулся, ухватил Гэри за руку и подтолкнул к двери.

— Надо повернуть его на бок, — проговорила Нэнси дрожащим от напряжения голосом. — Пьяного может вырвать, и тогда он захлебнется.

— Не наша проблема, — возразил Джейк.

Гэри произнесла:

— Нэн, клянусь, он так надирался уже сто раз. Если он до сих пор не сдох, надо полагать, и сегодня не сдохнет.

— Пол! — закричала Нэнси почти в истерике. — Пожалуйста!

У меня скрутило внутренности, во рту стало горько, словно я выпил целый литр кофе. Больше всего на свете я хотел уйти; не могу объяснить, почему вместо этого взял запястье оператора и принялся нащупывать пульс.

— Да он жив, говорю тебе! — настаивал Джейк и все же продолжал ждать.

Пульс был: слабый, неровный, но вполне слышный. Вблизи от тела воняло, и не только мочой и перегаром. От него исходил въевшийся запах свернувшейся, протухшей крови.

— Пол, — позвала Нэнси. — Положи его на кровать. На бок.

— Не тронь, — отрезал Джейк.

Я и не хотел. Только как я буду жить, если в воскресной газете увижу некролог? А еще мы забрали у него сорок баксов. Я подсунул одну ладонь старику под колени, вторую под спину и поднял из кресла.

Шатаясь, прошел к койке и сгрузил пьяного на матрас. В промежности его мягких зеленых брюк просочилось темное пятно, и от запаха меня чуть не вывернуло. Я перекатил старика на бок, подложил под голову подушку — как мог. По крайней мере, он не захлебнется рвотой. Оператор захрапел, но так и не очнулся. Я обошел комнату и дернул свисающий с потолка шнур — выключить свет. По радио гадалка предсказывала теперь Пэту Буну судьбу. Невеселую, надо заметить.

Я думал, на этом все, однако на выходе обнаружил, что Гэри устроила свою собственную месть. Она стащила у оператора перочинный нож и выводила на лошадке Джуди Гарленд: «Иди на хер». Не высокий стиль, конечно, но вполне внятно.

Когда мы спускались, Джейк попытался всунуть те сорок баксов в руку Нэнси, но та не взяла. Слишком разозлилась. Он запихнул банкноты ей в карман, а она вытащила и швырнула на пирс. Джейку пришлось гнаться за ними, пока ветер не унес их далеко.

Дорога с пирса была уже почти пустая, хотя бары вовсю работали. Джейк сказал Нэнси, что идет за автомобилем, и попросил, «если она не против, купить, пожалуйста, пива»: ведь, понятное дело, секс ему сегодня не светит, так что нужно больше спиртного, залить печаль.

На сей раз Нэнси взяла деньги. Она старалась не улыбаться, но не выходило. Даже я видел, насколько очаровательным может быть Джейк, если захочет.

Мы выехали, направляясь в летний домик моих родителей на берегу водоема. Я расположился на пассажирском сиденье «Корвета», с Гэри на коленях. Нэнси втиснулась между моим бедром и дверью. Все трое моих друзей держали в руках выпивку, даже Джейк: он вел машину, угнездив бутылку между ног. Не пил только я. Я все еще ощущал стариковскую вонь на своих руках — запах разложения, тяжкой болезни. Меня мутило, и было сейчас не до выпивки, и когда Гэри открыла окно и вышвырнула в темноту свою бутылку, я обрадовался свежему воздуху. Я слышал, как пустая бутылка ударилась о землю и мелодично звякнула.

Мы были беззаботны, безответственны; в нашу защиту могу сказать лишь, что мы этого не понимали. Представляете ли вы то время? В тысяча девятьсот девяносто четвертом году движение «Матери против пьяного вождения» только набирало силу, и я ни разу не слышал, чтобы кого-то оштрафовали за мусор. Мы не пристегивались — нам даже в голову не приходило.

Я не уверен, что точно описал Джейка и Гэри Реншоу. Да, они могли быть опасны для других, однако слова «порочный» или «безнравственный» к ним не подходили. Возможно, внутренние понятия о морали у них были даже жестче, чем у большинства, — и побуждали их к немедленному действию, если что-то, по их мнению, этим понятиям противоречило. Когда в окружающем мире возникал перекос, они чувствовали, что обязаны вмешаться и вернуть все на свои места, — даже если для этого требовалось изуродовать дряхлую карусельную лошадку или ограбить пьяного. И еще — их совершенно не беспокоили последствия лично для них.

Не были они эгоистичными и ограниченными тоже не были. В таком случае ни я, ни Нэнси не стали бы с ними встречаться. Джейк умел метать ножи и ходить по канату. Никто никогда его этому не учил. Он просто умел. В выпускном классе он участвовал в отборочном конкурсе на роль в постановке по Шекспиру, хотя прежде вообще не проявлял интереса к драмстудии. Мистер Кьюз доверил именно ему роль Пака из «Сна в летнюю ночь» и, черт возьми, не прогадал! Джейк произносил свой текст без запинки, словно всю жизнь разговаривал пятистопным ямбом.

А Гэри умела имитировать голоса. Она подражала принцессе Диане и говорила с интонациями Велмы Динкли из мультика про Скуби-Ду. А еще копировала великолепного Стивена Тайлера из «Аэросмит»: выговаривала фразы его голосом, повторяла хиты; исполняла с выражением But think twice That’s my only advice, танцевала совсем как он, безумно вращая волосами из стороны в сторону и размахивая руками.

Я считал, что у нее хватит красоты и таланта пойти в актрисы. Вот я закончу колледж, и мы вместе поедем в Нью-Йорк. Я стану писать пьесы, а Гэри — играть в них главные роли. Когда я ей это сказал, она отшутилась и бросила на меня взгляд, который я не понял. Тогда не понял. В тот момент подобное чувство было мне не знакомо. В то время на меня еще так не смотрели. Сейчас я понимаю, что это была жалость.

Луна пока не взошла, и чем дальше мы отъезжали на север, тем гуще становился мрак вокруг машины. Мы ехали по двухполосному шоссе среди болот и сосен. Фонари попадались нечасто, хорошо, если по паре на километр. А потом снова темнота. Ветер все усиливался; вскоре задуло так, что пригибало траву на болоте, а автомобиль потряхивало.

Мы почти подъехали к последнему участку пути — трехкилометровому куску грунтовки, когда «Корвет» вильнул, и Джейк врубил по тормозам. Торможение получилось жестким, шины завизжали. Зад автомобиля занесло.

— Что за хрень? — заорал Джейк.

Нэнси ударилась лицом о переднюю панель и выронила книгу «Кони, кони». Гэри тоже мотнуло вперед, однако она сумела как-то сгруппироваться и приложилась плечом.

На нас смотрел пес, огромный. В свете фар сверкали зеленые глаза. Через мгновенье он выскочил с дороги и скрылся среди деревьев. Если, конечно, это был пес, а не медведь. По размерам зверь больше напоминал медведя, а не собаку. Еще несколько секунд мы слышали, как он ломится через кустарник. А потом все стихло.

— Боже правый, — выговорил Джейк. — Да я чуть не обоссался. Чуть все пиво не вернул...

— Заткнись, — велела Гэри. — Нэнси, солнышко, ты как?

Нэнси откинулась, задрала подбородок повыше и зажала ладошкой нос.

— Я дос разбила.

Гэри выгнулась назад и протянула руку за сиденье.

— Сейчас. Там есть тряпки.

Она повозилась и снова устроилась у меня на коленях, сжимая в руке замызганную футболку с надписью «Пинк Флойд».

Я хотел достать оброненную Нэнси книгу. Потянулся за ней, потом помедлил — и взгляд зацепился за что-то на ковре. Я это поднял.

Гэри протянула Нэнси футболку.

— Вот, на.

— Эй, я ее ношу, — сказал Джейк.

— Идиот, у твоей девушки лицо всмятку.

— Аргумент. Нэн, ты как?

Нэнси скатала футболку в комок и прижала ее к своему тонкому изящному носу. Другой рукой показала большой палец.

Я пробормотал:

— Твоя книга... ну... она упала на пол...

Я протянул ей томик — а еще шуршащую новехонькую банкноту в пятьдесят долларов.

Ее глаза, наполовину заслоненные комком из окровавленной футболки, в ужасе распахнулись.

— Ох, нет! Нет! Я же смотрела! Я искала, их там де было!

— Я знаю. Я видел, что ты искала. Ты никак не могла пропустить.

В глазах у Нэнси появились слезы.

— Солнце, — произнесла Гэри. — Мы все думали, что он спер этот полтинник. Просто ошиблись.

— Мы все объясним полицейским, — предложил я. — Если они начнут расспрашивать, пересекались ли мы на пирсе с алкашом. Я уверен, они проявят понимание.

Гэри ответила мне яростным взглядом, Нэн заплакала, и я немедленно пожалел, что вообще открыл рот. Взволнованно покосился на Джейка — ждал, что тот рассвирепеет, — однако Джейк словно не заметил случившегося. Он отвернулся к окну и смотрел туда, в ночь.

— Кто-нибудь мне скажет, что за хрень выскочила нам под колеса? — спросил он.

Я с готовностью сменил тему.

— Собака?

Гэри покачала головой.

— Я не разглядела — пыталась не вмазаться мордой в панель.

— Я никогда не видел такого пса, — произнес Джейк. — Зверюга с пол-автомобиля.

— Может, все-таки бурый медведь?

— А может, сдежный человек? — убито спросила Нэнси.

Мы все на секунду замолкли, переваривая случившееся, а потом взорвались смехом. Лох-несское чудовище и все исследователи летающих тарелок могут повеситься от зависти. Сдежный человек, какая прелесть.

Два светоотражающих диска отмечали поворот на узкую грунтовку; она вела к летнему домику моих родителей, который стоял на водоеме, получившем название Магги-Понд. Джейк свернул и снова опустил стекло, позволяя теплому соленому воздуху обдувать лоб.

Покрытие было в ухабах и рытвинах, некоторые глубиной чуть не в полколеса, и Джейку пришлось сбавить скорость до десяти миль в час. Под днищем автомобиля шуршала трава и постукивали камни.

Мы проехали метров семьсот, когда увидели поперек дороги огромный дубовый сук. Джейк зашипел сквозь зубы, чертыхнулся и затормозил.

— Я уберу, — сказала Нэнси.

— Сиди, еще чего, — велел Джейк, но она уже распахнула пассажирскую дверцу.

Нэнси кинула на пол автомобиля окровавленную футболку с «Пинк Флойдом», шагнула наружу и захлопнула за собой дверь.

— Мне дужно размять доги.

Мы смотрели, как она заходит в круг фар: изящная хрупкая малышка в розовых кроссовках. Она склонилась над отломанным от дерева суком — виднелся свежий надлом — и потянула.

Джейк пробурчал:

— Ей одной тяжело.

— Она справится, — отозвалась Гэри.

— Помоги ей, Пол, — попросил Джейк. — В возмещение истории с полтинником. Следующий раз не будешь таким засранцем.

— Ох, блин, да я не думал, что... я вовсе не хотел...

От стыда я вжал голову в плечи.

Нэнси переступала спиной вперед: ей удалось оттащить в сторону один край здоровенной ветки. Она обошла, чтобы потянуть с другого края; возможно, хотела попробовать откатить ее на обочину.

Джейк в сердцах бросил:

— Вот что тебе стоило запихнуть этот чертов полтинник под сиденье? Нэн же сегодня не успокоится! Так и будет плакать. А кому все это счастье разгребать? Мне...

— Что это там? — спросила вдруг Гэри.

— ...не тебе! — продолжил Джейк, словно не слыша Гэри. — Пол Вайтстоун в своем прекрасном репертуаре. Берем отличный вечер, и оп-ля, абракадабра!..

— Вы слышите? — снова спросила Гэри.

Я не услышал. Сперва я почувствовал. Машину тряхнуло. Похоже на звук приближающейся бури, когда ливень колотит по земле. Или на приближающийся грузовой состав.

Первая лошадь пронеслась, стуча копытами, слева от нас; так близко, что боком задела зеркальце со стороны водителя. Нэнси подняла голову, бросила сук, и мне показалось, она хочет отпрыгнуть с дороги. У нее была всего лишь пара секунд, и далеко убежать она не успела. Лошадь ее сшибла; мелькнули копыта, и Нэнси покатилась под них. Она упала на дорогу лицом вниз, и следующая лошадь проскакала прямо по ней. Я слышал, как хрустнул позвоночник. А может, треснул тот большой сук, не знаю.

Мимо промчалась третья лошадь, потом четвертая. Первые три продолжали бежать, они миновали освещенную фарами часть дороги и унеслись во тьму. Четвертая замедлила бег рядом с телом. Нэнси наполовину протащило, наполовину вышвырнуло на десяток метров от автомобиля, прямо к дальнему краю освещенного фарами круга. Высокая белая лошадь опустила голову и, кажется, пожевала волосы Нэнси — окровавленные, спутанные, развеваемые ночным ветерком.

Джейк завизжал. Я думаю, он пытался выкрикнуть имя Нэнси, но губы его не слушались. Гэри тоже кричала, громко. А я нет. Я не мог сделать и вдоха. Будто по мне тоже пробежала лошадь, выдавив из груди весь, абсолютно весь воздух.

У вставшей над Нэнси лошади была изуродована морда; с одной стороны кожа выглядела розовой, едва зажившей, как в результате давнего ожога. На обоих глазах — бельма, но тот, на обожженной стороне, болезненно вспучился. Язык, скользнувший из пасти и прошедшийся по лицу девушки, вообще не походил на язык лошади. Тонкий, черный — змеиный.

Рука Джейка слепо нащупала ручку двери. Он не отрываясь смотрел на Нэнси — и потому не заметил еще одну лошадь, которая стояла прямо рядом с машиной. Никто из нас не заметил. Джейк распахнул дверь, поставил ногу на землю... и я успел только выкрикнуть его имя.

Незамеченная лошадь нагнула мощную шею, сжала крупными зубами плечо Джейка и дернула мордой. Джейка выкинуло из машины и грянуло о ствол стоящей рядом с дорогой красной сосны. Удар получился такой, словно им выстрелили из пушки. Удар... а потом Джейк упал куда-то в заросли кустов.

Гэри торопливо сползла с моих коленей на водительское место. Она тянула к двери руку, словно собираясь выйти следом за Джейком. Я схватил ее за плечо и рванул к себе. В тот же момент из-за машины выскочила большая лошадь, сделала неуклюжий скачок, развернулась — и со всей силы обрушилась крупом на дверь.

В свете фар я увидел, как Джейк с трудом выбрался из кустов и тяжело ковыляет к автомобилю. Мне показалось, у него сломана спина, хотя поклясться я не могу. Он едва двигался, почти не отрывая ног от земли. Мы встретились взглядами. Как тяжко об этом вспоминать. Я никогда не видел столько ужаса в чьих-то глазах, столько дикой, животной паники.

Белый жеребец проскакал к Джейку крупной рысью, высоко поднимая колени — как на параде. Поравнялся с ним, посмотрел сверху вниз — изучающе, даже с каким-то ленивым любопытством. И ударил копытом — прямо между лопаток. Джейка бросило на грунт. Он старался встать, и жеребец нанес удар в голову. Удар раздробил кости черепа, проломил нос, надбровье, скулу, поставив красный отпечаток прямо в центр красивого лица. Даже боевой конь не мог бы расправиться с врагом страшнее. Жеребец наклонил голову, ухватил едва живое тело Джейка за пиджак, стащил с дорожного полотна и без видимого напряжения зашвырнул в кусты, точно набитое соломой пугало.

Гэри не понимала, что делать: она застыла перед рулем, замерла — на лице ужас, глаза широко распахнуты. Стекло со стороны водителя все еще было опущено, и когда черный пес ударил в бок «Корвета», лохматая голова просунулась прямо в салон. А за ней и две передние лапы. Пес вцепился зубами в левое плечо Гэри, разорвал рубашку от ворота до рукава, терзая упругую загорелую плоть под тканью. Из его пасти воняло.

Гэри пронзительно закричала. Ее рука нащупала рычаг коробки передач и привела «Корвет» в движение.

Убившая Джейка тварь оказалась прямо перед нами, и Гэри на хорошей скорости впечатала в нее машину, подрезала ноги, ударила в круп. Здоровенная дрянь, она весила, должно быть, полтонны, и капот смялся. Меня бросило на панель управления. Жеребца отшвырнуло вбок, он покатился, только ноги месили ночной воздух, потом встал — и двинул копытом в лобовое стекло. Гэри получила удар в грудь; ее откинуло на спинку сиденья. Ударопрочное стекло взорвалось мелкими острыми брызгами, засыпавшими весь салон изнутри.

Гэри включила задний ход и резко подала машину назад. Белый жеребец скатился с капота и тяжело упал на дорожное полотно. Быстро взгромоздился на передние ноги: задние, разбитые, беспомощно волоклись следом. Гэри выжала газ и бросила машину вперед.

Жеребцу в последний момент удалось отклониться: мы проехали так близко, что его хвост мазнул по стеклу. Я понял, что сейчас Гэри поравняется с местом, где лежит Нэнси, и переедет ее. Тело Нэн мелькнуло перед носом корвета всего на миг, а потом машину тряхнуло, и из-под капота полез черный жирный дым...

На один кошмарный миг с нами поравнялся черный пес, вывалив красный большой язык из пасти. А затем мы оставили его позади.

Я отчаянно завопил:

— Гэри! Подними стекло!

— Не могу!

Ее голос звенел от напряжения. Плечо распахано когтями — глубоко, до мышцы, футболка спереди намокла от крови. Она вела машину одной рукой.

Я потянулся через Гэри и повернул защелку окна, поднимая стекло. Колесо попало в выбоину, нас жестко подбросило, и моя макушка заехала ей в челюсть. Из глаз посыпались искры.

— Тормози! — заорал я. — Иначе слетим в кювет!

— Нельзя! Сзади!

Я обернулся и посмотрел через заднее стекло. Они гнались за нами, копыта поднимали легкое облачко белого мела: пять бледных конских силуэтов, больше всего похожих на призраки.

Гэри закрыла глаза и обвисла на сиденье, низко свесив голову. Мы почти съехали на обочину, когда что-то в автомобиле рвануло, и машина пошла по дуге. Я потянулся к рулю и намертво схватил его, — машина все равно не слушалась. Я закричал. Мой крик на минуту привел Гэри в чувство, вытащил из плена дурмана и боли. Она вывернула руль. «Корвет» вильнул так резко, что из-под задних колес со свистом полетела галька. Гэри дышала неровно, со свистом.

— Что-то не так? — тупо спросил я, словно все было так, словно это не Гэри сейчас увидела брата и лучшую подругу раздавленными насмерть, словно рядом с нами не происходило нечто невозможное, словно не было ни звериного рыка, ни ударов копыт.

— Не могу дышать, — прошептала Гэри, и я вспомнил копыто, пробившее лобовое стекло и ударившее ее в грудь. Очень похоже на сломанные ребра.

— Сейчас уже скоро дом. Мы вызовем помощь.

— Не могу дышать, — повторила Гэри. — Они сорвались с карусели. Они погнались за нами из-за того, что мы сотворили, да? Вот почему они убили Джейка. Вот почему они убили Нэнси.

От ее слов я пришел в ужас. Я знал, что это правда, знал с того момента, как увидел лошадь с обожженной мордой. В голове опять закружилась юла, стало пусто и легко. Я будто снова несся на карусели, вольный и пьяный, — слишком быстро, и вращение придавливало меня слишком сильно. Сейчас я был опасно близок к тому, чтобы вылететь с огромного вращающегося колеса мира.

— Мы почти добрались.

— Пол, — позвала Гэри, и впервые за все время нашего знакомства я увидел, что она едва сдерживает слезы. — У меня в груди что-то сломалось. Все всмятку.

— Поворот! — закричал я.

Передняя левая фара была разбита вдребезги, и несмотря на то, что я ездил этой дорогой тысячу раз, мы едва не пропустили съезд к дому. Гэри налегла на руль, и «Корвет» свернул. В облаке собственного дыма автомобиль покатился по крутому длинному склону и, шурша гравием, встал на площадке перед домом.

Это был двухэтажный белый коттедж с зелеными ставнями и широким затененным крыльцом. К двери под навесом вела одна-единственная ступенька. Мы находились всего в двух метрах от безопасного убежища, крыльцо и вход в дом — совсем рядом. Внутри они до нас не доберутся. Я был совершенно в этом уверен.

Однако едва мы встали, лошади окружили автомобиль. Они мели хвостами и толкали крупами «Корвет». Их копыта вздымали пыль, а пыль загораживала крыльцо.

Теперь, когда мы остановились, я хорошо слышал, с каким присвистом и хрипом дышит Гэри. Она уперлась лбом в колесо руля и прижала руку к грудине.

— Что нам делать? — выдохнул я.

Одна тварь ударила автомобиль так сильно, что он заходил на подвеске вверх и вниз.

— Это потому, что мы украли его деньги? — пробормотала Гэри и с трудом втянула воздух. — Или потому, что я вырезала ту надпись?

— Забудь об этом! Лучше давай думать, как пробраться мимо них и попасть в дом.

Она продолжала рассуждать, словно не слыша:

— Или это потому, что нас надо убить? С нами что-то не так, Пол? Ох. Ох, как больно.

— Может, развернуться и попытаться выехать обратно на шоссе? — Хотя я уже сомневался, что машина на такое способна.

Двинется ли «Корвет» с места? Перед выглядел так, словно он на большой скорости влетел в дерево. Капот разбился всмятку; под ним что-то непрерывно шипело.

— У меня другая идея. — Гэри посмотрела на меня из-под спутанных волос. В ярких глазах светились раскаяние и тоска. — Давай я выскочу из машины и побегу к озеру? Они бросятся за мной, а ты сумеешь попасть в дом.

— Что?! Гэри, нет! Дом — вот он, прямо здесь, рядом. Никому больше не надо умирать. Двое уже погибли. Дом прямо здесь, понимаешь? Насмотрелась чертовых триллеров. Не нужно никого никуда уводить.

— Может быть, ты им и не нужен, Пол.

Ее грудь вздымалась медленно и надсадно, намокшая кровью футболка прилипла к коже.

— Ты ведь ничего не сделал. Это мы сделали. Может быть, тебя они отпустят.

— А что сделала Нэнси? — выкрикнул я.

— Она выпила пиво, — сказала Гэри так, словно это было очевидно. — Мы забрали деньги, Нэнси их потратила, и мы все взяли то пиво — кроме тебя. Джейк украл. Я вырезала ту надпись. А что сделал ты? Ты перенес старикашку на кровать и повернул на бок, чтобы он не захлебнулся.

— У тебя в голове мутится от потери крови. Джейка и Нэн растоптали, и у тебя теперь шок. Они лошади. Они не могут хотеть отмщения.

— Разумеется, они хотят отомстить, — возразила Гэри. — Но, возможно, не тебе. Просто послушай. Не хочу с тобой спорить. Мы обязаны это сделать. Я выскочу из машины и побегу налево — при первой же возможности. К деревьям и озеру. Может быть, заманю их в воду. Лошади умеют плавать, но не думаю, что они догонят меня вплавь, а я даже с такими ранами смогу оттуда выбраться. Я выплыву. Я выскочу, а ты подожди, пока они бросятся за мной вдогонку, затем беги внутрь и зови на помощь любого копа из полиции штата.

— Нет, — произнес я. — Нет.

— Кроме того, — продолжила Гэри, и уголок ее рта приподнялся в кривой улыбке, — я могу оставить автограф еще какому-нибудь ублюдку.

Она разжала левую руку и показала нож того старика-оператора. Нож лежал на раскрытой ладони, и я видел резьбу: разбегающихся в панике лошадей.

— Нет, — повторил я.

Других слов сейчас не было. Слова меня покинули.

Я потянулся за ножом, но Гэри сжала пальцы. Я успел только положить свою руку поверх ее.

— Я всегда считала, что вся эта затея с поездкой в Нью-Йорк — полная фигня. Насчет того, что я стану актрисой, а ты писателем. Фигня полная. Я всегда думала, что это невозможно. Но если я останусь в живых, все-таки стоит попробовать.

Ее рука выскользнула из моей. До сих пор не понимаю, почему ее отпустил.

Навстречу корвету несся белый жеребец; он свирепо смотрел на нас глазами цвета дыма. Змеиный язык скользнул по его черным сморщенным деснам. Прыжок, удар. Автомобиль качнуло. Прыжок. Задние копыта целились в лобовое стекло.

Гэри произнесла почти нежно:

— Прощай.

Она выскочила из автомобиля быстрее, чем я успел повернуть голову.

Гэри удалялась от крыльца: мимо багажника автомобиля, к углу здания и к соснам. Между черными силуэтами древесных стволов я увидел озеро, слабо светящееся в темноте ночи. До среза воды было недалеко. Десятка два метров.

Лошадь передо мной повернула голову, наблюдая за Гэри, потом понеслась следом за ней. К ней присоединились еще две, но Гэри мчалась быстро.

Она уже почти поравнялась с краем леса, когда из-за невысокой живой изгороди выскочил кот. Огромный, как кугуар. Лапа размером с бейсбольную перчатку ударила Гэри, и ее крутануло на месте. Кот прыгнул сверху с глухим мявом, который почти сразу перешел в резкий визг. Мне хочется верить, что Гэри пронзила его ножом. Мне хочется верить: Гэри показала, что и у нее есть когти.

Я побежал. Не помню, как выскочил из машины. Как-то сразу оказался снаружи, и ноги несли меня мимо разрушенного носа «Корвета». Я толкнул решетку ворот, рывком распахнул ее и добрался до двери дома. Конечно, она была заперта. На ржавом гвоздике справа висел ключ. Я потянулся за ним, схватил, уронил, снова поднял. Снова и снова пытался затолкать его в замочную скважину. Мне до сих пор часто снится: вот я трясущейся рукой заталкиваю ключ в замок, спешу изо всех сил, — и тут что-то кошмарное выносится из темноты: лошадь, волк или Гэри — нижняя часть ее лица разодрана; гортань изорвана в клочья. Эй, малыш, скажи-ка правду. Ты и вправду считаешь, что я достаточно красива для киносъемок?

По правде, я, наверное, сражался с замком меньше десяти секунд. Когда дверь открылась, я рванул внутрь так быстро, что ударился о косяк и больно ушибся. Упал на пол — воздух выбило из легких. Я стучал ладонью по половицам, я кричал, я рыдал. Я пнул захлопнувшуюся за моей спиной дверь, а потом свернулся в клубок и завыл. Меня трясло так, словно мое тело только что вынырнуло из проруби.

Мне удалось взять себя в руки только через пару минут. Я встал. На дрожащих ногах прошел вперед, к двери, и через боковое окно выглянул наружу.

С подъездной дорожки смотрели пять лошадей. Они окружили изуродованные останки «Корвета». Они изучали дом глазами цвета болотного тумана. Дальше на дороге я заметил пса. Он бродил вперед и назад: не знающее устали мускулистое средоточие ярости. Кота я не видел — чувствовал. В какой-то миг я услышал его злые вопли, доносящиеся издалека.

Я смотрел на зверей, они уставились на меня. Одна из тварей стояла к дому боком. Жеребец... какой же огромный! По его боку ползли шрамы — застарелые, словно получил он их десяток лет, а не пару часов назад, — и все-таки они были отлично видны на его белой шкуре. В конской плоти ясно проступали вырезанные шрамами слова: «Иди на хер».

Они одновременно заржали, они все. Словно захохотали.

Я прокрался в кухню, к телефону. Гудка не было, как и связи. Линия не работала. Может, в этом виноваты те твари с «Дикой охоты», но я думаю, дело в ветре. Когда дует от пруда, линии электропередач и телефонные линии часто обрывает, поэтому-то в ту ночь я остался и без электричества, и без связи.

Я двигался от окна к окну. Лошади смотрели с дороги. Другие звери ломились в кусты, окружали дом. Я вопил и пытался их отогнать. Орал, что всех убью. Что мы не хотели, что никто из нас не хотел. Лишь последнее утверждение было правдой, как мне кажется сейчас. Никто из нас ничего не хотел.

Я рухнул на диван в гостиной, а когда проснулся — увидел ясное утро и синее небо. Каждая капелька росы сверкала под солнечными лучами, — а создания с «Дикой охоты» исчезли. Впрочем, я все равно не осмеливался выйти из дома. Думал, твари, возможно, спрятались.

Часы перевалили далеко за полдень, когда я наконец отважился дойти до дороги, сжимая в руке большой нож. Мимо, поднимая густую пыль, медленно проехала женщина на «Лендровере». Я бежал за ней, вопя и умоляя о помощи, но она лишь прибавила скорость. Могу ли я ее винить?

Через пятнадцать минут меня подобрала патрульная машина. Они ждали там, где грунтовая дорога выходит к государственному шоссе. Я провел три дня в Медицинском центре штата Мэн в Льюистоне — не потому, что страдал от серьезных ранений; меня оставили под наблюдением, и врачи говорили родителям о «серьезном параноидальном уходе от реальности».

На третий день при родителях и семейном поверенном, собравшихся у моей кровати, я признался копу по фамилии Фоллет, что мы все четверо приняли ЛСД перед самым катанием на карусели «Дикая охота». Где-то по дороге к загородному домику мы столкнулись с животным, вероятно лосем, и Гэри с Нэн, которые не пристегнулись, мгновенно погибли. Фоллет спросил, кто был за рулем, и поверенный ответил за меня, что Джейк. Я дрожащим голосом добавил, что не смог бы вести машину с механической коробкой передач — чистая правда.

Адвокат рассказал остальное... что Джейк сбросил тела в озеро и сбежал, вероятно, в Канаду, чтобы скрыться от суда и следствия и, вероятно, пожизненного заключения. Наш семейный поверенный добавил, что я тоже стал жертвой — жертвой наркотика, который принес Джейк. Все, что от меня требовалось, — кивать, соглашаться и подписать то, что меня попросили подписать. Полицейского такое вполне устраивало. Он отлично помнил Джейка — не забыл вечер в боулинге, когда Джейк вырубил его приятеля.

Полиция штата Мэн и егерская служба прочесали все дно Магги-Понд в поисках тел, однако ничего так и не обнаружили. В конце концов, водоем был проточным и имел выход в море.

Ни в какой Гарвард я, конечно, не поехал. Не мог выйти из дома. Каждый шаг за порог был для меня словно ходьба по канату на высоте десятого этажа.

Однажды вечером я выглянул из окна спальни и увидел, что с дороги за домом наблюдает лошадь. Она стояла под уличным фонарем, таращась на меня мутными глазами в бельмах; левая часть морды у нее была рябая, а кожа стянута от застарелых ожогов. Через секунду она опустила голову и медленно поцокала прочь.

Гэри думала, что я этим тварям не нужен. Конечно, это было не так. Ведь я же навел подозрения на оператора карусели. Из-за меня завелся Джейк.

Ночами я метался в кошмарах. Подскакивал каждый час, судорожно осматривался — и иногда их видел. Пара лошадей — одной ночью, кот — другой. Они не отводили от меня глаз. Они ждали.

Весной тысяча девятьсот девяносто пятого года меня госпитализировали на десять недель. Выписали психотропные препараты лития, и некоторое время лошади меня не беспокоили. Мне стало лучше. Многие месяцы я лечился у психотерапевта. Снова начал совершать прогулки за пределы дома: первый раз — от парадной двери до почтового ящика, а потом уже и по улице. В конце концов я мог без последствий уходить от дома на несколько кварталов — правда, только при свете дня. В сумерках я по-прежнему испытывал удушье.

Весной девяносто шестого года, с благословения родителей и разрешения моего психотерапевта, я улетел в Калифорнию и провел два месяца с тетушкой, заселившись в гостевую комнату ее дома. Тетушка работала кассиром в банке и была набожной, здравомыслящей и не особенно властной. Она принадлежала методистской церкви; полагаю, родители посчитали, что рядом с ней я буду в безопасности. Мама гордилась, что я решился на переезд. Отец, полагаю, просто испытывал облегчение от того, что меня удалось вышибить из дома и можно передохнуть от моих нервных приступов и паранойи.

Я получил работу в магазине поношенной одежды. Ходил на свидания. Чувствовал себя в безопасности и иногда даже испытывал покой и довольство. Почти нормальная жизнь. Я стал встречаться с женщиной старше себя, воспитательницей в детском садике, с ранней сединой и сухим мужским смехом. Однажды вечером мы сидели с ней за чаем и кофейным тортом; я потерял счет времени, и когда мы вышли, небо уже окрасилось закатным багрянцем. Пес был там. Он возник на границе парка; стоял и пялился на меня, из его открытой пасти стекала слюна. Моя подруга тоже увидела пса, сжала мою руку и спросила: «Что за чертовщина?» Я выдернул руку и нырнул обратно в кафе — с истошным криком «вызовите полицию!» и воплями, что сейчас умру.

Мне снова пришлось лечь в больницу. Три месяца в отделении, курс электрошоковой терапии. Кто-то прислал мне туда почтовую открытку с видом на пирс в Кейп-Магги и на «Дикую охоту». В письме отсутствовала записка, сама же открытка и была сообщением.

Никогда не думал, что эти создания будут преследовать меня по всей стране. Им потребовалось два месяца, чтобы меня выследить.

В самом начале нового века я поступил в Лондонский университет и перебрался в Великобританию изучать городское планирование. А после выпуска там и обосновался.

Я не написал ни единой пьесы, ни стихотворения. Мой литературный выхлоп ограничился несколькими статьями для технических журналов и был посвящен проблеме городских переносчиков заразы: голубей, крыс, енотов. Меня иногда шутливо называют «наш Живодер». Я специализируюсь на удалении малейших следов животного мира из упорядоченных, созданных из стекла и хрома мегаполисов.

Подобное прозвище не сказать чтобы вызывало романтический интерес окружающих; к тому же и мои личные монстры: панические атаки, глубокий страх темноты — держали меня практически в изоляции. Я никогда не женился. Не имел детей. У меня были приятели, да, но не друзья. Вся дружба образовывалась в пабах и там же и оставалась — и через несколько часов я убредал домой, в безопасную берлогу на четвертом этаже, за прочно запертую дверь, к своим книгам.

Тех лошадей я здесь не видел. Рациональная часть моего сознания утверждала: как бы велика ни была их сила, им не пересечь тысячи миль океана. Тут я в безопасности — от них.

А в прошлом году меня послали на конференцию по городскому планированию, как раз в Брайтон. Днем мне предстояло выступить с докладом по японскому хрущику и его опасности для паркового хозяйства городов. Пока такси не подвезло меня к крыльцу, я и не догадывался, что отель расположен прямо напротив того знаменитого пирса, с его большой каруселью и мелодиями шарманки: ветер разносил их по всему берегу. Я читал доклад с испариной на лбу и спазмами в животе, мечтая сразу после выступления укрыться в номере. Даже здесь, в отеле, слышалась та музыка, и ее тягучими вкрадчивыми переливами был заполнен весь огромный вестибюль. Я не мог вернуться в Лондон: на следующее утро мне предстояло участвовать в пленарном заседании, — но мог сбежать из отеля хотя бы на какое-то время.

Я шел по берегу, пока пирс не остался далеко позади.

Заказал бургер и пиво; потом еще пиво, в забегаловке на пляже, — успокоить нервы. Я завис там надолго, а когда наконец зашагал вдоль берега в отель, солнце уже касалось горизонта. Я оставлял на остывшем песке следы; соленый ветер теребил шарф и волосы. Я шагал, едва не переходя на бег.

Позволил себе замедлиться и перевести дыхание, только когда в поле зрения появился отель. Кололо в боку; в легких жгло и горело.

Что-то заворочалось в воде. Что-то большое.

Я лишь на миг заметил хвост — длинный, больше двух метров. Сверкающий черный шнур, толстый, как ствол дерева. Вот на поверхности показалась голова, золотая с прозеленью, похожая на эмалированный доспех; с глазами яркими и слепыми, точно монеты, — а затем существо снова ушло под воду. Я не видел его больше двадцати лет, но узнал морского змея из «Дикой охоты» с первого взгляда, в один миг.

Они никогда не оставят меня в покое.

Я вернулся в номер; в туалете меня вырвало бургером и пивом, а потом всю ночь знобило и заливало холодным потом. Я не спал. Не мог. Стоило закрыть глаза, как комната начинала вращаться, словно набирающая разбег карусель. Круг за кругом, а потом еще... круг за кругом... на брайтонском пирсе играет музыка, срываются в галоп золотые всадники, шарманка выдает бешеный фокстрот, визжат дети — а от смеха или от ужаса, я вам сказать не могу.

Теперь для меня это уже неважно.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг