Джо Хилл

Мамочки


1


Спускаясь вниз к завтраку, Джек слышит, как Блум негромко и взволнованно говорит с кем-то по проводному телефону. Не обращая внимания на мать, Джек накладывает себе овсянки. Натуральной, без сахара и консервантов: на ферме Маккортов всем известно, что консерванты в продуктах вызывают аутизм и гомосексуализм. Завтрак Джек уносит к себе в комнату, посмотреть там по телеку «Людей Икс». Эти мультики — сплошная либеральная пропаганда, для того и снимаются, чтобы промывать детям мозги, но отец Джека уехал в Уичито на оружейную выставку, а мать к промыванию детских мозгов относится спокойнее.

— Послушай, сынок, — говорит, появляясь из кухни, мать. — Хочешь навестить свою прапрапрабабушку?

— Бабулю?

— Знаешь, этим летом ей исполнится сто лет.

— Неправда!

— Правда-правда! Она родилась еще до того, как изобрели телевизор.

— Такого не может быть.

— До телевизора, и до автомобиля, а может, и еще до лошадей, — бодро сообщает Блум Маккорт. — У нас в семье говорят: мы все произошли от деревьев. А знаешь, как долго они живут? Сейчас растут деревья, которые были старыми, когда родился Джордж Вашингтон! Кстати, у нас в предках есть кто-то из его сподвижников. Не помню кто. Так что же, не веришь, что Бабуле уже сто лет?

— Не-а, не верю.

— Хочешь сам у нее спросить?

— А мы поедем к ней в гости?

Мать выходит в переднюю, открывает чулан под лестницей. Вытаскивает оттуда старый потрепанный чемодан. Ставит на пол у своих ног, поднимает острый, внимательный взгляд на сына.

— Я решила сделать тебе сюрприз. Мы ведь с тобой никуда еще не ездили вдвоем, только ты и я! В Кордии сядем на автобус и доедем до Джоплина, а оттуда на междугородном — прямо в Миннесоту.

— А папа?

— Твой отец в курсе. Неужели, ты думаешь, в этом доме что-то может случиться без его ведома? Давай-ка одевайся поскорее.

— А вещи собирать?

Она кивает на чемодан рядом с собой.

— Я уже собрала. Все готово. Надевай кроссовки, и пошли!

С маминой родней Джек никогда не встречался: ни с дедушкой Магнусом, ни с бабушкой, получившей от родителей имя Добродетель, ни с Бабулей, которая, как рассказывала ему мама, нянчила в детстве Эрнеста Хемингуэя. Все они пятидесятники и живут далеко отсюда, в северо-западной части Миннесоты, на берегу озера Верхнего.

Первое подозрение, что отец совсем не в курсе их планов, возникает у Джека, когда они выскальзывают из дома через заднюю дверь и идут пешком по бурому январскому полю. До того Джек был уверен, что на автобусную остановку в Кордии их подвезут. Коннор Маккорт и его жена Бет живут в одноэтажном трехкомнатном домике в конце дороги, в четверти мили от фермы. Живут бесплатно — так договорились они с отцом Джека. За жилье не платят, зато трудятся на ферме с утра до ночи, выполняют все, что от них потребуется, — от пахоты до мелкой домашней работы. Сейчас Коннор вместе с отцом Джека уехал на оружейную выставку, но его оранжевый «Роудраннер», сверкающий так, что больно глазам, как обычно, припаркован возле дома.

— А почему Бет нас не отвезет?

— У них с «Роудраннером» что-то... не знаю. Забарахлил.

— И мы даже не попрощаемся?

— Не стоит. Сегодня ведь суббота. Давай дадим старушке Бет отдохнуть. Вечно она встает ни свет ни заря, пусть хоть в выходной отоспится!

Быстрым шагом идут они к краю поля, к лесополосе. В одной руке мать тащит чемодан, другой сжимает холодные пальцы сына. Джек видит поодаль, среди деревьев, домик Коннора и Бет, и думает: а вдруг Бет сейчас выглянет в окно и заметит, как они, словно воры, бегут через поле с чемоданом?

Продравшись сквозь несколько ярдов жесткого, схваченного морозом кустарника, выходят на обочину шоссе. Мать ведет сына вдоль дороги на восток: под ногами у них хрустит гравий. С каждым шагом все дальше остается приземистая красная ферма отца — и мать вздыхает свободнее.

Разгорается утро. Под бесцветным, металлическим зимним небом мать и сын идут по обочине около получаса. По дороге мать рассказывает разные истории о своих родственниках, с которыми Джек познакомится на севере: все они ненормальные, а многие, похоже, опасные психи, но в мамином изложении их чудачества выглядят красочными и забавными. Одна ее кузина влюбилась в счетчик на парковке и попала в тюрьму за то, что пыталась его отломать и унести домой. Двоюродный дед придушил соседского пуделя, приняв его за русского шпиона. А прапрапрадед Джека любил выходить на Пасхальное шествие совершенно голым, в одной лишь набедренной повязке, в терновом венце и со стофунтовым деревянным крестом на плечах. В конце концов городские власти ему это запретили, сказав, что кровь на лице пугает детей. Джек и смеется, и не верит, и недоумевает. Похоже, у мамы не семья, а какой-то старинный цирк уродцев!

Отцовский «Форд»-пикап, по пятам за которым следует «Роудраннер» Коннора, он замечает раньше матери.

— Смотри, — говорит он, указывая на пикап, еще в полумиле от них. — Это папа! А я думал, он уехал на выставку!

Мать оглядывается через плечо на приближающиеся автомобили. Машинально, по инерции проходит еще несколько шагов, затем останавливается и ставит на землю чемодан.

Грузовичок прижимается к краю дороги, тормозит на обочине, вздымая тучу белой пыли. За рулем — отец Джека, смотрит на них непроницаемым взглядом из-за зеркальных очков. Рядом с ним Коннор. Сразу за пикапом останавливается «Роудраннер», из него появляется Бет. Стоит, придерживая дверь, и вид у нее испуганный.

— Джек, милый, садись в машину! — зовет Бет. — Я отвезу тебя домой. Тут сейчас будет взрослый разговор.

Блум крепче сжимает руку Джека. Он поднимает взгляд на мать, потом уголком глаза замечает какое-то движение сбоку и оборачивается. К ним подъезжает, на этот раз со стороны города, еще один автомобиль — полицейский. Мигалка и сирены выключены. Останавливается, не доезжая до них, футах в пятидесяти и на другой стороне дороги.

Лишь тогда Хэнк Маккорт, отец Джека, сепаратист, выходит из своего большого бежевого «Форда»-пикапа. Коннор вылезает с другой стороны — неуклюже, стараясь не опираться на механическую ногу. Коннор, двоюродный брат Джека, на его взгляд, счастливейший из людей: у него высокотехнологичный электронный протез ноги, оранжевый «Роудраннер», да еще и Бет! Джек, не колеблясь, убил бы себя сотню раз, чтобы хоть что-нибудь из этого заполучить.

Отец Джека неторопливо, вразвалочку идет к ним. Руки держит перед собой ладонями вперед, словно призывая успокоиться. Он вооружен — на правом бедре «глок» в черной кожаной кобуре, — однако в этом ничего особенного нет. Без оружия отец ходит только в душ.

— Садись в «Роудраннер», Джек, — приказывает Хэнк. — Бет отвезет тебя домой.

Джек смотрит на мать. Та кивает и отпускает его руку. Сама подхватывает чемодан и хочет идти следом, Хэнк встает между ними. Берется за чемодан — заботливый муж, не позволяющий жене таскать тяжести, — но другой рукой в то же время упирается ей в грудь, не давая идти дальше.

— Нет. Без тебя. Ты иди, куда шла.

— Хэнк, ты не можешь просто забрать у меня сына!

— А ты у меня?

— Что здесь происходит? — окликает их сзади полицейский. — Хэнк, объясни, в чем дело?

Из полицейской машины выходят двое копов. Того, что говорит сейчас, Джек знает: этот массивный седовласый полицейский с распухшим носом, расцвеченным извитыми пурпурными венами, — старый приятель отца. Другой — совсем молодой, худощавый, держится на несколько шагов позади, положив руки на оружейный ремень. Изо рта у него торчит какая-то белая палочка, должно быть, от леденца.

— Моя жена решила сбежать вместе с мальчишкой. Увезти его бог знает куда без моего ведома.

— Он мой сын! — говорит Блум.

— Но ведь и сын Хэнка тоже, — отвечает седой коп. Сполдинг, вот как его зовут. Руди Сполдинг. — Миссис Маккорт, вы хотите уйти от мужа?

— Мы вдвоем от него уходим, — отвечает Блум, смерив Хэнка гневным взглядом. Оба по-прежнему держатся за чемодан.

Скользнув по ней взглядом, Хэнк обращается к Сполдингу:

— Руди, она опасна для моего сына. Быть может, опасна и для себя самой, но тут уж я бессилен. Я просто хочу, чтобы мой парнишка был дома, со мной и с Бет, своей преподавательницей. Она занимается его домашним обучением.

— Мы занимаемся! — поправляет Блум и дергает за ручку чемодана. — Отпусти же наконец!

Хэнк вдруг отпускает чемодан, и тот распахивается. На пыльную землю вылетает сложенная одежда, а вместе с ней, звякнув об асфальт — бутылка джина. Блум изумленно отшатывается.

— Это не мое! — восклицает она. — Я больше не пью! Я не...

Поднимает руку и замирает, глядя на Хэнка, и на скулах у нее расцветают красные пятна.

— Это тоже не твое, — говорит Хэнк. Нагнувшись и пошарив среди шмоток, достает зажим для денег, туго перехватывающий пухлую стопку двадцаток. Поворачивается к Руди Сполдингу. — Я ехал в Уичито, когда вдруг заметил, что денег при мне нет. Поэтому и повернул обратно.

— Он врет, — возражает Блум. — Я не брала его денег! Он сам мне все это подложил — и деньги, и бутылку!

— А как насчет пилюль? — спрашивает Сполдинг. Наклоняется и поднимает оранжевый пластмассовый флакончик. — Это вам тоже Хэнк подложил?

— У меня есть рецепт, — отвечает Блум. Хочет забрать флакончик, но Сполдинг поворачивается к ней боком и не дает. — Мне нужны эти таблетки!

— Зачем? — интересуется Сполдинг, изучая ярлычок на флаконе.

— У меня бывают... дурные мысли.

— Вот именно! Например, мысль сбежать вместе с моим сыном! — вставляет Хэнк.

— Эти таблетки мне помогают. Джеку тоже нужна помощь. Еще не поздно. Он еще может жить нормальной жизнью, без всего этого... и без того дерьма, которым пичкаешь его ты, Хэнк!

— Все, что предлагает официальная медицина, — отупляющие пилюли, от которых человек становится тихим, послушным и всем довольным. Идеальным бараном в стаде. Нет уж, спасибо!

— Вот что я вам скажу, миссис Маккорт, — говорит Руди Сполдинг, крепко взяв Блум за плечо. — Поедемте-ка со мной в город, и там вы расскажете мне обо всех своих горестях. Идет? Я хорошо умею слушать.

— Иди на хер, Руди Сполдинг! — выплевывает Блум. — Это он подсунул мне деньги и спиртное, а ты его покрываешь, потому что вы с ним не разлей вода! Ты готов ему отсасывать и задницу подставлять, чтобы он дал тебе смазать свой револьвер!

— Так, ну все, — заявляет Сполдинг. — Кончилось мое терпение! — И вдруг резким движением разворачивает Блум вокруг своей оси, так что она едва не валится с ног, и толкает к патрульному автомобилю. — Пошли-ка прогуляемся!

Блум бросает через плечо последний яростный взгляд. Хэнк так же гневно смотрит на нее из-за зеркальных очков.

— Я найму адвоката, — произносит она. — Встретимся в суде, слышишь, ты, фашист сраный!

— Да на здоровье! Посмотрим, кого суд сочтет более достойным опекуном для ребенка. Неуравновешенную алкоголичку с психиатрическим диагнозом и списком приводов в полицию длиннее моей руки? Или морпеха в отставке, имеющего награды, давшего кров и работу ветерану-инвалиду? Вот и узнаем. Кстати, Руди, джин отличный. Если хочешь, он весь твой.

Руди Сполдинг, вывернув Блум руку за спину, тащит ее к машине; она вырывается и плюется. Молодой коп поднимает бутылку джина, разглядывает ее, поворачивая так и этак на ярком солнце, внимательно читает ярлычок.

— Маму арестуют? — спрашивает Джек.

Хэнк кладет руку сыну на плечо.

— Может быть. Но ты за нее не переживай. Ей не впервой.


2


Джек сидит, свесив ноги, на краю глубокой ямы, а со дна с жалкой, виноватой улыбкой смотрит на него мать. Она по шею закопана в землю: видно только грязное лицо. В волосах ползают черви — целый клубок жирных, блестящих, извивающихся червей. Дно ямы освещает странный свет, голубоватый и мигающий.

С грохотом, словно от ружейного выстрела, хлопает задняя дверь, и Джек просыпается на верхней ступеньке лестницы. Опять бродил во сне. Такое с ним бывает. Несколько раз мама находила его в два часа ночи на дворе: сидел там и ел землю. А один раз выбежал на дорогу голый, с садовым совком, и отбивался им от воображаемых врагов. В эти три недели, без матери, он ходит во сне чаще обычного.

Он проснулся, но голубой мигающий свет все еще здесь, и поначалу Джек не понимает, что это. Внизу лестницы появляется Бет, смотрит на него красными, опухшими от слез глазами. Бежит наверх, прыгая через три ступеньки, хватает Джека за руку и поднимает на ноги.

— Пошли, милый, — говорит дрожащим голосом. — Пошли в постель.

Он залезает под одеяло, а она садится рядом на краю кровати. Гладит его по голове бездумно, как котенка. От рук у нее пахнет чем-то сладковато-острым, похожим на герань.

Сквозь жалюзи сочится и растекается по беленому потолку мигающий свет: голубой — красный — голубой — красный. Снаружи доносятся басовитые мужские голоса и треск помех, как когда полицейские переговариваются по рации.

Не в первый раз слуги закона приходят к ним в дом. Два года назад Маккорты пережили облаву ATF[1]. Тогда федералы перевернули все вверх дном, но оружия так и не нашли. Все стволы надежно укрыты в гараже, в схроне шести футов глубиной, прямо под трактором «Джон Дир».

Дверь в спальню открывается. На пороге стоит Хэнк.

— Джек! Это твоя мать.

— А-а. Она за мной приехала?

Джек надеется, что нет. Под одеялом так уютно, он пригрелся, Бет гладит его по голове — и совсем не хочется вставать.

— Нет.

Пройдя через комнату, Хэнк Маккорт садится рядом с Бет. Та берет его за руку, смотрит на него снизу вверх мокрыми несчастными глазами. В круглых стеклах очков Хэнка отражается свет полицейских мигалок: красный — голубой — красный — голубой.

— Твоя мать возвращается домой, — говорит Хэнк.

Бет зажмуривается, лицо ее искажает какое-то сильное, непонятное Джеку чувство.

— Правда? Ты на нее больше не сердишься? — спрашивает Джек.

— Нет. Больше не сержусь.

— Это полиция привезла ее домой?

— Нет. Пока нет. Джек, ты ведь знаешь, почему твоя мать хотела уйти?

— Потому что ты не давал ей пить.

Этот ответ он за три недели выучил как мантру. Слышал его от всех: от отца, Коннора, Бет. Два года мать оставалась трезвой, но в конце концов ее самообладание дало трещину. Прорвалось, словно мокрый бумажный пакет, и бутылка стала ей дороже сына.

— Верно, — отвечает Хэнк. — Хотела отправиться куда-нибудь, где никто не будет мешать ей пить и глотать свои пилюли для психов. И это оказалось для нее важнее тебя. Больно об этом думать, но так и есть: выпивка и пилюли стали для нее дороже нас всех. Она даже квартиру сняла возле винного магазина — должно быть, чтобы далеко не ходить. Сегодня днем купила бутылку джина и взяла ее с собой в ванную. Пила, лежа в ванне, потом начала вставать, потеряла равновесие и разбила себе голову.

— А-а.

— И умерла.

— А-а.

— Ты знаешь, она была нездорова. Всегда. Уже тогда, когда мы с ней познакомились. Я рассчитывал, что с нами ей станет лучше, но... ничего не смог сделать. У нее это семейное. У твоей матери бывали очень странные идеи, она старалась утопить их в выпивке — и в результате утонула сама.

Он ждет ответа, но Джек не знает, что сказать. Наконец отец добавляет:

— Если хочешь поплакать, валяй. Из-за такого реветь не стыдно.

Джек пытается найти в себе какие-нибудь чувства и не ощущает ничего, даже отдаленно напоминающего горе. Может быть, позже. Когда как-то уложит это в голове.

— Нет, сэр, — отвечает он.

Несколько секунд отец внимательно смотрит на него из-за ярко мигающих стекол очков. Затем кивает — быть может, одобрительно, — легко сжимает колено Джека и встает. Они не обнимаются, и удивляться этому не стоит. Ведь Джек уже не маленький. Ему тринадцать. В Гражданскую войну тринадцатилетние вовсю сражались против захватчиков-янки. И сейчас в Сирии воюют с автоматами тринадцатилетние солдаты. Тринадцать лет — возраст, в котором можно и убивать, и умирать, если потребуется.

Хэнк выходит из спальни. Бет остается. Джек не плачет — а она прижимает его к себе и разражается приглушенными рыданиями.

Выплакав все слезы, она целует Джека в висок. Он берет ее за руку, целует белую ладонь и ощущает сладковато-острый вкус мыла с запахом герани. Бет уходит, а вкус и запах остаются, нежные и сладкие, словно крошки пирога на губах.


3


Мать Джека хоронят ветреным днем в начале марта на земле Маккортов, за фруктовым садом. Джек не уверен, что это законно. Но отец говорит: «А кто мне помешает?» Видимо, правильный ответ: никто.

Гроба у Блум нет, не было и бальзамирования. Хэнк говорит, что бальзамировать покойников — пустая трата времени.

— Какой смысл травить того, кто уже мертв? Бог свидетель, она и при жизни достаточно пичкала себя ядом!

Ее завернули в выцветшую белую простыню с парой неотстиранных пятен, словно от пролитого кофе. Чтобы простыня плотно прилегала к телу, отец Джека обмотал ей горло и лодыжки серебристым скотчем. А сейчас вместе с несколькими друзьями, тоже сепаратистами, копает могилу.

Со всего штата съехались соратники поддержать Хэнка в его потере. Куда ни посмотри — всюду огромные шляпы, ковбойские усы, пустые взгляды. Некоторые стоят у края могилы с винтовками через плечо, словно готовясь дать армейский погребальный салют. Один, плотный, обгоревший на солнце, с бритой головой и выпученными глазами, носит краги и патронташи крест-накрест, словно заехал сюда по дороге на воскресное шоу в Аламо.

Глубокая яма вырыта, Коннор и еще пара человек опускают туда тело. Хэнк принимает его, стоя на дне. Присаживается рядом с женой, кладет ее голову в белом саване себе на колени, ласково гладит. Кажется, что-то шепчет. Один раз поднимает голову и встречается взглядом с Джеком. Глаза отца за стеклами круглых, как у Джона Леннона, очков ярко блестят и набухли слезами — но он не плачет.

Джека мучает страшная мысль: что, если у мамы глаза тоже открыты, и сейчас она смотрит на них сквозь тонкий хлопок простыни? Рот у нее открыт — это он видит ясно. Видит, как натянутая простыня проседает, обрисовывая приоткрытые губы. И с ужасом ждет, что мама издаст стон — или крик.

Бет обнимает Джека за плечи и привлекает к себе, словно для того, чтобы успокоить, хотя плачет здесь только она. Он утыкается головой в ее высокую мягкую грудь.

Коннор протягивает руку, однако отец Джека качает головой и выбирается из ямы сам. Отряхивает ладони, подходит к Джеку, кладет ему руку на плечо.

— Хочешь засыпать маму землей?

— С чего бы мне такого хотеть?

Хэнк дергает головой и смотрит на Джека так, словно подозревает, что тот издевается над ним. Потом, видимо, решает, что сын действительно не понял, и лицо его смягчается.

— Чтобы почтить ее память, — объясняет он.

— А-а, — говорит Джек.

Набирает пригоршню земли и тут же просыпает сквозь пальцы. Почтить память мамы, бросая грязь ей в лицо... нет, пожалуй, не стоит.

— Все нормально, — произносит Хэнк. — Может, придешь сюда как-нибудь, принесешь ей цветочки или что-нибудь такое.

Первый ком земли в могилу бросает Бет — решительно, даже как будто со злобой. «Чвак!» — ударяется влажный ком о туго натянутую простыню, словно ребенок бьет ладошкой по детскому барабану. За Бет подходят другие. Мужик с патронташами берется за лопату и начинает закапывать могилу. Несколько человек палят из своих шестизарядных, кто-то пускает по рукам бутылку бурбона...

Не проходит и получаса, как мать Джека засыпана землей.


4


Через пять недель после того, как маму, будто семя, посадили в землю и оставили расти, Джек вместе с Коннором и Бет едет в город. Для такого случая отец одолжил им свой «Форд». Коннору надо что-то купить в сельскохозяйственном магазине в Кордии, а Бет попросила Джека поехать с ними, чтобы он за ней последил. Сказала, заботится о своих зубах, а там в торговом зале стоит автомат с конфетами, перед которым она никак не может устоять. Когда дело доходит до ирисок, Бет просто теряет разум. Но если с ними поедет Джек, большая часть ирисок достанется ему, и зубы у Бет останутся белыми, ровными и яркими, так что Коннору по-прежнему будет приятно ее целовать!

— Хм-м-м-м... может быть! — тянет Коннор, косясь на нее так, словно Бет задала ему какую-то трудную задачу.

Она смеется и целует мужа, а затем довольно сильно кусает за нижнюю губу. Коннор по дороге к машине чувствительно шлепает ее по пухлому заду. Джеку невыносимо смотреть на эти супружеские нежности; мелькает даже мысль, что лучше было бы Коннору остаться в Афганистане — ужасная мысль, за которую он готов сквозь землю провалиться со стыда. Говорят, первая влюбленность сладка; но для Джека она — как червяк в гнилом яблоке.

Посередине между фермой и городом Бет, посмотрев в сторону, вдруг подскакивает на сиденье и вопит: «Стой!» — таким жутким голосом, словно на обочине лежит по меньшей мере изуродованный труп.

Коннор мгновенно выворачивает руль: старый солдат, он привык водить под огнем. Пикап вздымает в воздух молочное облако пыли и останавливается на краю шоссе так резко, что все трое лязгают зубами.

Бет поворачивает голову, чтобы взглянуть в заднее стекло, где виднеется столик придорожной торговки.

— Там написано — у нее есть перепелиные яйца!

Коннор выпучивает на нее глаза.

— Неужели тебе не надоело есть яйца из-под куриной задницы? — спрашивает Бет. — Не хочешь попробовать что-нибудь новенькое?

— Уже, — отвечает Коннор. — Только что от руля чуть кусок не откусил!

Бет и Джек рука об руку идут к торговке, и утренний свет играет на их лицах.

Деревянный стол на козлах накрыт клетчатой бело-зеленой скатертью. У стола составлены рядами плетеные корзины с редисом и кочанами кудрявой капусты. С другой стороны на складном стульчике сидит старуха — кажется, дремлет, уронив голову на грудь. То, что она старуха, Джек понимает по рукам: на ней платье без рукавов, и плечи дряблые, все в морщинах, сквозь кожу просвечивают бледные вены. Лица не разглядеть: на старухе зеленая соломенная шляпка с широкими полями, и сейчас, когда голова опущена, поля шляпы полностью скрывают лицо. Рядом картонка, на которой выведено от руки крупными буквами:

ПЕРЕПЕЛИНЫЕ ЯЙЦА! ОБЪЕДЕНИЕ!

МЕД ИЗ ЦВЕТОВ ТАБАКА!

ЯБЛОЧНОЕ ПОВИДЛО!

ПИРОЖКИ, ПОМИДОРЫ

СЕМЕНА ДЛЯ ПОСАДОК

Бет заглядывает в обувную коробку, набитую соломой, и издает восхищенное: «О-о-о!» — там действительно лежат маленькие пестрые яички.

— Никогда не пробовала перепелиных яиц! — говорит она.

— Милочка моя, это легко исправить! — подняв голову, объявляет старуха.

Солнце, сочась сквозь поля ее шляпки, окрашивает лицо каким-то потусторонним зеленым светом. Улыбается старуха так широко, словно ее отравил Джокер. Гладко зачесанные назад седые волосы, высокий лоб и орлиный нос придают ей странное сходство с Джорджем Вашингтоном... и стоит Джеку об этом подумать, как старуха ему подмигивает, точно он произнес это вслух, и она хочет показать, что ничуть не задета таким сравнением.

— Слышала о вас, как же, — заявляет она. — Вы из тех, кто не платит налоги и хочет основать отдельное государство. Надеюсь, за перепелиные яйца вы своей валютой платить не станете — я принимаю только доллары! — И смеется сухим дробным смешком, от которого у Джека мороз по спине.

— С радостью заплатим долларами, — отвечает Бет; улыбка ее становится натянутой. — Почему бы и нет? После тридцать третьего года, когда мы потеряли золотой стандарт, доллары не стоят даже бумаги, на которой напечатаны. Лучше бы вам принимать плату сигаретами — они хоть что-то будут стоить, когда эта страна рухнет в пропасть.

— А вы, значит, готовы расплатиться куревом? — интересуется старуха. — Отличная мысль: после того как продам вам яйца, мне не придется ехать за сигаретами в город.

— А вы откуда? Мы почти всех здесь знаем.

— Из Фэ-Бэ-Эр, разумеется! — не задумываясь, выдает старуха. — Я у них самый старый и надежный агент под прикрытием! Вот и сейчас пишу вас на скрытый диктофон. — И снова дробно, рассыпчато смеется. — Я самый старый агент Фэ-Бэ-Эр в истории! Значок получила лично от Дж. Эдгара Гувера, вместе с платьем. Как видите, вкусы в одежде у нас были схожие!

Бет спрашивает, сколько стоит дюжина перепелиных яиц, и старуха отвечает: четыре восемьдесят. «А каков на вкус табачный мед?» — интересуется Бет. Старуха говорит: такой же, как и любой другой мед.

— Тогда что в нем особенного?

— Если съешь слишком много, заработаешь рак! — отвечает старая карга; ей, видно, кажется, что это очень смешно.

Бет открывает свою пеньковую сумку и достает оттуда помятую десятку.

— Сдача будет?

— А это еще зачем? Вы же сами говорите: деньги США — воображаемая ценность! Лучше дам вам четвертак, а вы вообразите, что это доллар!

— Боюсь, у меня туго с воображением, — парирует Бет.

— А вот это зря, очень зря! Для настоящего выживальщика — такого, которому выжить важнее всего, — воображение дороже и патронов, и консервов. Недостаток воображения слишком часто ведет к несчастьям, и таким, каких вполне можно было бы избежать.

— За эту премудрость мне придется доплатить? — пожимает плечами Бет. — Или советы вы раздаете бесплатно?

Старуха достает из-под стола металлическую коробку для мелочи, отсчитывает сдачу и все с той же широкой голодной улыбкой протягивает Бет.

— Интересный разговор даже вкуснее перепелиных яиц, а я, знаете ли, чересчур долго сижу здесь одна и нагуляла аппетит. Надеюсь, я не слишком вас утомила?

Пока дамы обмениваются колкостями, Джек у стола разглядывает товар. С восхищением смотрит на несколько коробочек, в которые упакована земляника — алые ягодки размером с пуговицу, и еще на одну, с маслянистыми зелеными перчиками. Потом переходит к деревянной шкатулке, в которой, в бумажных конвертиках, хранятся семена. Первый же конверт его удивляет: на нем написано «Кукурузная сладость» — и нарисован кукурузный початок с желтыми и оранжевыми зернами.

— «Кукурузная сладость» — это же конфеты! Их нельзя ни сажать, ни выращивать! — бормочет Джек про себя.

Старуха слышит и отвечает:

— О, вот тут ты ошибаешься, милый! Сажать и выращивать можно все, абсолютно все. Идеи. Отношения. Людей. Когда преступников сажают в тюрьму — интересно, что надеются из них вырастить? А иногда убийца подкидывает что-то на место преступления, чтобы навести полицию на ложный след, — и знаешь, как полицейские называют такие фальшивые улики? «Подсадные»!

У Джека вдруг подпрыгивает сердце, он вскидывает на старуху изумленный взгляд; но если в своей последней фразе она и имела в виду что-то особенное, по широкой безумной улыбке и блестящим глазам этого не поймешь. Джек возвращается к конвертам с семенами. Следующий называется «Ракеты», и на рисунке — торчащий из земли снаряд.

— Ракеты тоже нельзя сажать.

— Думаешь? А вот наше правительство все сажает их и сажает, под землей по всей стране — и если все они однажды вырастут, хватит, чтобы уничтожить десять таких планет, как наша!

Следующий конверт помечен "Мамочки«[2]. На рисунке — золотистый, как солнышко, цветок, и на нем улыбающееся лицо. Цветок одет в платье и держит за руку малыша.

— Двадцать пять центов, — сообщает старуха. — Купи и вырасти себе мамочку. Много мамочек, если захочешь. Столько, сколько тебе нужно.

— Все, пошли! — велит Бет. К груди — к своей прекрасной груди — она прижимает купленные яйца в коричневом бумажном пакете.

Старуха достает из шкатулки конверт с «мамочками» и протягивает Джеку.

— Лучшие мамочки на свете, таких ты никогда не видел! Красивые и живучие: никакой мороз их не побьет. Все, что им нужно, — немного влаги, немного солнца, немного любви. И они полюбят тебя в ответ, Джек.

Джек вздрагивает, изумленный, даже испуганный. Откуда она знает?.. Да нет, ерунда! Неоткуда ей узнать, как его зовут. Просто назвала наугад самое распространенное имя. Джеком, Бадом или Маком можно назвать любого мальчишку!

Из кармана мешковатой куртки он выуживает четвертак. Старуха хватает монету, как птица хватает семечко, замеченное в грязи. Смотрит жадно, затем поворачивает, показывает Джеку выгравированное изображение Джорджа Вашингтона.

— Правда, похож? — сипло интересуется она. — Мы с ним как две капли воды!

— Джек! — кричит Бет. Она уже у грузовика, уже поставила ногу на подножку. — Поехали!

Джек хватает конверт с «мамочками» и бежит к грузовику.

— За все хорошее надо платить, — бросает ему в спину старая карга. — И за все дурное... м-да, за все дурное особенно! Сколько цветам ни цвести, а однажды наступит время жатвы. И как вода течет сверху вниз, так и всякий злак ложится под серп... Ха-ха-ха! — И аплодирует сама себе, восхищенная собственным красноречием.

— Чокнутая какая-то, — бормочет Бет, когда грузовик трогается в путь. — Радоваться надо, что никого из нас не покусала! — Тут она замечает конвертик из плотной коричневой бумаги в руках Джека. — Что это у тебя? Хризантемы?

— Папа сказал, можно посадить цветы на могилу Блум, — объясняет Джек. Как и все вокруг, он приучился называть мать по имени.

— А-а! — тянет Бет. — Какой ты молодец! А мне можно будет помочь?

Он кивает — и чувствует благодарность, когда Бет обнимает его за плечи. Так, обнявшись, они доезжают до сельскохозяйственного магазина. Там Джек выходит и помогает Коннору погрузить в кузов сорокафунтовые мешки селитры. Все загрузив, Коннор захлопывает дверцы, запирает железный засов, а Бет и Джек идут в торговый зал и покупают в автомате ириски за четвертак.

— М-м! — произносит Бет. — Кисленькие, обожаю! Радиоактивный вкус. Как будто вот-вот начнут светиться. Глупости я говорю, да?

— Не-а, — отвечает Джек.

Он набил рот радиоактивными ирисками; и от этой дозы сахара — или, быть может, от того, что Бет улыбается ему, показывая аккуратные белые зубки, — сердце бешено бьется, и легко вообразить, что вся кровь превратилась в сладкий яд.


5


Теплица с закругленной крышей напоминает самолетный ангар, с той лишь разницей, что стены у нее из прочного полупрозрачного пластика. Мир за стенами кажется размытым: акварельный рисунок поля и неба, сделанный детской рукой. Бет подводит Джека к сколоченному из фанеры столу и берет несколько дешевых пластмассовых цветочных горшков.

— Жаль, что мы этим не занялись пару недель назад, — говорит Бет. — Правда, вчера утром были заморозки, но мне кажется, это последние. Матушка-зима нас покидает. Весна уже началась, а хризантемам нужен хороший весенний разбег. Так что сперва подрастим их в горшках, а недели через три пересадим в землю.

Бет знает, о чем говорит: в Университете Айовы она получила диплом младшего специалиста по агрономии. И уже много лет учит Джека биологии и прочим естественным наукам. Английским языком, историей и другими гуманитарными предметами занималась с ним Блум. Сейчас предполагается, что эта обязанность перешла к отцу: но отец с сыном встречаются не чаще пары раз в неделю — Хэнк слишком занят на ферме и слишком часто ездит в гости к соратникам по Патриотическому движению. Надо сказать, список книг для чтения, составленный Блум, Джеку нравился больше. Там были «Гарри Поттер» и книжки про Нарнию. А с отцом приходится продираться через толстый том под названием «Се конь блед» — на взгляд Джека, вообще не книгу, а какой-то бессвязный набор лозунгов, признаний и обличений.

Даже Коннор дает уроки Джеку. Учит водить «Форд» по трассе с препятствиями, вслепую собирать и разбирать винтовку, изготавливать бомбы из подручных материалов. Уроки Коннора самые интересные — жаль только, что редкие. Кузен Джека часто уезжает, говорит «на разведку». — «Что ты разведываешь?» — спросил однажды Джек. А Коннор дал ему подзатыльник и ответил: «Чего не знаешь, того и не скажешь. Даже на допросе с пристрастием!» — и ущипнул его за сосок так, что Джек взвизгнул от боли.

Бет подтаскивает к столу белый пластмассовый бак с почвой, и Джек торопится ей помочь. Вместе они наполняют горшки землей, влажной и черной, словно крошки шоколадного пирога. Джек открывает конвертик из плотной бумаги и сует туда палец, чтобы достать семена.

— Ой! — вскрикивает он и отдергивает палец.

На миг показалось, что его укусила мышь или еще какой-то мелкий зверек. И действительно, по краям ногтя собирается ярко-алая кровь.

Джек высыпает семена на ладонь — и кто знает, может, они и вправду его укусили! Продолговатые, острые, запачканные кровью, они напоминают зубы хищника, разорвавшего добычу.

— Джек, что ты делаешь? — говорит Бет. — Их положено поливать, а не кровью мазать!

— Дерево свободы должно время от времени орошаться кровью патриотов, — торжественно и мрачно декламирует Джек, — и оба покатываются со смеху, хотя Бет, смеясь, стыдливо оглядывается на дверь.

Любимое изречение Хэнка Маккорта. Поэтому над ним так весело смеяться — и поэтому, смеясь, чувствуешь себя немножко предателем.


6


Бет говорит, хризантемы будут готовы к пересадке не раньше начала мая; однако через две недели после того, как их посадили в горшки, Джек заходит в теплицу на них посмотреть — а потом бросается со всех ног искать Бет. Рассвет едва окрасил небо розовым, но сегодня редкий день, когда Бет не поднялась до восхода. Будь она на ногах, непременно бы его услышала, даже из своего домика в конце дороги. Джек пробегает дом насквозь и выскакивает в сад. Огромный дуб здесь, кажется, гнется под тяжестью листьев; но когда Джек громко зовет Бет, все эти листья — сотня воробьев — расправляют крылья и взмывают ввысь, растворяются в розовом предутреннем небе.

— Эй, где пожар? — голос Бет слышится за спиной, и Джек оборачивается.

Она все-таки встала! И уже в доме — смотрит на него сонными глазами, приоткрыв сетчатую дверь.

На кратчайшую долю секунды он задается вопросом: что́ Бет здесь делает? В такое время скорее можно ожидать, что она будет расхаживать в ночной рубашке по своему коттеджу, умываться, причесываться и помогать Коннору с ногой. Впрочем, нередко случается, что с утра Бет приходит на ферму и готовит завтрак на четверых. Может, сегодня просто решила встать пораньше — например, чтобы испечь печенье?

Джек подбегает к дому, хватает ее за руку и тащит за собой в теплицу. Он бросил на нее лишь один взгляд — на второй не осмелился. Волосы у Бет встрепаны со сна, и в пушистом свитере и вытертых до белизны джинсах она так хороша, что у него перехватывает дух. Он старается смотреть только на ее ноги — на босые, как и у него, маленькие, белые, чистые, изящные ступни.

Увидев растения в горшках, Бет хмурится. Хризантемы уже выпустили длинные зеленые листья, широкие, как ладони.

— Хм-м! Сдается мне, парень, старая карга тебя надула.

— Это не хризантемы?

— Похожи, но слишком быстро растут. Не могли они так вымахать за десять дней. Не знаю уж, хризантемы это или салат, но подозрения у меня самые мрачные. Боюсь, вместо цветов тебе подсунули черт знает что. Итак, продолжим великий садоводческий эксперимент или отправим их в компост?

Джек прищуривается одним глазом, совсем как Коннор, когда готовится отпустить шутку:

— Если это салат, то засалатим его в землю по самую маковку!

Бет ненадолго задумывается, а затем, когда до нее доходит, смеется и легонько стукает его костяшками пальцев по плечу:

— Точно! Если это цветы, пусть цветут, а если салат, пусть его салатствует!

— М-м, — говорит Джек. — Так босиком и пойдешь? Земля-то холодная. Ты и на ферму пришла босиком?

— Ну да, — кивает Бет. — И холода не заметила — так спешила приготовить завтрак одному тощему мальчишке! Кстати, об этом: давай-ка сначала поедим. А то, знаешь, не только цветы у нас быстро растут!

Он так счастлив, так переполнен восторгом, что не позволяет себе задуматься, почему на ногах у Бет — если она пришла босиком из своего домика в конце дороги — нет ни грязи, ни травы. Эта мысль на вкус как прокисшее молоко. Что с ней делать? Выплюнуть и забыть.


7


Ладонями они разравнивают землю вокруг растений, а потом просто сидят рядышком перед надгробием Блум. В воздухе стоит минеральный запах свежевскопанной глины. На надгробии из розового мрамора фотография — какой-то современной алхимией мать впечатана прямо в камень: девятнадцатилетняя Блум в день свадьбы, с опущенными глазами, кроткой улыбкой и с цветами в волосах.

Ветер колышет листья хризантем (или не хризантем?), сгрудившихся зелеными зарослями под надгробием в половину человеческого роста.

Джек так горд трудами рук своих и так доволен, что слезы, катящиеся по вздернутому носику Бет, застают его врасплох. Мгновение поколебавшись, он обнимает ее — не только из желания утешить.

Бет вытирает мокрые щеки руками, трогательно, совсем по-детски, шмыгает носом.

— Как бы я хотела ее вернуть! Она ведь не только тебя любила. Она любила и меня, и гораздо сильнее, чем я заслуживала. Если бы я любила ее так же, как она меня, — сейчас она была бы жива!

— Нет, — говорит Джек. — Это неправда.

— Правда. Я предчувствовала, что с ней будет, если она уедет. Надо было в ногах валяться у твоего отца, чем угодно заклинать, чтобы он вернул ее домой. Я же знала, что одна она не выживет. Что не справится, что вся эта дрянь в голове возьмет над ней верх. Знала — и все равно ее отпустила. Что я за человек после этого?

Джек обнимает ее обеими руками, крепко-крепко.

— Не плачь, Бет! Ты же не виновата, что она поскользнулась в ванне!

Бет издает странный звук — что-то среднее между всхлипом и карканьем — и обнимает его в ответ. Он чувствует, как содрогается ее крепкое, ладное тело.

— И потом, — добавляет Джек, — ты помогла мне с цветами. Посадила их вместе со мной и этим показала ей, как много она для тебя значила. Цветы — лучший способ сказать «прощай».


8


Очнувшись от беспокойного, жаркого сна, Джек понимает, что заболел. Что-то страшно давит в груди. Он садится на краю кровати, во тьме прислушивается к себе. Осторожно пробует кашлянуть — в груди что-то сипло клокочет.

«Меня надо полить», — думает он. И тут же хмурится. Откуда такая мысль? Попить, а не «полить» — вот что ему нужно!

Он идет босиком по дощатому полу. На пороге комнаты останавливается, стучит себе кулаком в грудь и снова кашляет, прочищая горло. Изо рта вылетают на ладонь какие-то коричневые частички. Кровь? В полумраке Джек так и эдак поворачивает руку и наконец решает, что это земля.

Пошатываясь, он бредет вниз по лестнице. Давление в груди нарастает, предвещая новый взрыв кашля. Снизу доносятся голоса, — но очень отдаленно и глухо, словно уши забиты землей.

На нижней ступеньке Джек сгибается пополам и хватается за колени — его настигает сильнейший приступ кашля. Он кашляет и кашляет... и вдруг чувствует, что что-то застряло у него в горле. Пытается вдохнуть — и не может. Он задыхается! Что-то жесткое, волокнистое засело в глотке и перекрывает путь воздуху. Джек распахивает рот, сует туда два пальца, чтобы стошнило, и чувствует, что из горла у него торчит что-то вроде проволоки. Хватает эту «проволоку» двумя пальцами и тянет. Хрипя, давясь, истекая слюной, вытаскивает из себя... судя по всему, корень: жесткий, коричневый, весь в земле, поросший мелкими волосками. Он тянет и тянет, корень выходит и выходит, и все никак не кончается, и наконец изо рта выныривает зеленый стебель с парой набухших зеленоватых почек, и на стебле — ниточка слюны.

С ужасом и омерзением Джек отбрасывает его, поворачивается и мчится на кухню. Он в панике, хочет позвать на помощь, еще сильнее хочет прополоскать рот и смыть вкус земли — и, как часто случается во сне, бежит по комнатам, которых нет. Пробегает через комнату, где сняты полы: под ними видна голая земля, и кто-то уже выкопал в ней могилы. Пробегает через комнату, где Бет нежится в чугунной ванне, вытягивает и неторопливо намыливает розовую ногу. Вместо бруска мыла в руке у нее цветок. «Герань! — думает Джек; эта мысль поражает его с какой-то сверхъестественной силой. — Герань!» Бет спрашивает, не хочет ли он помыться с ней вместе, но он бежит дальше. Влетает в распахнутую кухонную дверь, кидается к раковине, поворачивает кран. Смеситель подпрыгивает, в нем что-то урчит, и несколько секунд спустя начинает литься, пузырясь, ржавая вода. Джек в изумлении смотрит на нее. Вода становится все темнее, все гуще — но это не кровь: нет, эта темная липкая жидкость пахнет вскопанной землей.

— Умойся, Джек, — ласково говорит мать и, схватив его за волосы, толкает лицом под кран.

От холодной воды Джек просыпается.

Он стоит, покачиваясь, у кухонной раковины, набирает в сложенные лодочкой руки чистую, свежую, ледяную воду и плещет себе в лицо. С каждой пригоршней ночной кошмар смывается и уходит прочь. Во сне ужас кажется реальным, как сама жизнь, — даже, пожалуй, в чем-то реальнее, убедительнее жизни. Стоит проснуться — и кошмары тают, как снежинки на руке. Джек наклоняется, пьет прямо из крана; и к тому моменту, как выпрямляется и утирает губы, сердце уже не колотится, и ничто больше его не беспокоит. Просто хочется спать. Он знает, что опять ходил во сне, потому что не помнит, как оказался на кухне, — но образы из сна путаются, мутнеют, меркнут, и скоро не остается ничего, кроме нагой, розовой, распаренной Бет в горячей ванне. Часы в микроволновке показывают 1:03.

Джек наливает воды — ему все еще хочется пить, и горло какое-то пыльное (может, он во сне опять ходил на двор и ел землю?) — и в этот миг его внимание привлекают приглушенные мужские голоса в столовой. Отец и Коннор. Они, вероятно, не слышали, как он тут бродил. Джек пересекает темную кухню, останавливается у распахнутой двери, которую удерживает на месте древний железный ограничитель. Хочет их окликнуть, уже раскрывает рот, — но тут же закрывает и молча смотрит на них из тьмы.

На коленях у Хэнка раскрытый лэптоп, и на мониторе снимок федерального здания в Оклахома-Сити после того, как бомба Тимоти Маквея снесла ему фасад. Джек не раз слышал, как отец говорил: Оклахома-Сити — всего лишь первый ход в долгой игре. А когда Джек спрашивает, что за игра и кто в нее играет, отец только похлопывает его по голове, ласково улыбается и молчит.

Хэнк положил руку племяннику на плечо. Коннор — он сидит к двери на кухню спиной — склонился над столом. Оба рассматривают какие-то карты. Одна — распечатка городского района. Другая — нарисованная от руки схема здания.

— ...легче всего через гараж. Парковка на уровне А-1, оставляешь ключи в машине — и вперед.

— Офис ATF, значит, на верхнем этаже?

— И в этом же здании, на четвертом, налоговая инспекция, — говорит Хэнк, ласковыми круговыми движениями поглаживая Коннора по спине. — Приятный бонус, вроде как вишенка на торте.

Коннор задумывается — и вдруг вскидывает голову и громко хохочет. Джек видит его в профиль: рот приоткрыт, глаза возбужденно блестят. Джек вдруг осознает нечто, чего прежде не замечал, и, видимо, это было свойственно Коннору и раньше: он глуп.

— Ты только подумай! — продолжает Коннор, радостно хлопнув в ладоши. — Федералы и налоговики по трем соседним штатам разлетятся! Мелкими кусочками!

— Если повезет, до орбиты долетят, — соглашается Хэнк.

Коннор, наклонив голову, снова долго смотрит на карту. Когда заговаривает опять, голос его звучит серьезно, даже мрачно:

— Ты позаботишься о Бет?

— Я уже о ней забочусь.

— Да. Это уж точно! Лучше, чем я, — слова звучат с заметной горечью.

— Ш-ш-ш, Коннор. То, что сделали с тобой там, в пустыне, было преступлением... но не думай, что ты вернулся домой неполноценным. Нет: ты вернулся более мужчиной, чем был. И малютка Бетти об этом знает. Бет знает, на что ты способен. И я тоже. И однажды узнают все.

Коннор выпрямляется.

— Хотел бы я прямо завтра со всем покончить!

— Большой региональный съезд у федералов в октябре. Уже скоро.

— Если мы дотянем до октября. Если она никому не рассказала!

— Не рассказала.

— А ты откуда знаешь?

— Уверен. Бет все из нее вытянула. Блум знала, что случится, если федералы снова явятся по нашу душу. Знала: это все равно что приставить к голове своего сына ствол и спустить курок. Я ее предупреждал. Не раз говорил ей. Так и говорил: если за мной придут, я колебаться не буду — сам уложу мальчишку, но не позволю правительству его у меня отобрать! Нет, Коннор. Она была чокнутой, однако не дурой.

Джек чувствует, что стакан выскальзывает из его руки и вот-вот упадет на кафельный пол, но успевает сжать пальцы.

Очень, очень осторожно он ставит стакан в стальную раковину и бесшумно, словно тень совы на залитом луною поле, бежит в постель.


9


Уснуть он не может. Наконец без десяти пять снова встает и на подгибающихся ногах бредет на улицу.

Небо на востоке уже окрасилось в нежные золотисто-розовые тона. Над дремлющими полями, где едва показались из земли первые зеленые ростки пшеницы, стелется мерцающий туман. Джек идет босиком по мокрой траве к семейному кладбищу: хочет поговорить с Блум о том, что услышал сегодня ночью. Открывает кованые железные ворота, блистающие росой, находит могилу матери, опускается на колени. Перед могильным камнем растут пучками эти странные хризантемы, или «мамочки»: маслянистые зеленые стебли, широкие темные листья. Цветов нет: должно быть, еще рано для цветов.

Обо всем остальном он думать сейчас не может: ни об ATF, ни о том, что случилось с Коннором в Афганистане, где он едва не погиб от дружественного огня. Собственное правительство отправило его на войну и сделало калекой. Что случилось с телом Коннора ниже пояса, в семье никогда не обсуждают, хотя Джек знает: потерянная нога — еще не самое страшное. Он видел Коннора без штанов, видел его пенис — безобразный безголовый обрубок.

«Сам уложу мальчишку, но не позволю правительству его у меня забрать!» Эти слова звучат у Джека в голове снова и снова, и каждый раз — как выстрел в висок. Это и еще: «Бет все из нее вытянула». О том, что́ стоит за этими словами, и думать не хочется.

Дурная, больная злость бурлит в нем; кажется, его вырвет, если сейчас что-нибудь не сломать. Но ломать вокруг нечего, так что Джек хватает обеими руками стебель ближайшей «мамочки» и дергает.

Корни «мамочки» глубоки, и она на удивление прочно держится за землю. Джек сжимает зубы, тянет изо всех сил — и земля начинает расступаться. Как будто на том конце, на корнях висит огромный тяжелый клубень. Джек тянет, зажмурившись, тянет все сильнее, сильнее — открывает глаза — и не может закричать, потому что в легких вдруг не находится воздуха.

Он вытащил из земли голову.

Не целую человеческую голову — только верхнюю часть, до кончика носа. Перед ним женское лицо. Не просто женское — лицо его матери, хоть кожа у нее восковая, зеленоватая, и волосы — не волосы вовсе, а спутанные стебли жесткой травы. Глаза закрыты.

Джек отпрыгивает почти на другой конец могилы. Хочет закричать, что-то сжимает ему горло.

«Мамочка» открывает глаза — белые, мягкие, как луковицы. Ни радужки, ни зрачка. Никаких признаков зрения.

А потом она ему подмигивает.

Тут Джеку наконец удается издать вопль и броситься прочь.


10


Перед обедом, когда солнце разгоняет остатки тумана и выдается передышка в бесконечных домашних делах, Джек снова пробирается на могилу. Видит то место, где наполовину вытащил «мамочку»: теперь она снова ушла в почву, и рыхлая земля вокруг прикрывает... что? Он видит легкую выпуклость: возможно, череп, но может, и просто неровность почвы. Джек ногой подгребает землю к корням «мамочки» и разравнивает, чтобы неровности не было видно.

Он не хочет щупать землю — не хочет знать, что там, — но рука его, словно по собственной воле, тянется к корням соседних цветов. И под каждым кустом он нащупывает твердую выпуклость черепа. Всего шесть.

На сей раз Джек заставляет себя уйти спокойно, хоть ноги у него дрожат.


11


Три дня спустя он втискивается на переднее сиденье грузовика, между Коннором и отцом, и они едут в дом малогабаритных квартир в Сталуорте, где прожила свои последние недели мать. Полиция наконец разрешила Хэнку Маккорту забрать вещи покойной жены. Многоквартирный дом стоит среди учреждений, рассчитанных на людей со скромными запросами: хозяйственный с оплатой наличными, вейп-шоп, да еще баптистская церковь с плакатом на въезде: «ВСЯКАЯ ПЛОТЬ — ТРАВА, А ИИСУС — НАШ ГАЗОНОКОСИЛЬЩИК».

Хэнк заруливает в подворотню с белеными стенами и въезжает на стоянку. Двухэтажное здание окружает их с трех сторон. В центре дворика бассейн, огражденный цепями: воды в нем почти нет, и с мелкого края плавают чьи-то грязные белые трусы.

Отец ставит грузовик рядом с полицейской машиной. К ней прислонился коп: в одной руке держит шляпу, в другой — папку с бумагами. Джек его помнит, тот самый юный полицейский, что при их последней встрече изучал этикетку на бутылке джина. Как и тогда, из угла рта у него торчит тоненькая белая палочка.

Хэнк выпрыгивает из машины, Джек вылезает следом за Коннором. Молодой коп протягивает Хэнку папку и показывает, где расписаться.

— Может, парнишке лучше со мной остаться? — спрашивает он.

— Не надо. Все с ним будет нормально.

Коп встречается взглядом с Джеком.

— Хочешь закурить? — И протягивает ему коробочку леденцов. В этот момент Джек понимает, что у него во рту: «сладкая сигарета».

Хэнк, хоть и не одобряет быстрых углеводов, благосклонно кивает, и Джек говорит: «Спасибо, сэр» — и берет один леденец.

Квартира оказывается всего из одной комнаты, как гостиничный номер. От стены до стены — неопрятный лохматый ковер цвета грязи. Прямо напротив входной двери — стеклянная дверь во дворик. Сейчас сквозь стекло льется яркий дневной свет, и, как ни странно, от этого комната кажется еще мрачнее.

Джек заходит внутрь и оглядывается. У стены — складная койка с незастеленной постелью. Пахнет чем-то застоявшимся и мерзким, вроде как потными ногами. У стены валяется коричневый бумажный пакет, и в нем несколько пустых бутылок из-под джина. На столе книга под названием «КАК БОРОТЬСЯ ЗА СВОИХ ДЕТЕЙ И ПОБЕДИТЬ — РУКОВОДСТВО ДЛЯ РАЗВЕДЕННЫХ», а рядом открытая коробка китайской еды, над которой с жужжанием кружатся мухи. Джек подходит ближе и заглядывает в коробку. Поначалу ему кажется, что макароны шевелятся. Потом понимает: это не макароны.

Молча, под наблюдением копа, все трое пакуют пожитки Блум.

Под кроватью Джек находит аккуратно сложенную одежду матери, складывает ее в коробку. Там же обнаруживает пустой флакончик из-под таблеток, читает надпись: «Клозапин». Close значит «закрывать», и ему кажется, что это имеет смысл: таблетками мать старалась захлопнуть дверь перед дурными мыслями, что лезли ей в голову. На кровати, меж простыней, он находит еще одну бутылку джина, пустую на две трети.

— Вот что странно, — замечает полицейский, — винный магазин тут совсем рядом, но хозяин его говорит, что никогда ее не видел.

— Ну это, наверное, знаете, как бывает: «Не гадим там, где живем», — отвечает Коннор, почесывая загривок.

Когда они относят в пикап последнюю картонную коробку, полицейский закрывает стеклянную дверь и нажимает на кнопку замка. Однако стоит ему отпустить руку, дверь снова приоткрывается на несколько дюймов.

— Класс, — говорит полицейский. — Еще и замок сломан. Ну и дыра! Может, и повезло ей, что упилась насмерть до того, как кто-нибудь явился сюда и ее пришил!

— Здесь мой сын, — произносит Хэнк тем мягким тоном, который пугает сильнее любого крика.

Коп покаянно стукается лбом о стеклянную дверь, пристыженно оглядывается через плечо.

— Ох, черт! Извини, ради бога!

Джек вынимает изо рта белую палочку, оставшуюся от «сладкой сигареты», и поднимает жестом, который, как он надеется, должен означать: «Все нормально, я не обижаюсь».

Однако по дороге к грузовику Джек обнаруживает, что руки у него липкие от леденца. Говорит: «Я сейчас» и возвращается в квартиру помыть руки.

В крохотном закутке стиснуты вплотную розовая ванна, унитаз и раковина, непонятно как уместившаяся между ними. На ванну, где утонула Блум, Джек старается не смотреть, намеренно отводит взгляд, чтобы даже в зеркале ее не увидеть. Вместо этого смотрит в раковину — и видит, что в стоке запутались несколько длинных волос. Волосы матери. Спутанные, грязные, они напоминают волокна корней: неприятная мысль. Джек открывает кран, трет руки под тепловатой водой, мылит брусочком мыла. Вдруг останавливается и принюхивается к своим намыленным рукам, пытаясь вспомнить, где же недавно встречал этот запах — сладковато-острый аромат герани.


12


Перед тем как возвращаться домой, они заезжают еще в одно место. Хэнк сворачивает на стоянку при магазине под названием «Мото-ярость», Коннор выбирается из кабины и, хромая, заходит внутрь, а Джек с отцом остаются вдвоем.

Хэнк откидывается на сиденье, высунув руку в окно, и смотрит на сына долгим ласковым взглядом. По радио гнусавит какой-то кантри-певец.

— Что ты знаешь, Джек? — спрашивает отец.

Сердце у Джека пропускает такт. В первый миг ему кажется: отец каким-то образом догадался о той ужасной уверенности, что формируется сейчас в его мыслях.

— Ничего, — отвечает он. — Вообще ничего не знаю.

— Ну, это не так, — говорит отец. — Ты знаешь свои конституционные права. Умеешь полоть огород и водить грузовик. Умеешь стрелять. Знаешь, как собрать бомбу из говна и палок. Знаешь, что мать любила тебя, что она бы за тебя умерла.

— Это правда? — спрашивает Джек.

— Что правда?

«Что она за меня умерла?» Однако этого Джек не говорит. Только спрашивает:

— Правда любила? Она ведь ушла. И упилась насмерть, как сказал полицейский. И принимала... как его... клоспин.

Отец сухо, безрадостно смеется.

— Клозапин. И тебя накачала бы этой дрянью, если бы я ей позволил! Официальная медицина рада была бы всех нас посадить на эти таблетки для психов. Чтобы мы были послушными и довольными. Не задавали вопросов. Не сопротивлялись. — Он смотрит в открытое окно, барабанит пальцами по стальной раме. — Но, конечно, она тебя любила — по-своему. Материнская любовь сильна, корни ее уходят глубоко в землю, и легко ее не выкорчуешь. Никто не может заменить мать. Хотя... ведь есть Бет. Видит бог, Бет тебя любит как родного. И сама она достойная женщина, образец для других. Настоящая праведница. Я рад, что в твоей жизни есть Бет, сынок. Эта девушка умеет держать руки чистыми.

— Конечно, — отвечает Джек. — Руки она моет с мылом!

И, к собственному удивлению, смеется хриплым, каркающим смешком. Смеется, потому что вдруг вспомнил, где в последний раз чувствовал сладкий аромат герани. Знал бы папа, о чем он сейчас думает, — быть может, решил бы, что посадить сына на клозапин — не такая уж плохая идея!

Отец хмурится, в этот момент открывается дверь «Мото-ярости», и появляется Коннор. Он тащит большую белую пятидесятигаллоновую канистру жидкого нитрометана. За ним идет мужик в футболке с Lynyrd Skynyrd и с другой такой же канистрой. Хэнк выходит из машины, открывает кузов и помогает загрузить купленное.

— Если что, у меня на складе лежат еще две, вас дожидаются, — сообщает мужик в футболке. У него клочковатая борода, больше похожая на щетину, и волосы на голове торчат в разные стороны. — Коннор, не могу дождаться, когда же увижу тебя на гонках! Не пора ли снова сесть в седло, а?

— В августе ищи меня в Каледонии. Только смотри не моргай, а то пропустишь!

— Классно, братишка! И на том же твоем «Роудраннере»? Ну это будет бомба!

— Ты даже не представляешь, какая! — отвечает Коннор и ухмыляется во весь рот.


13


Свинья опоросилась, и теперь после обеда Джек ходит в свинарник, носит поросятам шкварки. Поросята прыгают вокруг него, словно танцуют на тоненьких ножках. Затем он иногда ложится вздремнуть на мягкой траве возле свиного загона и дремлет под их пронзительный девчачий визг — такой, словно с детей живьем сдирают кожу. И сейчас, облокотившись о забор и вываливая шкварки из пакета, Джек хочет спать и потому не сразу замечает, что одного поросенка недостает. Четыре поросенка прыгают, скаля мелкие зубки в гротескных ухмылках, у его ног, а должно быть пять. Мать их, стотридцатифунтовая туша, в дальнем конце загона фыркает и дергает ухом, отгоняя мух.

Джек перепрыгивает через забор и ныряет в свинарник, длинный и узкий сарайчик, открытый с одного конца. Здесь страшно несет свиным дерьмом. Джек расшвыривает ногами солому, на которой спит свинья, ожидая обнаружить дохлого поросенка с почерневшим рыльцем — чушки нередко давят свою молодь во сне. Но нет.

Джек выходит обратно на яркий дневной свет. Поросята прыгают вокруг — жаждут внимания, надеются на новую порцию шкварок. Он идет к дальнему юго-западному концу загона, и поросята постепенно отстают.

Почти весь свой загон свиньи вытоптали, превратили в голую, пропеченную солнцем грязь, — весь, кроме углов, где еще виднеются лохмы зелени и островки бледной травы. Подходя к ближайшему углу, Джек видит — так ему поначалу кажется — что-то вроде связки пухлых розовых сосисок, запутавшейся в траве. Он замедляет шаг. Принюхивается. Пахнет чем-то мерзким, вроде гниющей на солнце требухи. Прикрывает глаза рукой.

В корнях и стеблях травы запутался мертвый поросенок. Жесткие, словно проволока, корни обвивают ему горло, виток за витком. Каждая нога опутана травяными петлями. Извитые стебли проникли в открытую пасть, протискиваются глубоко в горло.

Джек смотрит — и видит, как корни и стебли сжимаются, давят сильнее. Как свежий побег, извиваясь, словно змея в траве, с едва слышным «хлюп!» вонзается поросенку в приоткрытый правый глаз.

Приходит в себя Джек уже на другом конце загона. Стоит, согнувшись и упираясь руками в колени, и судорожно хватает воздух ртом. Даже не сразу замечает, что уронил пакет со шкварками.

Нервно поглядывая в сторону угла, где шевелится клубок извивающихся корней, поросята осторожно подбираются к брошенному пакету. Наконец самый храбрый подцепляет пакет за ручку и с победным визгом бежит прочь, а остальные бросаются за ним в погоню.


14


Никогда в жизни Джек Маккорт не был расположен ко сну меньше, чем сейчас.

Возле кровати стоят цифровые часы, на них он почти не смотрит. Следит за тем, как поднимается вверх по стене прямоугольник серебристого лунного света. Лезет выше и выше, двигается по комнате справа налево, достигает потолка. Затем падает Джеку на стол, спускается все ниже и ниже — и исчезает. Взглянув наконец на часы, Джек видит, что уже почти три.

Его мать верила в астрал и в духов: быть может, в этом что-то есть. По черной лестнице Джек спускается так тихо, точно сам превратился в привидение. Заглядывает в теплицу — там жарко и влажно, словно в ванной, где только что долго мылись, — разыскивает садовый совок. Идет с ним на кладбище.

Надо вырыть «мамочек», думает Джек, подходя к участку матери, и тогда станет ясно, что это самые обычные растения. Все у него в голове. Что-то внутри сломалось, дало течь, и дурные мысли из кошмаров начали просачиваться наружу. Удивляться тут нечему. Это у него семейное. Не зря же мать пила клозапин.

Вот только подойдя к надгробному камню из розового мрамора, Джек понимает: обычных растений с грязными волосатыми корнями он здесь не найдет.

На вершине камня лежит голова убитого поросенка. Глаз у него нет, глазницы забиты белыми и желтыми маргаритками. На морде идиотская ухмылка.

«Мамочки» под могильным камнем вымахали на три фута в высоту, закрыли все, кроме имени матери, которое теперь выглядит как приказ: "ЦВЕТИ!«[3] Поначалу Джек не может понять, как оказалась здесь отчлененная голова поросенка, — разве только ее кто-то принес. От свиного загона до кладбища расстояние в два футбольных поля, а то и побольше. Однако потом ему приходит в голову: наверное, у «мамочек» очень длинные и разветвленные корни. Быть может, они тянутся до самого дома. Быть может, поросячья голова проделала весь этот путь под землей. Возможно такое? Почему бы и нет? На мордочке у поросенка видна засохшая грязь.

Джек хватается за стебли, тянет, тянет — и то большое и тяжелое, что скрывается под землей, поддается его усилиям.

Земля расступается. На поверхность выходит поросшая корнями макушка, бледный лоб, закрытые глаза. По грязной брови ползет личинка.

Джек руками счищает землю с ее носа, освобождает рот. Мамочка открывает слепые луковицы-глаза. Смотрит на него.

— Джек, — шепчет она. И улыбается.


15


— Ты не моя мать, — говорит Джек, когда к нему возвращается дыхание.

— Все мы твоя мать, — отвечает она. — Мы тебя вырастили. А потом ты вырастил нас.

— Моя мать в земле, — возражает он.

— Верно. Но нам не обязательно здесь оставаться.

Джек не это имел в виду!

— Тебя нет! Ты мне чудишься!

— Дай руку.

Он протягивает ладонь к ее лицу. В последний миг думает, что рот у нее сейчас распахнется широко-широко, как в фильме ужасов, откроется гротескная пасть, полная острых зубов, и откусит ему руку.

Вместо этого Мамочка закрывает глаза и прижимается щекой к его ладони. Щека шероховатая и жесткая, не совсем похожая на плоть — скорее на шкурку баклажана. Но она теплая. А потом Мамочка поворачивает голову и целует его ладонь возле большого пальца, так, как тысячу раз делала Блум, — и Джек дрожит от почти невыносимого счастья.

Он и не понимал, как ему не хватает матери.


16


— Джек! — говорит вторая Мамочка, когда он вытягивает ее голову из черной, влажной, рассыпчатой земли.

— Джек! — Это третья.

— Джек, Джек, Джек! — хором нараспев повторяют Мамочки в ночи, пока он счищает с их голов грязь.

Их всего шесть, по шею закопанных в землю. Одна выросла неправильной: в правой стороне головы у нее углубление, не открывается глаз, и лицо искривлено, словно деформированный клубень. В правом виске черная дырка: в нее суетливо вползают и выползают сотни крохотных муравьев. Она улыбается беззубой улыбкой и тоже пытается назвать его по имени, но выходит только:

— Ххххээээк! Ххххэээээк!


17


— Вы растения? — спрашивает он. — Или животные?

— Все эти различия существуют лишь в головах у людей. На самом деле, Джек, различие только одно. Между живым... и мертвым, — говорит с ним та голова, что он выкопал первой; остальные смотрят скользкими белыми луковицами глаз. — Я не хотела уходить. Не хотела покидать тебя.

— Ты в этом не виновата!

— Так ты знаешь? — Она улыбается и прикрывает глаза, словно намекает на какой-то секрет.

Джек оглядывается в сторону фермы и сплевывает на землю.

— Джек, — говорит Мамочка, — они хотят сделать кое-что плохое. Твой отец хочет сделать кое-что плохое.

— Уже сделал!

— Мрраавьиии! Мрррааавьии! Мрррааавьии в штанаааах! — бормочет та Мамочка, у которой дыра в голове и целый муравейник за ней.

— Нет, милая, — отвечает ей Вторая Мамочка. — Не в штанах, а в голове.

— В трааавеее? — переспрашивает деформированная Мамочка. — В трааавее! Мрррааавьиии в трааавее!

Остальные вздыхают.

— Он дурно поступил со мной, но дальше хочет поступить еще хуже, — продолжает Первая Мамочка.

— Знаю. Я знаю, что он хочет сделать и как. У него все сложено в гараже: и удобрения, и нитрометан. А Коннор поедет в город и все это взорвет.

«И сам взорвется, чтобы папа смог жениться на...» — думает Джек, однако не может додумать эту мысль до конца, даже про себя.

— Тебе надо идти, Джек. Надо предупредить людей.

— А почему ты никого не предупредила?

Первая Мамочка улыбается задумчиво и печально.

— Ты остался с ним. И он сказал: если я проболтаюсь — убьет тебя. Пулю в лоб сперва тебе, потом себе. Я думала, Бабуля сможет нам помочь, но она добралась сюда слишком поздно. Я ее не дождалась.

— Бабуля вообще к нам не приезжала!

— А вот тут ты ошибаешься, — возражает Первая Мамочка, и улыбка ее снова становится лукавой. — Ты с ней уже познакомился.

Другие головы кивают. Из грязных спутанных корней-волос Второй Мамочки выползает черная сороконожка, ползет вниз по лбу, по носу. Когда добирается до губ, Мамочка слизывает ее длинным языком и с хрустом смыкает зубы.

— Вы были семенами, — говорит Джек. — Я сам вас посадил. Вы не можете быть моей мамой! Это все обман. Как в том кино, где растения оплетали спящих людей, а потом создавали их копии!

— Наши корни — в твоей крови, Джек Маккорт. И в ее крови. Даже сейчас мы черпаем из нее силу. Корни наши сильны, и глубоки, и быстро растут, и доставляют нам все, что нужно.

Джек вздрагивает, вспомнив поросенка.

— Вы, наверное, хотите пить. Дождя давно не было. Принести вам воды?

— Мы пьем не воду, — доверительным полушепотом признается Первая Мамочка.

— Ясно, — кивает он. — Хотите еще одного поросенка?

— Может, что-то более сочное, — отвечает она. — Джек, малыш, мы уже почти набрались сил, чтобы выдернуть корни из земли и повеселиться как следует! Быть может, уже сегодня мы окрасим ферму красным!

— Наш дом и так красный.

— А станет еще краснее! — вставляет Третья Мамочка и смеется хрипловатым смехом курильщицы.

— Скажите мне, чего вы хотите, — просит Джек.

— Может быть, пригонишь сюда ту свинью? — предлагает Первая Мамочка.

— Свииииньююю! — повторяет та, что с дырой в голове. Высовывает язык, слюнявит губы. — Свиииньююю! Свииииньююю моююю!

— Ладно, — говорит Джек. — Понял. И, мама, я не хочу больше здесь оставаться. Ни на одну ночь.

— Конечно. Здесь ты не останешься. Просто окажи нам еще одну, последнюю услугу. Пригони свинью, нам нужны силы. А потом, Джек...

— Мы тебе поможем, — произносят хором пять из шести голов. Шестая, деформированная Мамочка, слизывает со щеки муравьев и чмокает губами.

Джек бежит прочь с кладбища. Над головой у него, на востоке, прорезают сумрак первые лучи ядовито-алого света, и край мира вспыхивает ярким пламенем.


18


На кухню входит Бет, босиком, со встрепанными со сна волосами. Должна бы войти через заднюю дверь, — но нет, на сей раз она появляется изнутри, из дома, застегивая на ходу верхнюю пуговицу фланелевой рубашки. Ее ли это рубашка? Кажется, она мужская. И очень похожа на одну из рубашек отца.

Бет видит в дальнем углу кухни Джека, и хорошенькое пухлое личико ее заливается румянцем, пальцы выпускают пуговицу. Рубашка распахивается, чуть обнажая высокую грудь с рыжими пятнышками веснушек.

— Джек, я... — начинает она.

У Джека нет времени выслушивать ее объяснения или, того хуже, признания. Он огибает кухонную стойку, вытянув руку вперед, жестом, который может означать и «привет», и «не подходи». С ладони капают на пол крупные, яркие капли крови.

— Ох, Бет! Бет, скорее, скорее пойдем со мной! Я такое натворил! Ох, я сделал такую глупость!

Забавно: он в самом деле чуть не плачет. Голос по-настоящему дрожит, и все расплывается перед глазами.

— Джек! У тебя кровь идет! Надо перевязать...

— Нет, нет, пожалуйста, скорее, просто пойдем со мной, Бет, ты сама увидишь, я такое натворил, ты должна мне помочь, Бет...

— Конечно, конечно, помогу! — говорит Бет и, не раздумывая, обнимает, прижимает его голову к своей груди.

Несколько недель назад такая ласка вознесла бы его на вершину блаженства. Сейчас ему мерзко, словно сороконожка ползет по лицу.

Здоровой рукой Джек хватает Бет за локоть и тащит к задней двери. Капли крови на полу отмечают их путь.

— Я просто открыл загон, — бормочет Джек сдавленным несчастным голосом. — И, наверное, напугал ее. Она вдруг как побежит!

— Ох, Джек! — говорит Бет. — Кто убежал? Поросенок?

— Свинья, — отвечает он и ведет ее дальше в жемчужном свете рассвета — по росистой траве, мимо огорода, в открытые ворота кладбища. — Ох, что я натворил! Она теперь умрет!

Подходя к надгробию и буйной поросли возле него, Джек замедляет шаг. Растения мудро ушли в землю, спрятались так, что не видно ничего, кроме свежеразрытой земли и торчащих из нее зеленых листьев. Джек отпускает руку Бет. Недоумевая, она проходит еще несколько шагов вперед, оглядывается. Хмурится. Джек вдруг замечает у нее маленький второй подбородок, и его поражает мысль: пройдет время, и Бет растолстеет. А потом он думает: нет. Она уже никогда не станет толстой.

— Джек! — осторожно окликает его Бет. — Я ничего не вижу! Что ты выдумываешь?

Джек заводит руку себе за спину и сжимает рукоять садового совка, который заткнул сзади за пояс джинсов. Хочет подсечь ей ногу, однако в последний миг Бет оборачивается, и совок с хрустом врезается ей в бедро, над левым коленом. Бет кричит и с размаху садится на землю среди «мамочек», привалившись спиной к надгробному камню Блум Маккорт. Испускает долгий дрожащий вздох, изумленно глядит на совок, застрявший в ноге.

— Возьмите ее! — говорит Джек Мамочкам. — Прикончите! Она ваша!

Растения не шелохнутся.

Бет поднимает голову, глядит на него изумленными глазами, в которых набухают слезы.

— Ты что, с ума сошел? — спрашивает она.

— Возьмите ее! Убейте свинью! — вопит Джек, уже почти в истерике.

Нет ответа.

— Да ты рехнулся! — кричит Бет.

Джек смотрит в ее бледное лицо, в мокрые глаза, на дрожащий девчачий подбородок.

— Похоже, да, — шепчет он. — Рехнулся.

Берет совок за ручку, выдергивает из ее ноги и снова опускает, теперь на грудь. Бет пытается закричать, однако следующий удар забивает крик ей в глотку и рассекает рот до ушей. Четвертый удар перерубает горло.

Некоторое время после этого на кладбище слышно только, как совок с хлюпаньем вонзается во что-то податливое и мягкое — и ни разу не касается земли.


19


Превратив лицо и грудь Бет в измолоченную красную глину, Джек пробует выкопать своих Мамочек. Вытягивает цветок за цветком — и видит только извитые белые щупальца корней, с которых комьями валится грязь. Шестой цветок болен: листья у него все в дырках, по корням ползают туда-сюда муравьи.

Джек берется за голову, оставляя на лице красные отпечатки пальцев. Кровь Бет — или его собственная? В голове какое-то странное чувство: быть может, так ощущается похмелье. Ноет натруженная рука. Забить насмерть взрослую женщину — труд нелегкий.

О чем он вообще думал, чего хотел, когда привел ее сюда? Уже трудно вспомнить. Все расплывается, меркнет в памяти, словно ночной кошмар. Эти кошмары — как цветы, что цветут только ночью. А теперь ночь давно позади, и небо над головой сияет всеми оттенками золота, и Бет с кровавой улыбкой до ушей невидящим взглядом встречает наступающий рассвет.


20


Уже некоторое время Джек трудится в гараже. У одной стены здесь сложены горкой сорокафунтовые полиэтиленовые мешки с селитрой, с другой стоят в ряд белые канистры нитрометана. За столом, сколоченным из фанеры, при свете керосиновой лампы Джек собирает простейшее взрывное устройство из медной трубки в пару дюймов длиной, пороха, ватных палочек и еще кое-какой подручной мелочи. Закупоривает трубку с обеих концов, в одном конце проделывает дыру и подводит запал. Работает в трансе, не задумываясь, не задавая себе вопросов. Назад пути нет. Теперь только вперед.

Поразмыслив, берет баллоны с нитрометаном и запихивает их между мешков с удобрением. Самодельную бомбу приматывает скотчем к одной канистре, прямо под клапаном, а затем поворачивает баллон блестящей медной трубкой к стене, чтобы ее не было видно снаружи.

Когда он выходит из сарая, солнце уже путается в ветвях большого дуба за домом, и дерево пылает в алых лучах зари, словно горящая рука висельника. Шуршит под легким ветерком трава: сотни тысяч волокон травы — море зеленого света.


21


— Папа! — зовет Джек, ворвавшись в ванну и отдернув занавеску в душевой. — Папа! Помоги! Папа, я такое натворил! Мне нужна помощь!

Отец, широкоплечий и мускулистый, стоит в облаке пара среди журчащих струй. Забавно: лицо у него без очков выглядит голым. Он поворачивает голову и близоруко щурится на сына. Сейчас, застигнутый врасплох, Хэнк Маккорт выглядит почти невинным.

— Я вышел из дома, пошел на могилу мамы, я иногда хожу туда по утрам, просто посидеть там, и вдруг слышу, кто-то идет по полю, — тараторит Джек, и по щекам его текут слезы. — Я пошел посмотреть, а там какой-то мужик, и он хотел меня схватить. Мужик в черном шлеме, в бронике и с автоматом. Он хотел меня схватить, а я ударил его по шее, и... и...

Тут Джек дрожащей рукой протягивает отцу окровавленный совок, замирает на миг, а потом роняет совок на пол.

— Папа, — заканчивает он, — кажется, я его убил.

Отец выключает воду и хватает полотенце.

— Какие нашивки были на бронежилете? Не разглядел? — спрашивает он.

— Не знаю! Не знаю! — задыхаясь и всхлипывая, бормочет Джек. — Кажется... кажется, ATF. Папа, он там не один! Я видел в поле еще два черных шлема, и папа, папа, Бет побежала за мной, и, кажется, они ее схватили! Я слышал, как она кричала!

Отец, оттолкнув его, мчится в комнату. Хватает с пола джинсы, натягивает, застегивает ремень. «Глок», как всегда, в кобуре на поясе. Разрядив отцовский револьвер, Джек вернул его на место.

— Пап, остальные, наверное, пока не знают, что я убил этого, они еще не нашли тело, но что будет, когда найдут?

Голос его вздымается, прерывается истерическим всхлипом, все тело дрожит. Это не сложно — ведь горе у Джека настоящее. Мать его по-прежнему в земле: даже не превратилась в цветок — стала всего лишь пищей для цветов. Мама никогда к нему не вернется. А еще у Джека что-то чешется в мозгу, страшно чешется, с самого убийства Бет. Может, в голове завелись муравьи?

— Будет вот что, — отвечает отец. — Мы им так вломим, что они надолго запомнят, как к нам соваться! Но сначала нужно достать стволы, те, что в гараже.

Не трудясь натягивать рубашку или кроссовки, в одних джинсах он выбегает на улицу, оставляя за собой облако пара и запах мыла Ivory. Ivory, а не того, с запахом герани, из малогабаритной квартирки матери.

Быть может, чокнутая старая торговка на дороге — просто чокнутая старуха, а не его столетняя прапрапрабабушка-колдунья, приехавшая из Миннесоты, чтобы дать Джеку семена, из которых он вырастит себе новую маму. Быть может, на кладбище нет ничего, кроме грязи, травы и корней, и трупа Бет, и поросенка, которого Джек сам разделал во сне.

Но Блум Маккорт не пила — больше не пила. И задняя дверь у нее в квартире не закрывалась. И Джек помнит, чем пахли в ту ночь руки Бет. Это ему не приснилось.

Отец отправил Бет к Блум, чтобы та втерлась к ней в доверие и выяснила, не проболталась ли Блум кому-нибудь о взрывчатке в гараже. Убедившись, что мать Джека никому ничего не сказала, Бет ударила ее по голове, утопила в ванне, а потом подбросила — «подсадила» — ложные улики, бутылки из-под джина. Джек хоть и страдает ночными кошмарами, но он не идиот, — а тут все так ясно, что и идиот разберется.

Джек спешит следом за отцом. Выбежав за порог, Хэнк хватается за веревку старого ржавого колокола и звонит раз, другой, третий: сигнал тревоги.

Отец пересекает грязный двор перед домом, сворачивает к гаражу. Похоже, не замечает, что Джек отогнал «Форд». Он уже берется за двойные двери, когда Джек видит, что по дороге к ним неровной подпрыгивающей трусцой спешит Коннор в расстегнутой рубахе: глаза у него дикие, в руках охотничье ружье.

— Что...? — кричит Коннор.

— Они здесь! — отвечает отец. — Облава! Бет схватили, так что она вне игры. Будем действовать быстро — прорвемся. Пройдем как нож сквозь масло. Доберемся до восточного края Долгого Поля, там у меня под навесом стоит старый джип. К обеду будем в Айове. Там соратников много, найдем где укрыться. Но сначала надо достать стволы, те, что под трактором!

— Черт! — говорит Коннор и, хромая, первым ныряет в темный гараж.

Отец прыгает за руль «Джона Дира». Коннор спешит к воздушному компрессору, включает его, затем хватается за большой земляной бур. Если поторопиться, они достанут свои автоматы минут за пять. Джек наблюдает за ними с порога: убедившись, что оба заняты, подходит к горке мешков с селитрой у стены. Открывает клапан одного баллона с нитрометаном, затем второго. Большие белые канистры шипят, словно воздушные шарики, из которых выходит воздух. На рабочем столе, рядом с керосиновой лампой, лежит коробок спичек. Джек поджигает запал своей импровизированной бомбы, сделанной точно так, как учил его Коннор, и оставляет спички на верхнем пакете с удобрением.

А потом медленно, точно лунатик, идет к дверям. Только на сей раз Джек не спит: глаза его широко открыты, и снаружи сияет яркое солнечное утро. Он закрывает за собой двери и запирает на огромный засов. Через боковую дверь тоже не выбраться: ее Джек надежно подпер отцовским «Фордом».

Он идет прочь по гравийной дороге: тринадцатилетний американский мальчик в кроссовках «Конверс», с грязью на лице и кровью на руках. Сын земли, которая его вырастила.

Сзади раздается чей-то изумленный вопль. Коннор? Кто-то из двоих с размаху бьется в двойные двери гаража. Двери трясутся, засов остается на месте. Отец громко зовет Джека. Теперь они ломают дверь вдвоем: слышен треск, видно, как отлетают щепки, но засов не поддается. На полдороге Джек оборачивается, чтобы посмотреть, не вырвутся ли они наружу... и в этот миг видит, как из земли вокруг гаража стремительно вырастают зеленые лозы, жесткие и гибкие, ползут по стенам вверх, оплетают дверь. Укрепляют. В следующий раз, когда двое налегают на дверь гаража, она пружинит и отбрасывает их назад. Стебли оплетают гараж зеленой сетью, и рыба беспомощно бьется в сетях. Джек улыбается и потирает левую сторону головы, где не стихает странный зуд. «Она ведь обещала, что поможет», — думает он.

Гараж исчезает в ослепительной и беззвучной вспышке. Порыв воздуха подхватывает Джека, словно листок, и легко возносит в небеса.


22


Придя в себя, Джек Маккорт видит, что лежит на мягкой постели из лиловых цветов. Он приземлился на клумбу Бет — одну из клумб перед домиком, где жили они с Коннором. Нежная зелень гладит ему щеки, и цветы у висков дарят легкие, почти невесомые поцелуи. Джек ничего не слышит. Из левого уха идет кровь, и вкус крови ощущается во рту.

Гаража больше нет. Трудно даже смотреть на то место, где он был. Там вздымается к небесам стебель из огня, и на конце его расправляет лепестки огненная орхидея. «Форд» отбросило на сто футов к востоку: вон он лежит на боку, искореженный, обгорелый. Половина фермы обрушилась, точно кукольный домик, который пнул ногой великан. Из развалин торчат закопченные балки, и струйки дыма поднимаются в бескрайнее синее небо.

Джеку даже не хочется вставать. Ему хорошо — так хорошо, как не бывало с того дня, когда они с Блум собрались навестить родню. Здесь, среди цветов, в сиянии тихого летнего утра он спокоен и счастлив, как дитя на коленях у матери. Наконец — неохотно, со вздохом сожаления — он заставляет себя подняться.

Трудно держаться на ногах, его качает и клонит то вправо, то влево. Пьяным, заплетающимся шагом Джек бредет к дому и, не удержавшись, едва не падает на капот красавца-«Роудраннера» Коннора — чудесной машины, о которой всегда мечтал.

Что ж. Теперь это его машина. Механическая нога Коннора ему не достанется, Бет ему больше не нужна — но машина у него в руках. Пусть ему всего тринадцать — водит он прекрасно, да и ноги у него достаточно длинные, чтобы жать на педали.

Джек садится за руль, выводит «Роудраннер» на дорогу и катит прочь, прочь от рухнувшей фермы и горящего гаража. Впрочем, о гараже уже и говорить бессмысленно. На его месте — кратер, яма, полная огня, извергающая искры и обломки горящего рубероида.

Джек открывает окно в машине и выруливает на шоссе. В окно врывается теплый воздух, напоенный сладким запахом лета: все вокруг в полном цвету. Солнечные лучи ласкают Джека тепло и нежно, словно материнские руки.

Не так уж далеко отъехав от фермы, Джек Маккорт замечает на обочине старуху в широкополой зеленой шляпке и с чемоданом в руке. Когда машина проносится мимо, старуха поднимает голову и провожает Джека широкой зубастой улыбкой — улыбкой человека, отравленного Джокером. Она стоит к нему боком, и лицо ее удивительно напоминает профиль на долларовой бумажке.

Джек проезжает мимо, затем снимает ногу с педали газа, замедляет ход и прижимается к обочине. Ему вдруг приходит в голову, что, быть может, он так и не очнулся после взрыва, что валяется сейчас где-нибудь без сознания и видит сон — такой же, как сны о говорящих растениях, которых уже почти не помнит. Прапрапрабабушка старше телевизора — могла ли женщина в таком возрасте проделать столь долгий путь? И все же, думает Джек, очень может статься, что это она, что самая настоящая прапрапрабабушка ждала здесь все утро, пока он закончит дела на ферме и ее подберет.

Улыбаясь широкой довольной улыбкой, она идет к машине. И чем бы ни была она — игрой воображения или родным человеком, — Джек ей рад. Впереди долгая дорога; а путешествовать лучше в компании.


-----

[1] ATF (Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ) – федеральное агентство Министерства юстиции США, расследующее террористические преступления, а также незаконное хранение оружия, взрывчатых веществ и боеприпасов.

[2] Английское слово mum означает и «хризантема», и «мамочка».

[3] Имя Блум (Bloom) по-английски означает «цветение» или «цвести».



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг