Джо Хилл

Отпечаток большого пальца


Первый отпечаток пришел по почте.

Восемь месяцев прошло с тех пор, как Мэл вернулась из Абу-Грейба, где делала то, о чем потом пожалела. Вернулась в Хэммет, в штате Нью-Йорк, как раз вовремя, чтобы похоронить отца. Он умер за десять часов до того, как ее самолет коснулся земли в Штатах. Может, оно и к лучшему. После всего, что было, она не знала, как посмотрит ему в глаза. Хотя какая-то часть ее хотела все ему рассказать — и прочесть на его лице осуждение. Но отец умер, и некому больше было выслушать ее историю. Не осталось никого, чье осуждение для нее бы что-то значило.

Ее старик тоже воевал — во Вьетнаме, в медицинской службе. Спасал людей. Выпрыгивал из вертолета и под огнем тащил раненых мальчишек по высокой траве. «Мальчишек» — это он так говорил, хоть самому ему было тогда всего двадцать пять. Он получил Пурпурный Крест и Серебряную Звезду.

Мэл отправили домой, не предложив медалей. Хватит и того, что нигде на фотографиях из Абу-Грейба нет ее лица. Только на одном снимке Грейнера, где голые люди лежат ничком друг на друге, этакая пирамида выставленных задниц и болтающихся яиц, видны ее ботинки. Стоило Грейнеру чуть приподнять камеру — Мэл поехала бы домой намного раньше. И в наручниках.

Она вернулась на старое место, за барную стойку в «Милки Уэй», и поселилась в отцовском доме. Больше старик ей ничего не оставил, только машину и деревенский дом в трех сотнях ярдов от Хэтчет-Хилл-роуд, на самой опушке леса. Наступила осень, и Мэл начала бегать по лесу в полной выкладке: каждый день три мили по «зеленке», с туго набитым рюкзаком на плечах.

Свою винтовку М4 А1 она держала разобранной в спальне на первом этаже, каждое утро собирала и снова разбирала на счет «двенадцать». Закончив, раскладывала все детали по тесным пенопластовым гнездам. Штык не вынимала: он не нужен, пока не вступаешь в ближний бой. М4 вернулась в Штаты вместе с одним гражданским; он привез винтовку на частном самолете своей компании. Служил по контракту; таких гражданских следователей в Абу-Грейбе много появилось в последние месяцы перед арестами. Отдал винтовку Мэл и сказал: это самое меньшее, что я могу для вас сделать, — после всего, что сделали в Ираке вы. Наверное, надо было растрогаться.

Однажды поздним ноябрьским вечером Мэл вместе с другим барменом, Джоном Петти, вышла из «Милки Уэй» и обнаружила неподалеку от бара Глена Кардона. Он вырубился прямо на водительском сиденье своего «Сатурна» — лежал носом вниз, задницей кверху, и ноги торчали из открытой двери и свешивались в дорожную грязь, словно кто-то как следует огрел его по затылку.

Не раздумывая, Мэл приказала Петти смотреть в оба, а сама оседлала Кардона и полезла за бумажником. Сто двадцать баксов наличными забрала себе, бумажник бросила на соседнее сиденье. Петти зашипел на нее, чтобы поторапливалась, но она решила еще снять у Глена с пальца обручальное кольцо.

— Обручальное кольцо? — переспросил Петти, когда они оба сели в ее машину. Половину денег Мэл отдала ему за то, что постоял на стреме, а кольцо оставила себе. — Блин, ну ты и ебнутая!

Она вела, а он сунул руку ей между ног и тыкал большим пальцем в промежность, обтянутую черными джинсами, а другой рукой мял груди. Через несколько минут она отпихнула его локтем.

— Хватит, — сказала Мэл.

— Нет, не хватит!

Она потянулась к его ширинке, провела ладонью по стояку, нащупала яйца и сжимала все сильнее, пока Петти не застонал — не то чтобы от удовольствия.

— Хорошенького понемножку, — сказала она и убрала руку. — Остальное со своей жены получишь. Разбуди ее и устрой праздник.

Высадила Петти у крыльца и рванула прочь, обдав его фонтаном гравия из-под колес.

Дома — в доме своего отца — села за кухонный стол и долго смотрела на кольцо у себя на ладони. Простое золотое кольцо, потертое, кое-где поцарапанное, давно утратившее блеск. Она не могла понять, зачем его украла.

Мэл знала Глена Кардона — и Глена, и его жену Хелен. Все трое были ровесниками и учились в одном классе. Когда Глену исполнилось десять, на дне рождения у него выступал фокусник: в конце представления он снял с себя наручники и смирительную рубашку. Много лет спустя случай свел Мэл с еще одним мастером побегов, баасистом, который тоже сумел выкрутиться из наручников. Дело в том, что у него были сломаны оба больших пальца на руках. Когда большой палец гнется в любом направлении, снять наручники несложно. Все, что от тебя требуется, — не обращать внимания на боль.

А с Хелен они в шестом классе вместе делали лабораторные по биологии. Хелен расписывала результаты аккуратным мелким почерком, выделяя основные тезисы разными цветами, а резать лягушек доставалось Мэл. Ей нравился скальпель, нравилось, как от его легчайшего прикосновения кожа расступается и открывает то, что под ней скрыто. Как-то она сразу понимала, где и как резать, — должно быть, прирожденный талант.

Мэл долго крутила кольцо в руках и наконец бросила в раковину. Что с ним делать, она не понимала. Подбросить Глену? Черт его знает, куда и как. В общем, глупость сделала. Непонятную глупость.

На следующее утро, подойдя к почтовому ящику, Мэл обнаружила там счет за газ, рекламку агентства по недвижимости и простой белый конверт. В конверте — аккуратно сложенный листок тонкой, хрусткой писчей бумаги, совершенно белый, лишь посредине чернильно-черный отпечаток большого пальца. Отпечаток вышел ясно, и поверх петель и закруглений хорошо просматривался шрам, похожий на рыболовный крючок. На конверте ничего: ни штампа, ни адреса, ни каких-нибудь марок. Не почтальон положил в ящик этот конверт.

С первого взгляда Мэл поняла, что это угроза — и что тот, кто оставил этот конверт, быть может, сейчас следит за ней. Внутри что-то тошнотворно сжалось; она с трудом поборола инстинктивное желание пригнуться, бежать, найти укрытие. Огляделась по сторонам — не увидела ничего, кроме деревьев, покачивающих ветвями на холодном утреннем ветру. Ни одного автомобиля на пути. Никаких следов жизни.

Всю долгую дорогу к дому она чувствовала, как подламываются ноги. На отпечаток больше не смотрела — бросила его, вместе с прочей почтой, на кухонный стол. Так же, на нетвердых ногах, зашла в спальню отца — теперь свою спальню. М4 лежала в шкафу, а вот отцовский пистолет-автомат — гораздо ближе, под подушкой, да и собирать его не требовалось. Мэл привела его в боевое положение, достала из рюкзака полевой бинокль.

По лестнице с вытертым ковром поднялась на второй этаж, открыла дверь в свою старую спальню под самой крышей. Здесь она не была с тех пор, как вернулась домой, и воздух тут застоялся, стал спертым. На стене висел выцветший плакат с Аланом Джексоном. На книжных полках без книг аккуратно стояли ее детские игрушки: голубой плисовый медведь, поросенок со слепыми серебристыми пуговицами глаз.

Кровать была застелена, однако, подойдя ближе, Мэл с удивлением увидела, что на постели сохранился едва заметный отпечаток тела, а на подушке словно недавно лежала чья-то голова. Вдруг пришла мысль: быть может, тот, кто прислал отпечаток пальца, пробирался в дом, пока ее не было, и дрых на ее старой постели? Не замедляя шага, Мэл встала прямо на матрас, отперла окно над кроватью, толкнула и вылезла на крышу.

Минуту спустя она уже сидела на крыше с пистолетом в руке, другой рукой приставив к глазам бинокль. Асбестовая кровля, уже нагревшаяся на солнце, источала приятное тепло. С крыши открывался вид во всех направлениях.

Здесь Мэл просидела почти час, осматривая в бинокль деревья и машины, проезжающие мимо по Хэтчет-Хилл-роуд. Наконец, поняв, что того, кого она ищет, здесь уже нет, повесила бинокль на шею, растянулась на крыше и прикрыла глаза. Внизу было холодно, но тут, высоко над землей, на солнечной стороне, она пригрелась, словно ящерица на камне.

Потом она спрыгнула обратно в спальню, немного посидела на подоконнике, держа обеими руками пистолет и размышляя об очертаниях человеческого тела на подушке и одеяле. Взяла подушку, уткнулась в нее лицом. И ощутила запах отца — очень слабый, скорее след запаха дешевых сигар из магазина на углу и той маслянистой дряни, что он, на манер Рейгана, втирал себе в волосы. При мысли, что отец приходил сюда и спал на ее кровати, Мэл вздрогнула. Хотела бы она снова стать той Мэл, которая может обнять подушку и зарыдать, оплакивая все, что потеряла... Вот только, кажется, такой она не была никогда. Даже до Абу-Грейба.

На кухне Мэл снова взглянула на белый листок с отпечатком пальца. Против всякой логики и здравого смысла, отпечаток казался знакомым. И это ей не понравилось.


Его привезли со сломанной ногой — иракца, которого все называли «профессором». Наложили гипс и несколько часов спустя решили, что он оправился и выдержит допрос. Так что ранним утром, еще до рассвета, за ним явился капрал Плаф.

Мэл — тогда она работала в блоке 1А — пришла забирать Профессора вместе с ним и с Кармоди. Иракец сидел в камере еще с восемью мужчинами, изможденными небритыми арабами, одетыми в основном в одни только мешковатые безразмерные шорты. На некоторых — тех, что не желали сотрудничать — вместо шорт пестрели тесные женские трусы, розовые или в цветочек. Заключенные сгрудились в полумраке камеры, сверля Мэл лихорадочными бессмысленными взглядами. Вид у них был совершенно полоумный; глядя на них, она не знала, смеяться или брезгливо морщиться.

— Эй вы, бабы, встали и отошли от решеток! — скомандовала она на своем неуклюжем арабском. И поманила пальцем Профессора: — Ты! Иди сюда.

Профессор запрыгал к ним на одной ноге, держась за стену. На нем была больничная сорочка с завязками на спине, левая нога от лодыжки до колена в гипсе. Кармоди захватил для него пару алюминиевых костылей. Для Мэл и Кармоди подходила к концу двенадцатичасовая смена — последняя в неделе двенадцатичасовых смен. Отвести этого зека на допрос — и все, можно на боковую. Мэл держалась только на виварине и была так взвинчена, что едва могла спокойно стоять на месте. Когда смотрела на лампы, то видела, как свет раскладывается на все цвета радуги с острыми краями, словно проходит сквозь кристалл.

Прошлой ночью у дороги на окраине Багдада патруль застиг компанию, ставившую «растяжку» в выпотрошенном трупе рыжей немецкой овчарки. В свете фар «Хаммеров» бомбисты заорали и кинулись врассыпную, а патрульные за ними.

Инженер по имени Лидс остался у трупа собаки, чтобы осмотреть взрывное устройство. Он стоял в трех шагах, когда из чрева овчарки донесся звук мобильника — три веселые ноты из Oops, I did it again! А потом собака исчезла во вспышке пламени, и мощный взрыв сотряс до костей даже тех, кто успел отойти футов на тридцать. Лидс упал на колени, держась за лицо, из-под перчаток курился дымок. Тот солдат, что добежал до него первым, рассказывал потом, что лицо у него почернело и облезло, словно дешевая резиновая маска.

Вскоре после этого в двух кварталах от места взрыва патруль схватил Профессора: так его прозвали из-за очков в роговой оправе и потому, что он все твердил, что он школьный учитель. Он бросился бежать; солдаты палили у него над головой и кричали: «Стоять!»; удирая, он спрыгнул с обрыва и сломал ногу.

Теперь Профессор ковылял, тяжело опираясь на костыли, Мэл и Кармоди шли у него по бокам, капрал Плаф — сзади. В предрассветных сумерках они покинули блок 1А. За порогом Профессор остановился передохнуть. В этот момент Плаф ловким толчком вышиб из-под него левый костыль.

Профессор с криком повалился лицом вниз. Сорочка распахнулась сзади, явив миру его мягкую бледную задницу. Кармоди хотел помочь ему встать, но Плаф сказал: не надо.

— Сэр? — перепросил Кармоди.

Ему было всего девятнадцать. Служил он столько же, сколько и Мэл, но совсем не загорел — кожа бледная, словно он не вылезал из костюма химзащиты.

— Ты же видела, он на меня замахнулся костылем? — спросил Плаф у Мэл.

Мэл не отвечала, просто ждала, что будет дальше. Последние два часа она почти беспрерывно переминалась с ноги на ногу, сгрызла себе ногти до мяса, не в силах оставаться неподвижной; но теперь и сквозь это искусственное возбуждение просачивалась бесконечная черная усталость — так чернила расплываются по воде.

Плаф наклонился и потянул за завязки сорочки, так что она распахнулась совсем и сползла у Профессора с плеч. Задница у него оказалась почти безволосая, в мелких черных родинках, яйца поджаты так, что едва не втянулись в живот. Профессор оглянулся через плечо и, уставившись на них широко раскрытыми глазами, что-то быстро-быстро заговорил по-арабски.

— О чем болтает этот песчаный ниггер? — спросил капрал Плаф. — Я по-ихнему не понимаю.

— Говорит: не надо, — автоматически перевела Мэл. — Не надо, пожалуйста, я ничего не сделал, меня взяли случайно.

Плаф оттолкнул ногой второй костыль.

— Держи.

Кармоди поднял костыли.

Плаф пнул Профессора ботинком в пухлую задницу.

— Вперед! Скажи ему, пусть ползет так!

Мимо проходила пара военных полицейских; они повернули головы и посмотрели на Профессора. Тот пытался прикрыть рукой гениталии, Плаф снова пнул его в зад, и Профессор пополз. Получалось медленно и неуклюже: он не мог согнуть загипсованную ногу, она, прямая, волочилась за ним, и босая ступня скребла по грязи. Один коп рассмеялся, и оба скрылись в ночи.

Профессор пытался на ходу натянуть свою сорочку, но Плаф наступил на нее ногой и порвал.

— Оставь! Скажи ему, пусть бросит эту тряпку и поторапливается!

Мэл перевела. На нее заключенный не смотрел. Смотрел только на Кармоди — и, обращаясь к нему, начал умолять о милосердии, говорить, что ничего не знает, что у него болит нога и, пожалуйста, пусть ему дадут хоть чем-нибудь прикрыться. Кармоди смотрел на него молча, выкатив глаза, словно что-то его душило. Мэл не удивило, что Профессор разговаривает с Кармоди, а не с ней. Отчасти это культурное: араб совершенно не может вынести, когда его унижают на глазах у женщины. Однако дело не только в этом. Было в Кармоди что-то такое, что даже у врагов вызывало доверие. Несмотря на пушку на боку, чувствовалась в нем какая-то безобидная добродушная растяпистость. Когда парни в бараке разглядывали журналы с девочками, он краснел, а во время минометных обстрелов часто молился.

Зек снова остановился. Мэл ткнула его в зад дулом своей М4, чтобы полз дальше, и Профессор вдруг подскочил и весь сжался, издав пронзительный полукрик-полувсхлип. Мэл не собиралась смеяться, но было что-то очень забавное в этой судорожно стиснутой заднице. Что-то такое, от чего кровь прилила к голове. Должно быть, дело в виварине — он горячил кровь, от него беспорядочно скакали мысли, и сейчас показалось, что ничего смешнее этих «щечек», испуганно сжавшихся при приближении ее ствола, она в жизни не видела.

Профессор прополз мимо проволочного забора, до самого конца дороги. Плаф приказал Мэл спросить, где сейчас его дружки, те, что подорвали американского солдата. Сказать: ему вернут костыли и сорочку, если расскажет о своих друзьях.

Заключенный ответил, что ничего о растяжке не знает. Сказал, он побежал, потому что услышал стрельбу и увидел, как бегут другие. Он учитель литературы, у него маленькая дочка, двенадцати лет. Однажды он возил ее в парижский Диснейленд.

— Пиздит, — сказал Плаф. — Что учитель литературы забыл в этих ебенях в два часа ночи? Твои пидары-дружки, бинладеновцы хреновы, оставили без лица хорошего парня, которого дома ждет беременная жена. Где они? Мэл, донеси до него: пусть лучше колется! Пусть расскажет сейчас, пока мы не дошли до места. Скажи ему, в разведке приказали, чтобы мы доставили его целым — только там ему придется намного хуже, чем здесь!

Мэл кивнула. От виварина звенело в ушах. Она сказала Профессору по-арабски: нет у него никакой дочери, всем известно, что он педераст. Спросила, понравится ли ему ствол в заднице. Может, его такое возбуждает?

— Где дом твоих друзей, которые заложили бомбу в собаку? — спросила она. — Куда сбежали твои друзья-педерасты, которые взрывают американских солдат? Говори, если не хочешь, чтобы я воткнула ствол тебе в очко!

— Клянусь жизнью моей маленькой девочки, я не знаю, кто эти люди! Прошу вас! Мою дочь зовут Алайя. Ей всего десять лет. У меня в кармане брюк ее фотография. Где мои брюки? Я вам покажу...

Мэл наступила ему на руку и ощутила, как кости неестественно прогибаются у нее под каблуком. Профессор пронзительно взвизгнул.

— Говори, — приказала она. — Говори!

— Я ничего не знаю!

Внимание Мэл привлек стальной лязг. Это Кармоди уронил костыли. Он стоял, совершенно зеленый, как-то странно приподняв перед собой руки со скрюченными пальцами, словно хотел заткнуть уши, но остановился на полпути.

— Эй, ты в порядке? — спросила она.

— Он врет, — произнес Кармоди. Он тоже понимал по-арабски; не так хорошо, как Мэл, но понимал. — В прошлый раз сказал, что дочке двенадцать лет.

Она смотрела на Кармоди, а тот на нее; и, когда они смотрели друг на друга, над головами вдруг раздался высокий пронзительный свист, как будто стремительно выходил воздух из огромного воздушного шара... и от этого звука у Мэл кровь закипела в жилах. Она перехватила М4 обеими руками за ствол и, когда снаряд упал наземь — за проволочным ограждением, но достаточно близко, чтобы сотряслась земля под ногами, — опустила приклад, с размаху и со всей силы, словно забивала сваю, прямо на загипсованную ногу Профессора. Взрыв снаряда заглушил его крик.


В пятницу утром на пробежке Мэл выложилась на полную. Поднялась бегом по заросшему лесом холму Хэтчет-Хилл, по такому крутому склону, что приходилось скорее лезть, чем бежать. Однако не останавливалась, даже когда начала задыхаться, а небо над головой закружилось, словно шатер карусели.

Наконец, совсем выдохшись, она остановилась. Прохладный ветерок обдувал вспотевшее лицо — неожиданно приятное ощущение. И само чувство предельной усталости — слабости, головокружения, почти что готовности упасть — принесло ей какое-то удовлетворение.

До того как отправиться в резерв, Мэл отдала армии четыре года. На второй день начального тренировочного курса отжималась, пока ее не затошнило, потом рухнула и не смогла встать. И разревелась у всех на глазах. Даже сейчас вспоминать об этом было почти невыносимо.

Со временем она научилась любить то чувство, что предшествует полному изнеможению: когда небо становится больше, звуки отдаляются и звучат с каким-то жестяным дребезгом, цвета приобретают почти галлюцинаторную яркость и резкость. В этой остроте ощущений, когда доводишь себя до грани того, что можешь вынести, когда предельно нагружаешь собственное тело и борешься за каждый вздох, она ощущала какой-то подъем, светлое торжество.

На вершине холма Мэл достала из рюкзака флягу из нержавеющей стали — старую армейскую, отцовскую — и наполнила рот ледяной водой. Фляга блеснула серебристым зеркальцем на ярком утреннем солнце. Мэл плеснула водой себе в лицо, утерла глаза краем футболки, убрала флягу и побежала назад — домой.

Конверт на пороге она заметила, только когда наступила на него, и бумага захрустела под ногой. На одну опасную секунду Мэл замерла, задумавшись о том, кто это подсунул счет под дверь вместо того, чтобы опустить в почтовый ящик. А в следующий миг поняла: это не счет.

И еще поняла, что сейчас, стоя в прямоугольнике дверного проема, она точь-в-точь мишень, на которых упражнялись они в тренировочном лагере, — силуэт солдата в прямоугольнике. Однако Мэл не стала делать резких движений. Если бы кто-то хотел ее пристрелить, давно бы пристрелил — времени было полно. А если он просто за ней наблюдает — она не станет показывать страх.

Нагнувшись, Мэл подняла конверт. Не запечатан. Вытряхнула и развернула сложенный лист бумаги. Еще один отпечаток пальца, на сей раз жирный черный овал, похожий на приплюснутую ложку. И крючковатого шрама нет. Совсем другой палец. Почему-то от этого ей стало особенно не по себе.

Хотя нет. Сильнее всего не по себе — от того, что в прошлый раз неизвестный оставил свое послание в почтовом ящике, в сотне ярдов от дома, а теперь пришел на порог и просунул под дверь. Хочет сказать: «Берегись, я все ближе»?

Мэл подумала о полиции, но быстро отвергла эту идею. Она и сама служила в военной полиции — и понимала, как мыслят копы. Оставить пару отпечатков пальцев на бумажных листах без подписи — не преступление. Может быть, розыгрыш, но кто станет тратить время и ресурсы на расследование розыгрыша? Глядя на второй отпечаток, как и на первый, Мэл ясно понимала: это не безумная шутка какого-то местного чудика — это угроза, предостережение, чтобы она держалась начеку. Но как объяснить это полиции? Иррациональное, однако безошибочное предчувствие опасности хорошо знакомо солдатам, не полицейским.

И потом, когда идешь к копам, неизвестно заранее, что из этого выйдет. Кто знает, что за люди служат в местной полиции? Может, такие, на глаза которым лучше не попадаться. Такие же, как она сама.

Она смяла листок и бросила на крыльцо. Обвела взглядом голые деревья, голую землю, островки пожелтелой травы. Стояла так, должно быть, с минуту. Но даже деревья застыли в неподвижности, и ни один порыв ветра не колыхал их ветвей. Словно все вокруг замерло вместе с Мэл, ожидая, что будет дальше.

И ничего не происходило.

Смятый бумажный шарик Мэл оставила на крыльце, пошла в спальню, достала из шкафа М4. Села в спальне на пол, собрала и разобрала винтовку трижды — все три раза за двенадцать секунд. Затем сложила все детали обратно в кейс, вместе со штыком, и убрала под отцовскую кровать.


Два часа спустя в «Милки Уэй» Мэл нырнула под стойку, чтобы поставить на сушку вымытые стаканы. Только что из посудомойки, они обжигали пальцы. Поднялась с пустым подносом — и увидела, что из-за стойки покрасневшими, слезящимися глазами смотрит Глен Кардон. Лицо у него опухло, лохматый, словно только что вскочил с кровати, и таращится на нее в каком-то ступоре.

— Мне надо кое о чем с тобой поговорить, — сказал он. — Я все думаю, нет ли какого-то способа вернуть мое обручальное кольцо. Ну хоть какого-нибудь способа!

Кровь отлила у Мэл от головы, будто она сидела и слишком быстро поднялась на ноги. Ладони на миг словно онемели, затем в них неприятно, почти болезненно закололо.

«А где же полиция? — мысленно спрашивала она. — Может, он решил сначала попытаться уладить дело миром, без копов?» Хотела что-то ему сказать, но не находила слов. Она и не помнила, когда в последний раз чувствовала себя настолько уязвимой, незащищенной, открытой со всех сторон.

А Глен продолжал:

— Жена проплакала все утро. Делала вид, что все в порядке, но я-то знаю. Заперлась в спальне и не захотела меня впускать, сказала: все в порядке, не беспокойся, иди на работу. Но я-то слышал, какой у нее был голос. Знаешь, это ведь обручальное кольцо ее отца. Он умер за три месяца до нашей свадьбы. Понимаю, есть в этом что-то от Эдипова комплекса — вручить жениху кольцо своего отца. Ну не Эдипова, но ты понимаешь, о чем я. Как будто за отца выходишь замуж. Она очень любила своего старика.

Мэл кивнула.

— Если бы украли только деньги, я бы Хелен и не сказал ничего! Сам виноват. Напился — и вот, пожалуйста. Пью я многовато, это правда. Пару месяцев назад Хелен написала мне записку о том, что слишком много пью. Спрашивала: может, это потому, что я с ней несчастлив? Наверное, и проще было бы жить с женщиной, которая на тебя просто орет. Чем так... Я напился, спьяну продолбал кольцо, принадлежавшее ее отцу, — а она просто обнимает меня и говорит: слава богу, сам ты цел!

— Мне очень жаль, — произнесла Мэл.

Хотела добавить, что все вернет, и кольцо, и деньги, и в полицию с ним пойдет, если он захочет, — но вдруг остановила себя. Он же ни в чем ее не обвиняет. И о краже говорит безлично: «украли», «продолбал». Не «ты украла».

Глен порылся в кармане пальто и достал пухлый белый конверт офисного типа, чем-то туго набитый.

— Весь день сегодня на работе сидел как больной, ни о чем другом думать не мог. И вот что придумал: можно повесить в баре объявление. Ну знаешь, как вы иногда вешаете: «Пропала собака, если вы видели...» — и так далее. Только это — о пропавшем кольце. Те, кто меня ограбили, наверняка здешние завсегдатаи. Кто еще мог бы оказаться на стоянке перед баром среди ночи? Они придут в следующий раз и увидят.

Мэл молча смотрела на Глена. Не сразу поняла смысл его слов; и, когда до нее дошло — дошло, что он ни в чем ее не подозревает и не обвиняет, — вместо радости она, к собственному удивлению, ощутила что-то вроде разочарования.

— Комплекс Электры, — сказала она. — Любовь между отцом и дочерью — это комплекс Электры. Не Эдипа. Что в конверте?

Глен заморгал: настала его очередь напряженно размышлять над смыслом сказанного. Едва ли кто-то здесь знал или помнил, что за счет Дяди Сэма Мэл окончила колледж. Там изучила и арабский, и психологию — а что толку? Теперь без всякой степени стоит за стойкой «Милки Уэй». Рассчитывала разделаться с последними кредитами и закончить учебу, вернувшись из Ирака; однако где-то в середине пути этот план вылетел в трубу.

Наконец Глен оправился от шока и ответил:

— Деньги. Пятьсот долларов. Пожалуйста, подержи их у себя.

— Объясни.

— Я думал, что́ написать в объявлении. Наверное, стоит предложить вознаграждение за кольцо. Человек, который его украл, не придет же просто так и не признается! Даже если я пообещаю не идти в полицию, он не поверит. И вот что я придумал: здесь нужен посредник. То есть ты. В объявлении будет сказано: отдайте кольцо Мэллори Греннан, и она без всяких вопросов выплатит вам награду. И что тебе можно доверять, что ты ни мне, ни полиции не скажешь, кто это. Тебя люди знают. Думаю, большинство здешних тебе поверит. — И подтолкнул к ней конверт.

— Глен, забудь об этом. Никто не вернет тебе кольцо.

— Давай посмотрим! А вдруг вор в ту ночь тоже был пьян? Вдруг теперь раскаивается?

Мэл рассмеялась.

Глен неловко улыбнулся в ответ. У него порозовели уши.

— Ну... да, но... а вдруг?

Долгое мгновение она смотрела на него, затем сунула конверт под стойку.

— Ладно. Пиши свое объявление. Я его распечатаю и расклею по бару. Через неделю, когда никто не появится, верну тебе деньги и пришлю пива на дом.

— Может, лучше имбирного эля, — ответил Глен.

В конце концов Глен ушел; но сперва Мэл пришлось пообещать, что она расклеит объявления и на стоянке. Едва закончив приклеивать их к фонарям, она вдруг заметила листок бумаги, сложенный втрое и заткнутый за «дворник» отцовской машины.

Отпечаток на этом листе был непохож на два предыдущих: те грубые, почти квадратные, а этот нежный, узкий, овальной формы. Женственный. Три больших пальца — и все разные.

Листок она скомкала и метко бросила в мусорный бак возле столба с телефоном-автоматом, а сама поскорее убралась домой.


В Абу-Грейб наконец прибыла 82-я дивизия — обеспечить силовую поддержку и прищемить хвост тем сукиным детям, что обстреливают тюрьму каждую ночь. Началась осень, и с ней рейды по городу в районе тюрьмы. В первую неделю операции патрулей и рейдов было так много, что военные не справлялись, и генерал Карпински отправил им на помощь несколько взводов полиции. Такое задание получил и капрал Плаф, а с ним — Мэл и Кармоди.

Мэл этому только радовалась. Она мечтала убраться из тюрьмы, из темных коридоров блока 1А и блока 1Б, от вони пота, мочи и старого отсыревшего камня. Убраться от палаточных городков, где обитало основное население тюрьмы, от вечной толпы у проволочного ограждения, от людей, что тянули к ней руки, когда она проходила мимо, умоляли по-арабски, и по лицам их ползали черные мухи. Хотела мчаться в открытом «Хаммере», и чтобы ночной ветер обдувал ее со всех сторон. Пункт назначения: куда угодно, лишь бы отсюда подальше!

В тихий предрассветный час отряд подкатил к дому на краю пальмовой рощицы, с беленой гипсовой оградой и коваными воротами поперек дороги. Сам дом тоже был белым и чистеньким, при нем имелся бассейн, внутренний дворик и гриль — все вместе прекрасно смотрелось бы и в Южной Калифорнии. Отряд «Дельта» направил свой «Хаммер» прямо на ворота, влетел в них на полной скорости, и ворота с громким железным лязгом упали наземь, вывернувшись из стен и подняв облака белой пыли.

Остальную часть рейда Мэл не видела. Она сидела за рулем двух-с-половиной-тонного транспорта для перевозки заключенных. «Хаммера» ей не досталось, возможности размяться — тоже. За рулем второго грузовика сидел Кармоди. Мэл прислушивалась — но выстрелов не слышала: как видно, обитатели дома сдались без боя.

Когда дом зачистили, капрал Плаф сказал, что хочет пойти оценить ситуацию. На самом деле хотел сняться на память, с дешевой сигарой в зубах, поставив ногу на шею связанного мятежника. Из переговоров по радио Мэл поняла, что в доме нашли одного из фидаинов Саддама, видного баасиста, а также оружие, документы, личную информацию. Все переговоры звучали с тягучим выговором и пересыпались разными южными словечками. В 82-й дивизии все были похожи на Эминема — голубые глаза, блондинистая стрижка «ежиком» — и разговаривали, словно вышли из Университета Дьюка.

Сразу после восхода солнца, когда тени от дома вытянулись и пали на восточную сторону улицы, фидаина вывели наружу и оставили на узкой обочине вдвоем с Плафом. Жена мятежника осталась в доме; солдаты присматривали за тем, как она собирает мужу вещи в тюрьму.

Фидаин был крупный араб с тяжелыми веками и трехдневной щетиной. Ничего, кроме «Пошли на хер» по-английски, он не говорил. В подвале отряд «Дельта» обнаружил стойку с пирамидой АК-47 и стол, заваленный картами: каждая сплошь испещрена символами, цифрами, арабскими буквами. Нашли и папку с фотографиями, на которых были запечатлены американские солдаты, устанавливающие на разных дорогах пропускные пункты с колючей проволокой. В этой же папке лежал снимок, где Джордж Буш-старший, рассеянно улыбаясь, позировал вместе со Стивеном Сигалом.

Плаф опасался, что на фотографиях — места и люди, на которых мятежники планируют напасть. Раза два он уже связывался по радио с базой и возбужденно просил разведку обратить на это дело пристальное внимание. Особенно боялся за Стивена Сигала. Все во взводе Плафа хоть раз да смотрели «Над законом» — а сам Плаф уверял, что смотрел не меньше сотни раз. Когда фидаина вывели на улицу, Плаф встал над ним, начал трясти фотографией с Сигалом, орать и время от времени хлопать его снимком по башке.

— И опять пошел на хер, — отвечал фидаин.

Некоторое время Мэл все это слушала, прислонившись к двери своего грузовика и размышляя о том, когда же Плафу надоест. У нее раскалывалась голова: вивариновое похмелье. Наконец стало ясно, что Плаф так и будет орать, пока они не двинутся в обратный путь, — а этого, может, придется прождать час или дольше.

Так что она оставила Плафа разоряться на солнцепеке, а сама прошла по опрокинутым воротам и вошла в дом. В пустую прохладную кухню. Красный кафельный пол, высокие потолки, большие окна — все здесь купалось в солнечном свете. Свежие бананы в глубокой стеклянной вазе. Откуда, интересно, они достали свежие бананы? Мэл взяла один и съела в сортире — таком чистом, какого, наверное, целый год уже не видела.

Потом вышла из дома через заднюю дверь и вернулась на дорогу. По пути сунула пальцы в рот и как следует пососала. Она уже с неделю не чистила зубы и знала, что изо рта у нее несет.

Когда она вернулась на дорогу, Плаф, обмахиваясь фоткой с Сигалом, переводил дух. Баасист посмотрел на него презрительно из-под тяжелых век, фыркнул и заявил:

— Хватит болтать. Скучно. Ты никто. Ничего не скажу. Пошел на хер.

Мэл опустилась перед ним на одно колено, сунула пальцы ему под нос и сказала по-арабски:

— Узнаешь запах? Это пизда твоей жены. Я трахнула ее, как лесбиянка, и она сказала, что мои пальцы лучше твоего члена.

Баасист издал низкий придушенный рык и попытался на нее броситься, однако Плаф был наготове и врезал ему стволом своей М4 по подбородку. Треск сломанной кости прогремел, словно ружейный выстрел. Баасист упал на бок и свернулся в позе зародыша.

— У тебя челюсть сломана, — все так же, не вставая, сообщила Мэл. — Расскажи о фотографиях американских солдат, и я принесу тебе таблетку, от которой пройдет боль.

Через полчаса Мэл отправилась за обезболивающим. Баасист и рассказал, где и когда сделаны снимки, и выкашлял имя фотографа.

У задней стенки своего грузовика Мэл рылась в аптечке, когда к ее тени на бампере присоединилась тень Кармоди.

— Ты действительно это сделала? — спросил Кармоди. Он весь вспотел, и пот блестел на бледном лице в солнечных лучах каким-то нездоровым блеском. — Ну... с его женой.

— Что? Ты сдурел? Нет, конечно!

— А-а, — протянул Кармоди и судорожно сглотнул. — А мне сказали... — И остановился.

— Что тебе сказали?

Он покосился на другую сторону дороги, где стояли рядом со своим «Хаммером» двое из 82-й.

— Один из тех парней, что были в доме, мне сказал, что ты пришла туда и нагнула ее прямо на кровати. Лицом вниз.

Теперь Мэл тоже посмотрела на этих двоих, Воэна и Хенричона, — и увидела, что они изо всех сил стараются не заржать. Она показала им «фак».

— Блин, Кармоди! Ну неужели не понятно, когда над тобой просто прикалываются?

Кармоди опустил голову и долго смотрел на свою изломанную тень, распластавшуюся по стенке грузовика.

— Нет, — ответил он наконец. — Непонятно.

Две недели спустя Мэл и Кармоди ехали в кузове другого грузовика, но с тем же арабом-баасистом, перевозили его из Абу-Грейба в тюрьму поменьше в Багдаде. На голове у заключенного было нечто вроде стальной клетки — приспособление, удерживающее на месте челюсть; однако разжимать зубы он все-таки мог — и сумел набрать полный рот слюны и плюнуть Мэл в лицо.

Пока Мэл вытирала лицо, Кармоди встал, схватил фидаина за грудки и, не говоря худого слова, выкинул из кузова на грязную дорогу. Двигался грузовик со скоростью тридцать миль в час, и в конвое, помимо многих прочих, ехали двое репортеров с канала «Майкрософт».

Заключенный выжил, хоть и заново сломал челюсть, ободрал о гравий лицо, а скованные руки его превратились в кровавое месиво. Кармоди докладывал, что он сам выскочил из кузова, надеясь сбежать; ему никто не поверил, и через три недели Кармоди отправили домой.

А самое смешное, что этот мятежник действительно сбежал — неделю спустя, тоже во время перевозки из одной тюрьмы в другую. Он был в наручниках, но благодаря сломанным большим пальцам сумел их снять. На пропускном пункте конвоир вышел из «Хаммера», чтобы поболтать с приятелями, а заключенный выпрыгнул из кузова и исчез. Дело было ночью, вокруг пустыня. Просто ушел — и, как говорится, больше его не видели.

В пятницу бар работал до утра — точнее, до последнего посетителя. И в этот раз Мэл заперла дверь за последним посетителем в двадцать минут второго. Начала помогать Кэндис вытирать столы; однако сегодня она работала с самого утра, так что Билл Родиер велел ей отправляться домой.

Мэл надела куртку и уже хотела идти, когда Джон Петти чем-то ткнул ее в плечо.

— Эй, Мэл! — сказал он. — Твое? Здесь твое имя.

Она обернулась — и увидела, что Петти, стоя возле кассы, протягивает ей пухлый белый конверт.

— Ух ты! — Он сунул нос в конверт, откуда выглядывали пачки долларов, перетянутые резинками. — Это те бабки, что Глен тебе дал за кольцо? Смотри-ка! Ну что ж, раз дают, надо брать. Со мной-то поделишься? Хотя ладно, деньги — хрен с ними, все оставлю тебе, если закончим то, что начали той ночью...

Одну руку он опустил в кассовый ящик; Мэл поднырнула ему под локоть и с силой хлопнула ящиком по пальцам. Петти заорал. Ящик начал открываться сам, но прежде чем Петти успел убрать руку, Мэл хлопнула им еще раз, сильнее. Петти взвыл и подскочил на месте, словно собрался пуститься в пляс.

— Уууублясукачетворишьлесбасранаябольноже!!!

— Эй! — проговорил, подходя к кассе, Билл Родиер с мусорной корзиной в руке. — Что у вас тут...

Мэл дала Петти вытащить руку. Тот неуклюже, споткнувшись и стукнувшись бедром о стойку, попятился от нее и развернулся лицом, прижимая к груди пострадавшую кисть.

— Сука долбанутая! Ты мне пальцы сломала!

— Господи, Мэл! — проговорил Билл, глядя через стойку на руку Петти. Поперек его жирных пальцев шла багрово-синюшная полоса. — Не знаю, что он такое тебе сказал, — но, черт, нельзя же так с людьми!

— Ты удивишься, — ответила она, — если узнаешь, как с людьми можно.


Снаружи было холодно, моросил мелкий противный дождь. Всю дорогу до машины Мэл что-то прижимала к себе и, лишь сев за руль, сообразила — конверт с деньгами.

И за рулем она держала его на коленях, прижав одной рукой. Радио не включала — ехала в тишине, прислушиваясь к стуку дождя по стеклу. В пустыне она провела два года и всего дважды видела там дождь, хотя по утрам нередко поднимался влажный туман, пахнущий тухлятиной и серой.

Завербовавшись в армию, Мэл надеялась попасть на войну. Какой смысл служить, если дело так и не дойдет до драки? Опасность для жизни вовсе ее не пугала — скорее привлекала. За каждый месяц, проведенный в зоне боевых действий, рядовые получали премию в двести долларов; и то, что ее жизнь ценится так дешево, пожалуй, даже обрадовало Мэл. Большего она и не ждала.

Вот только когда Мэл радовалась, что поедет в Ирак, ей и в голову не приходило, что эти деньги — плата не только за готовность рисковать. Дело не в том, что может случиться с тобой; главный вопрос — что тебе прикажут делать с другими. За премию в двести долларов Мэл раздевала людей догола, связывала в неудобных позах и оставляла на всю ночь. Или обещала девятнадцатилетней девчонке, что ее оттрахает целый взвод, если она не расскажет всю правду о своем парне. Двести долларов в месяц — вот плата, за которую Мэл согласилась стать палачом.

Поначалу ей казалось, что там она была не в себе, что виварин, эфедра, недосып, постоянный вой и грохот минометных обстрелов — все это превратило ее в какую-то ненормальную, в опасную психопатку. Что, стоит вернуться домой — и все пойдет как раньше.

Но теперь на коленях у Мэл лежал тяжелый конверт с деньгами Глена Кардона, она помнила, как снимала с него кольцо, — и все яснее понимала, что обманывает себя. Нет смысла притворяться: здесь она та же, какой была в Ираке. Привезла тюрьму с собой. И по-прежнему живет в тюрьме.

Мэл вошла в дом, замерзшая и мокрая насквозь, все еще сжимая в руках конверт. Рассеянно прошла на кухню. Можно толкнуть Глену его же собственное кольцо за пятьсот долларов — почему нет? Это больше, чем заплатят в любом ломбарде. Ей случалось делать и куда худшие вещи за куда меньшие деньги. Она сунула руку в раковину, пошарила в прохладном влажном стоке и нащупала кольцо.

Надела его на средний палец. Так и этак повертела рукой, пытаясь понять, как смотрится обручальное кольцо на ее широкой, как лопата, кисти. «Этим я обручаюсь с тобой...» Допустим, возьмет она у Глена Кардона пятьсот баксов — и что дальше? Ей же не нужны эти деньги. И кольцо тоже. А что нужно — этого Мэл никак не могла понять; ответ вертелся на кончике языка, но ускользал, и это бесило.

Она отправилась в ванную и включила душ, чтобы вода хорошенько прогрелась, пока она разденется. Сбросив черную блузку, заметила, что все еще сжимает в одной руке конверт, а на другой блестит кольцо Глена. Деньги положила рядом с кухонной раковиной, кольцо оставила на себе.

Моясь в душе, она то и дело поглядывала на кольцо и пыталась представить себе, каково это — быть женой Глена Кардона. Вот он, допустим, сейчас раскинулся на отцовской кровати, в футболке и в шортах, — ждет, когда она выйдет из ванной, с радостным волнением предвкушает супружеский секс... При этой мысли Мэл фыркнула. Чушь какая-то! Все равно что мечтать стать космонавтом. Такое просто не про нее.

Полотенце и фен в ванной были. Порывшись в ящике с чистым, Мэл нашла футболку с Куртом Шиллингом и джинсы «Хейнс». Вошла в темную спальню, на ходу вытирая голову полотенцем, взглянула на себя в зеркало — однако своего лица не увидела, ибо прямо на месте отражения прилип к стеклу листок белой бумаги, в центре его чернел отпечаток пальца. А по сторонам от листка в зеркале отражался мужчина, раскинувшийся на кровати — точь-в-точь воображаемый Глен Кардон; только на Глене в ее фантазиях не было военной формы.

Мэл метнулась в сторону и бросилась на кухню. Но Кармоди оказался быстрее: он нагнал ее и пнул ботинком в правое колено. Нога неестественно изогнулась, сухо щелкнул выбитый сустав. Кармоди, уже совсем рядом, схватил Мэл за волосы. Когда она начала падать, толкнул ее вперед и ударил лицом о дверцу платяного шкафа.

Черное острие боли вонзилось ей в череп, словно в мозг вогнали гвоздь. Она полетела на пол и, пока барахталась там, пытаясь встать, Кармоди пнул ее в голову ногой. Этот удар уже не принес такой боли, однако отнял все силы, как будто Мэл была электроприбором и Кармоди выключил ее из сети.

Он перевернул ее на живот, выкрутил руки за спину, — а у нее не было сил сопротивляться. Кармоди защелкнул у нее на руках прочные пластиковые наручники, такие, какие они порой надевали на заключенных в Ираке. Потом сел на нее верхом, сдвинул ноги вместе, сковал наручниками и их, затянув туго, до боли, и еще туже.

Перед глазами у Мэл мелькали черные искры, но фейерверк потихоньку гас, и грохот взрывов в голове стихал. К ней медленно возвращалось сознание.

Спокойно. Спокойно. Дыши. Жди.

Когда в глазах у Мэл прояснилось, она увидела, что Кармоди сидит над ней, на краю отцовской кровати. Он еще похудел — хотя, казалось бы, куда уж дальше! Запавшие глаза лихорадочно блестели, лунный свет отражался в них, словно на дне глубоких колодцев. На коленях Кармоди держал изящный саквояж из темной кожи, вроде старинного докторского.

— Сегодня утром я вел за тобой наблюдение, — без предисловий начал он.

«Вел наблюдение», произнес Кармоди — словно отчитывался о передвижении сил противника.

— Кому ты сигналила на вершине холма?

— Кармоди, — сказала Мэл. — О чем ты говоришь, Кармоди? Кому сигналила?

— Это ты мне скажи. Ты все еще на войне. Держишь себя в форме. Сегодня утром я пытался следить за тобой на холме, но ты меня обогнала. А когда поднялась на верхушку, я увидел, что ты подаешь световые сигналы. Две долгих вспышки, одна короткая, снова две долгих. Ты кому-то сигналила. Скажи мне, кому?

Она не могла взять в толк, о чем он говорит, и вдруг поняла. Фляга! Фляга блестела на солнце, когда Мэл подносила ее к губам. Она уже открыла рот, чтобы это объяснить, но не успела: Кармоди опустился перед ней на одно колено, распахнул свой саквояж и высыпал на пол его содержимое. Там был набор инструментов: пара здоровенных ножниц для резки металла, шокер, молоток, ножовка, ручные тиски. И среди этих орудий — пять или шесть человеческих больших пальцев.

Одни пальцы, крупные и толстые, явно принадлежали мужчинам, другие, посветлее и потоньше, — женщинам. Третьи так съежились и почернели от гнили, что уже невозможно было ничего сказать об их бывших хозяевах. Каждый палец оканчивался обломком кости и обрывком сухожилия. Из саквояжа сочился тяжелый, тошнотворно-сладкий, почти цветочный дух гниения.

Кармоди поднял ножницы, взвесил их на руке.

— Сегодня утром ты поднялась на холм и кому-то подавала сигналы. А вечером вернулась с кучей денег. Пока ты была в душе, я заглянул в конверт. Очевидно, ты назначила встречу, передала информацию и получила плату. С кем встречалась? С ЦРУ?

— Я ходила на работу. В бар. Ты же знаешь, где я работаю, ты за мной следил.

— Пятьсот долларов. Хочешь сказать, это чаевые?

Мэл не знала, что ответить. Не могла думать. Только смотрела на пальцы, разбросанные по полу человеческие пальцы.

Заметив, куда она смотрит, он подтолкнул кончиками ножниц один палец, совсем почерневший и сморщенный. Единственной отличительной чертой его оставался шрам на подушечке — изогнутый серебристый шрам в форме рыболовного крючка.

— Плаф, — пояснил Кармоди. — Это он кружил на вертолете над моим домом. Использовал разные вертолеты в разные дни — думал, мне не хватит ума понять, в чем дело. Но я сразу понял: это неспроста. Начал следить за ними из кухни в бинокль — и однажды увидел, что за штурвалом вертолета сидит Плаф! Надо же, я и не подозревал, что он и летать умеет. На нем был черный шлем и солнечные очки, но я его сразу узнал.

Кармоди говорил, а Мэл вспоминала, как капрал Плаф однажды открывал бутылку «Ред Страйп» лезвием штыка, нож соскользнул и попал ему по пальцу. Как он сосал палец и повторял неразборчиво: «Блядь, да откройте ее уже кто-нибудь!»

— Нет, Кармоди. Это был не он. Просто кто-то похожий на него. Если бы Плаф умел водить вертолет, в Ираке он служил бы в ВВС.

— А он сам признался! Правда, не сразу. Сначала вилял, пытался сбить меня с толку — но под конец всю правду рассказал. Что в вертолете был он. Что, как только я вернулся домой, за мной установили слежку. — Кармоди подтолкнул к ней кончиками ножниц другой палец, коричневый и сморщенный, похожий на сушеный гриб. — Этот — его жены. Тоже во всем призналась. Они мне подмешивали психотропы в питье, чтобы я ничего не соображал. Несколько раз я возвращался домой и не мог вспомнить, как выглядит мой дом. Один раз двадцать минут ездил по кварталу, прежде чем сообразил, что проехал мимо него уже дважды.

Немного помолчав, он подтолкнул ножницами еще один палец, явно женский, с красным лаком на ногте.

— Вот эта следила за мной в супермаркете в Покипси. Я тогда уже ехал на север. Хотел увидеть тебя, узнать, купили они тебя или нет. Эта женщина в супермаркете ходила за мной от стеллажа к стеллажу и все что-то шептала в телефон. Делала вид, что на меня не смотрит. Позже я зашел в китайский ресторанчик — и вижу, она припарковала машину напротив, на другой стороне улицы, и снова говорит по телефону. Ее труднее всего было расколоть. Я уже почти поверил, что в самом деле ошибся. Она все твердила, что она учительница в первом классе. Говорила, что не знает, кто я, что вовсе не следила за мной. Знаешь, я едва не поверил! У нее даже фото было в сумочке: сидит на траве, а вокруг ребятишки. Только фото поддельное. Ее вклеили в картинку фотошопом. В конце концов она сама призналась.

— Плаф сказал, что следил за тобой на вертолете, чтобы ты перестал его пытать. И учительница сказала, что фото поддельное, чтобы ты остановился. Если долго мучить человека, он все что угодно тебе скажет. Кармоди, ты потерял связь с реальностью! Ты больше не понимаешь, где правда.

— Я знал, что ты так скажешь! Ведь ты с ними заодно. Все вы сговорились, чтобы свести меня с ума, чтобы я покончил с собой! Я подумал, что отпечатки пальцев тебя напугают и заставят выйти на связь с куратором — так оно и вышло. Ты отправилась прямиком на холм, чтобы подать ему сигнал. Чтобы дать знать, что я близко. И где твоя группа поддержки?

— Нет у меня никакой группы поддержки, Кармоди. И куратора никакого нет.

— Мэл, мы с тобой были друзьями. Знаешь, ты мне там очень помогла. В самые черные минуты, когда я думал, что вот-вот с ума сойду, ты была рядом. Я не хочу так поступать с тобой, Мэл! Но мне нужно знать, кому ты подавала сигнал. И ты мне все расскажешь. Кому ты сигналила, Мэл?

— Никому, — ответила она, пытаясь отползти от него на животе.

Он схватил ее за волосы, больно потянув, и намотал на кулак, чтобы она не могла шевельнуться. Наступил коленом ей на спину. Мэл лежала, повернув голову, вдавившись правой щекой в узловатый ворс старого ковра.

— Я и не знал, что ты замужем. До сегодняшнего вечера не видел кольца. Он скоро явится? Он тоже с вами заодно? Говори! — приказал Кармоди, звякнув лезвиями ножниц по ее кольцу.

Прижатая щекой к полу, Мэл могла смотреть только под кровать. Под кровать, где лежал кейс с ее винтовкой. И со штыком. Незапертый кейс.

Кармоди ударил ее рукоятями ножниц по затылку. Мир на секунду расплылся, заволокся туманом, а потом зрение медленно прояснилось, и все вокруг вновь обрело резкость. И снова она увидела кейс под кроватью, всего в футе от себя, и расстегнутые серебристые застежки.

— Говори, Мэл! Настало время сказать правду!

Тот фидаин в Ираке сумел снять наручники, потому что у него были сломаны большие пальцы. Наручники не могут удержать человека, пальцы у которого гнутся в любом направлении... или у которого нет большого пальца на руке.

И Мэл ощутила, что успокаивается. Паника мешала ей думать, как помехи мешают слушать радио; теперь она нашла верную частоту.

Разумеется, он не станет начинать прямо с ножниц. Скорее это последний этап. Сначала он будет ее бить. Возможно, и не только.

Мэл вдохнула, глубоко и неторопливо, — и сама удивилась тому, каким спокойным вышел вдох. Словно она снова была на склоне Хэтчет-Хилл, напрягая все силы и волю, карабкалась вверх, навстречу бескрайнему, холодному синему небу.

— Я не замужем, — ответила она. — Это кольцо украла у одного алкаша. Надела только потому, что оно мне понравилось.

Кармоди рассмеялся горьким, злым смешком.

— Ты даже врать как следует не умеешь!

И снова Мэл вдохнула, наполняя грудь воздухом, до предела расширяя легкие. Сейчас он начнет ее пытать. Будет требовать, чтобы она заговорила, дала информацию, сказала то, что он хочет услышать. Ей придется выдержать все.

Что ж, она готова. Это предельное испытание ей по силам. Она умеет терпеть и не боится боли, а штык лежит от нее на расстоянии вытянутой руки. Главное, чтобы осталась рука, которую можно вытянуть.

— Я говорю правду, — ответила она.

Так рядовая армии США Мэллори Греннан начала свою исповедь.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг