Джо Хилл, Стивен Кинг

В высокой траве


← →


Выключить радио и посидеть в тишине предложил он, так что, можно сказать, все это стряслось по его милости. А она заявила, что хочет подышать свежим воздухом — так что, можно сказать, постаралась она. На самом деле виноваты были оба: если бы не то и другое вместе — открытые окна и тишина в салоне — до них не донесся бы детский крик. Типичная история про Кэла и Бекки, что шли по жизни рука об руку. Кэл и Бекки Демут, брат и сестра с разницей в девятнадцать месяцев. Родители называли их «ирландскими близнецами».

— Бекки снимает трубку, а Кэл говорит «алло», — приговаривал мистер Демут.

— Кэл только подумал о вечеринке, а Бекки уже составляет список гостей, — добавляла миссис Демут.

Ни разу в жизни они не поссорились. Не сказали друг другу ни одного дурного слова — даже в тот день, когда первокурсница Бекки появилась на пороге у Кэла (он не жил в кампусе, а снимал квартиру в городе) и объявила, что беременна. Это известие он воспринял с похвальным хладнокровием. Папа и мама Демут здесь могли ему только позавидовать.

Квартиру Кэл снимал в Дареме: он выбрал университет Нью-Хэмпшира. И неужели вы думаете, хоть кто-то удивился, когда Бекки — в то время еще не беременная, хотя, возможно, уже не девственница — два года спустя заявила, что поступает туда же?

— По крайней мере, теперь он перестанет мотаться домой каждые выходные, чтобы потусоваться с сестрой, — сказала тогда миссис Демут.

— И мы наконец насладимся покоем! — закончил мистер Демут. — А то за двадцать лет, честно сказать, эта неразлучная парочка уже малость утомила.

Разумеется, они не все делали вместе! Когда какой-то неизвестный прохвост заделал Бекки малыша, Кэл в этом точно не участвовал. Забеременела она сама. И сама придумала переехать к дяде Джиму и тете Энн, пожить у них, пока ребенок не появится на свет. Старшие Демуты, все еще в шоке от новости, не возражали. И когда Кэл сказал, что, пожалуй, тоже возьмет академ и отвезет сестру к родственникам на машине, особо не спорили. Согласились даже, чтобы Кэл остался с Бекки в Сан-Диего, пока не родится ребенок. Может, найдет там какую-нибудь подработку: им обоим деньги сейчас очень пригодятся.

— Беременна. В девятнадцать лет! — проговорила миссис Демут.

— Ты ведь тоже забеременела в девятнадцать, — напомнил мистер Демут.

— Да, но я была замужем! — возразила миссис Демут.

— И за чертовски надежным парнем, — не преминул заметить мистер Демут.

— Первое имя ребенку выберет Бекки, второе Кэл, — вздохнула миссис Демут.

— Или наоборот, — ответил мистер Демут, тоже со вздохом.

Некоторые пары, много лет прожившие вместе, начинают напоминать «ирландских близнецов».

Незадолго до отъезда на западное побережье мать Бекки спросила у дочери:

— Ты уверена, что хочешь отдать ребенка на усыновление? Да, разумеется, я не имею права спрашивать, я всего лишь твоя мать! Но, знаешь, отцу любопытно.

— Пока я еще ни в чем не уверена, — ответила Бекки. — Ближе к делу посоветуюсь с Кэлом.

— Дорогая, а как насчет отца ребенка?

— Кого? — с некоторым удивлением отозвалась Бекки. — Да это вообще не его дело. Он оказался таким идиотом!

Миссис Демут вздохнула и промолчала.



Итак, теплым апрельским днем на восьмилетней «Мазде» с нью-хэмпширскими номерами и призрачными следами новоанглийской дорожной соли на боковых молдингах они ехали по Канзасу. Тишина вместо радио, распахнутые окна вместо кондиционера: то и другое помогло им расслышать крик. Далекий, но отчетливый крик.

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Брат и сестра изумленно переглянулись, а затем Кэл — сейчас за рулем сидел он — резко свернул на обочину. Фонтанчики песка и гравия вырвались из-под колес.

Выезжая из Портсмута, оба дружно решили держаться подальше от платных автодорог. Кэл хотел посмотреть на Железного Дракона в Вандалии, штат Иллинойс (сделано), Бекки — на самый большой в мире пеньковый мяч в Коукер-Сити, Канзас (сделано), и оба — заехать в Розуэлл, взглянуть на то, что там осталось от приземления инопланетян. Пеньковый мяч, огромный, волосатый, пахучий и на удивление впечатляющий, они недавно миновали и теперь двигались на юг по ответвлению Семьдесят третьего шоссе. По этой асфальтированной дороге, двухполосной, но в хорошем состоянии, им предстояло проехать всю плоскую Канзасскую равнину до самых предгорий Колорадо. Путь их простирался на мили и мили — совершенно пустынный, без единой легковушки или грузовика. Что вперед, что назад.

С ближней стороны дороги виднелись несколько домиков, заколоченная церковь Черного Камня Искупителя («Ну и название! — подумала Бекки. — Хотя, в конце концов, мы же в Канзасе!») и дряхлая дорожка для кегельбана, на которой, должно быть, последний раз играли в кегли еще в те времена, когда The Trammps своим Disco Inferno подожгли танцполы Америки. По другую сторону этого отростка Семьдесят третьего шоссе — абсолютно ничего, кроме высокой зеленой травы. Море травы уходило вдаль и сливалось с горизонтом, необъятным и неразличимым.

— Что за... — начала Бекки.

На ней была легкая курточка, расстегнутая посредине, на животе, уже заметно округлившемся. У Бекки подходил к концу шестой месяц.

Кэл, не глядя на нее, поднял руку. Смотрел он в сторону — в траву.

— Ш-ш-ш. Тише!

От домов доносились слабые обрывки музыки. Трижды меланхолично гавкнул пес: «Гав, гав, гав!» — и смолк. Кто-то вдалеке забивал гвоздь. И фоном для всех этих шумов звучал тихий, неумолчный шелест травы. Бекки показалось даже, что она видит ветер: видит, как он подхватывает верхушки травы на другой стороне дороги, как травянисто-зеленые волны катятся прочь и исчезают вдали.

В тот самый миг, когда Кэл начал думать, что никто не кричал, им просто почудилось — не в первый раз обоим чудилось одно и то же, — крик раздался снова:

— Помогите! Пожалуйста, помогите! — И еще: — Я заблудился!

На сей раз брат и сестра обменялись взглядами понимающими и встревоженными. Трава на удивление высока (вообще-то и не могла трава в апреле вымахать на шесть футов, — однако то, что такого не может быть, пришло им в голову позже. Намного позже.) Какой-то маленький мальчик, скорее всего из этого поселка напротив, забрел туда, потерял направление и теперь не может выбраться назад. Судя по голосу, ему лет семь-восемь: еще слишком мал ростом, чтобы подпрыгнуть и увидеть, куда идти.

— Надо его оттуда вывести, — сказал Кэл.

— Поставь машину на стоянке. Вон там, у церкви.

Кэл высадил Бекки на краю шоссе, а сам свернул на грязную стоянку при церкви Камня-Искупителя. Здесь уже были припаркованы несколько запыленных машин, ветровые стекла их ярко блестели на солнце. Все, кроме одной, казалось, провели на этой стоянке уже много дней, вероятно, даже недель. Но и на это брат и сестра не обратили внимания. И об этом вспомнили гораздо позже.

Пока Кэл ставил машину, Бекки перешла на другую сторону дороги. Приложила руки ко рту и закричала:

— Мальчик! Эй, мальчик! Ты меня слышишь?

Секунду спустя он откликнулся:

— Да! Помогите! Я здесь уже ЦЕЛУЮ ВЕЧНОСТЬ!

Бекки помнила, как судят о времени маленькие дети, и сказала себе, что «целая вечность» — должно быть, минут двадцать или около того. Прошлась по обочине, присматриваясь в поисках тропинки — сломанной или примятой травы там, откуда пришел мальчик, допустим, вообразив себя исследователем в джунглях или героем какой-нибудь дурацкой видеоигры, — но ничего такого не заметила. Ну и не страшно. Судя по голосу, мальчик находился спереди и слева, довольно близко от нее. Логично: если бы он забрел далеко в траву, даже с открытыми окнами и выключенным радио они бы его не услышали.

Бекки уже готова была спуститься с насыпи, как вдруг раздался второй голос: женский. Сиплый, надтреснутый. Такой, словно женщина только что проснулась и очень хочет пить.

— Нет! — закричала женщина. — Ради бога, не ходите сюда! Не надо! Пожалуйста! Тобин, милый, молчи! Не кричи! Он услышит!

— Эй! — крикнула Бекки. — Что у вас там происходит?

За спиной хлопнула автомобильная дверца. Кэл шагал через дорогу к ней.

— Мы заблудились! — вновь отозвался мальчик. — Пожалуйста! Помогите! Моя мама ранена! Помогите!

— Нет! — опять послышался голос женщины. — Не надо, Тобин, не надо!

Бекки оглянулась на Кэла, недоумевая, почему его еще нет рядом.

Он прошел по стоянке несколько десятков шагов и вдруг остановился у одной машины, издали напоминающей «Прайус» первого поколения. Она тоже была покрыта бледной пленкой дорожной пыли; пыль лежала и на ветровом стекле, мешая разглядеть, что творится в салоне. Кэл наклонился, прикрыл глаза рукой, как щитком, несколько секунд всматривался во что-то внутри. Выпрямился, нахмурившись, затем тряхнул головой, словно отгонял муху.

— Пожалуйста! — завопил мальчик. — Мы заблудились! Не можем выбраться!

— Тобин!.. — Женщина тут же закашлялась и умолкла, будто у нее слишком пересохло в горле.

Если только это не изощренный розыгрыш, то там, в траве, что-то очень и очень неладно. Сама того не сознавая, Бекки обхватила ладонями тугую, как бейсбольный мяч, округлость живота. Чувство, что охватило ее в тот миг, она не связала со снами, преследовавшими ее уже почти два месяца, — снами, которые не обсуждала даже с Кэлом. Там она ехала на машине по ночной дороге. И там, во сне, тоже кричал ребенок.

В два широких шага она спустилась с насыпи. Насыпь оказалась круче, чем выглядела сверху, и, остановившись у края травяного моря, Бекки поняла, что трава здесь еще выше, чем думалось ей поначалу. Пожалуй, ближе к семи футам, а не к шести.

Порыв ветра всколыхнул траву. С мягким шелестом по зеленому морю пробежала волна: стебли пригибались и распрямлялись.

— Не ищите нас! — снова женский голос.

— Помогите! — опять голос мальчика, противоречит ей, почти перекрикивает.

И он совсем близко. Вот здесь, слева! Не так близко, чтобы протянуть руку и схватить, — но точно не дальше десяти-двенадцати ярдов от дороги!

— Эй, парень! — позвала Бекки. — Я здесь. Просто иди в мою сторону. Ты уже почти на дороге. Почти вышел!

— Помогите! Помогите! Я не смогу вас найти! — надрывался детский голос, теперь уже совсем у нее под носом.

Вслед за криком послышался странный полусмех, полувсхлип, от которого у Бекки холодок пробежал по коже.

Кэл соскочил с насыпи одним прыжком, поскользнулся и едва не шлепнулся. Земля здесь была мокрой, и Бекки не спешила зайти в густую траву и вывести оттуда мальчика, потому что не хотела промочить шорты. Росу в такой высокой траве едва ли сушит солнце; скорее всего, там внизу просто болото.

— Ну что тут? — спросил Кэл.

— Там с ним женщина, — ответила Бекки. — И она говорит что-то странное.

— Ну где же вы?!

Мальчику даже кричать не приходилось — он точно стоял в нескольких футах от них! Бекки вгляделась в заросли, надеясь приметить среди зеленых стеблей цветное пятно его рубашки или штанов. Однако ничего не увидела.

— Вы идете? Пожалуйста! Я не могу отсюда выбраться!

— Тобин! — отчаянно закричала мать. Странное дело: ее голос теперь звучал далеко и как-то приглушенно. — Тобин, прекрати!

— Держись, парень! — решительно заявил Кэл и шагнул в траву. — Капитан Кэл спешит на помощь — та-да-дам!

Бекки к этому времени уже вытащила телефон и открыла рот, чтобы сказать Кэлу: может, не стоит туда лезть, давай вызовем полицию и подождем патрульных или еще кого-нибудь... Но Кэл сделал шаг, другой — и вот уже Бекки видела только мелькание в зарослях его джинсовой рубашки и шорт цвета хаки. Бог знает почему, только от мысли, что она может потерять Кэла из виду, у нее вдруг заколотилось сердце.

Однако она взглянула на экран черного смартфона-андроида. Пять делений — связь отличная. Набрала 911, нажала «звонок» — и, приложив телефон к уху, шагнула вслед за Кэлом.

В трубке раздался гудок, затем механический голос сообщил, что разговор записывается. Бекки сделала еще шаг вперед, боясь потерять из виду синюю рубашку и коричневые шорты. Ох уж этот Кэл — ни секунды не может подождать! Впрочем, как и она сама.

Мокрая трава гладила ее по блузке, по шортам, по голым ногам. «Одна молодая проказница, — зазвучало вдруг в голове, — сказала: «Любиться мне нравится, как нигде, на траве: мягко там голове и приятно щекочется задница!» Курсовую в первом семестре Бекки писала по лимерикам: потрудилась на совесть и сама своим сочинением гордилась, хотя заработала на нем только трояк с плюсом — да еще выучила массу тупых и не всегда приличных стишков, всплывающих в голове в самые неподходящие моменты.

Механический голос в трубке сменился человеческим:

— Девять-один-один, округ Кайова. Абонент, где вы находитесь и что с вами произошло?

— Я на Семьдесят третьем шоссе, — начала объяснять Бекки. — Не знаю, как называется поселок, но здесь есть церковь — «Камень Искупителя» или что-то вроде того... и заброшенный каток для роликов... или нет, кажется, это дорожка для кегельбана... в общем, тут какой-то мальчик потерялся в траве. Вместе с матерью. Мы услышали, как они зовут на помощь. Мальчик недалеко от дороги, мать подальше. Мальчик испуган, а мать говорит... — «говорит что-то странное», хотела закончить она, но не успела.

— Очень плохая связь! Пожалуйста, повторите свое...

И тишина. Остановившись, чтобы взглянуть на телефон, Бекки увидела одно деление. Пока смотрела, исчезло и оно, сменившись надписью: «НЕТ СВЯЗИ». Подняв глаза, Бекки заметила, что ее брат уже поглощен морем травы.

Над головой у нее, в тридцати пяти тысячах футов от земли, плыл самолет, оставляя за собой белый след.



— Помогите! Помогите мне!

Мальчишка был близко, это точно, — но все же не так близко, как сперва показалось Кэлу. И чуть левее.

— Вернитесь на дорогу! — отчаянно закричала женщина. Теперь, наоборот, рядом звучал ее голос. — Возвращайтесь, пока еще можете!

— Мама! Мам! Они хотят помочь!

И вдруг мальчишка дико заорал. Крик его перерос в пронзительный, душераздирающий вопль, затем как-то задрожал и рассыпался звонким истерическим смехом. Послышался шум — звуки то ли борьбы, то ли панического бегства. Кэл рванул в ту сторону, уверенный — сейчас выскочит на прогалину и обнаружит, что там на парнишку, Тобина, и его мать напал какой-нибудь маньяк с ножом, вышедший из фильмов Тарантино. Пробежал ярдов десять и только успел сообразить, что, кажется, их проскочил, как трава обвила его левую лодыжку, и Кэл полетел носом вниз. Схватился за стебли, пытаясь удержаться на ногах, не помогло — лишь испачкал обе ладони, до запястий, липким зеленым соком. Рухнул плашмя на влажную илистую землю: грязь умудрилась забиться даже в нос. Отлично! Почему вокруг ни одного дерева, когда они так нужны?

Кэл поднялся на ноги.

— Эй, парень! Тобин! Покричи... — Он отфыркнул грязь из носа, обтер лицо ладонью и, вдохнув, ощутил клейкий сладковатый запах травы. Все лучше и лучше. Полный букет ощущений! — Давай, кричи! Женщина, и вы тоже!

Женщина молчала. Откликнулся Тобин:

— Помоги-и-ите! Пожа-а-алуйста!

Теперь парнишка кричал справа — и, похоже, ушел намного глубже в траву. Как такое может быть? Он же здесь был, совсем рядом, протяни руку — и схватишь!

Кэл обернулся, ожидая увидеть сестру, и не увидел ничего, кроме травы. Высокой травы. Думал определить по следам, откуда прибежал — не было и следов. Только там, где он рухнул в грязь, зелень была примята, но уже распрямлялась. Смотри-ка, крутая трава у них здесь, в Канзасе! С ней так просто не справишься. Крутая... и высокая.

— Бекки! Бек!

— Спокойно, я тут, — послышался ее голос, и у Кэла отлегло от сердца. Он не видел Бекки, но понимал, что через секунду увидит: она идет за ним по пятам. — Пыталась позвонить по 911, сигнал пропал, — недовольно объяснила она.

— Это не страшно. Главное, сама не пропади. — Повернувшись в другую сторону, Кэл приложил руки лодочкой ко рту и закричал: — Тобин!

Молчание.

— Тобин!!

— Что?!

Какого черта? Теперь звучит совсем издалека. Что он творит — идет пешком в Небраску?

— Вы идете?! Идите ко мне! Я не могу вас найти!

— ПАРЕНЬ, СТОЙ НА МЕСТЕ! — заорал Кэл так, что у него заболело горло. Прямо как на концерте «Металлики», только без музыки. — ПРОСТО СТОЙ НА МЕСТЕ! НИКУДА НЕ ХОДИ! МЫ САМИ К ТЕБЕ ПРИДЕМ!

Обернулся, ожидая увидеть за спиной Бекки — и снова увидел лишь траву. Кэл согнул колени и подпрыгнул. Разглядел дорогу (дальше, чем ожидал, — похоже, он пробежал довольно большое расстояние, сам того не осознав). Заметил церковь — Святого Хэнка Аллилуйи или как-то так, разбитую и заросшую травой дорожку для кегельбана... и все. Впрочем, он и не рассчитывал найти Бекки — в ней всего-то пять футов и два дюйма, однако надеялся хотя бы обнаружить ее следы. Однако ветер дул сильнее прежнего, ворошил высокие стебли, и тропинка в траве — если она и была — давно уже исчезла.

Кэл снова подпрыгнул. Всякий раз при приземлении под ногами у него влажно хлюпало. Опять не увидел ничего, кроме панорамы Семьдесят третьего шоссе, и ту всего на секунду. Это уже начинало бесить.

— Бекки! Какого черта? Ты где?



Бекки слышала, как Кэл что есть мочи кричит мальчишке: мол, стой на месте, никуда не ходи, мы сами к тебе придем! Неплохой план — если только ее идиот-братец наконец сам остановится и даст себя догнать. Бекки запыхалась, взмокла и, пожалуй, в первый раз по-настоящему ощутила, что беременна. Впрочем, радовало уже то, что Кэл близко, впереди и справа от нее.

«Похоже, Бекстер, с новенькими сникерсами тебе придется попрощаться!»

— Бекки! Какого черта? Ты где?

Так, а вот это уже странно. Голос по-прежнему доносится справа, но теперь скорее сзади. Как будто Кэл переместился ей за спину.

— Здесь, — ответила она. — И вот что: я встану на месте, а ты сам ко мне подойди. — Она взглянула на свой «андроид». — Кэл, у тебя связь есть?

— Понятия не имею. Я мобильник в машине оставил. Неважно, просто говори что-нибудь, я сейчас подойду.

— А как же мальчик? И его чокнутая мамаша? Она что-то совсем пропала.

— Давай друг друга найдем, а потом уже о них подумаем, ладно? — отозвался Кэл. Бекки хорошо знала брата, и сейчас его голос ей не понравился. Такой тон у него появлялся, когда он был чем-то обеспокоен и старался это скрыть. — Просто говори что-нибудь!

Бекки задумалась на секунду, а затем продекламировала, притопывая в такт по раскисшей земле:

— «Улыбались три смелые девицы на спине у бенгальской тигрицы, теперь же все три у тигрицы внутри, и улыбка на морде тигрицы!»

— Хм, прикольно! — откликнулся Кэл.

Теперь он стоял прямо у нее за спиной, всего в нескольких шагах, и... да откуда такое облегчение? Боже правый, это всего лишь поле!

— Эй, где вы? — Мальчик. Совсем издалека. И в голосе больше не слышно смеха: голосок одинокий, напуганный. — Вы меня ищете? Мне страшно!

— ДА, ДА, ПОДОЖДИ! — заорал во всю глотку Кэл. — Бекки? Бекки, скажи еще что-нибудь!

Бекки положила руку на выпуклый живот (называть беременный живот «округлившимся» она не желала даже про себя, слишком уж это... из журнала «Пипл») и погладила.

— Ну вот тебе еще. «Молодая особа, чей нос рос, пока до земли не дорос...»

— Стоп, стоп! Я как-то тебя проскочил.

В самом деле, теперь его голос доносился спереди! Бекки снова развернулась.

— Кэл, хватит тупить! Не смешно уже.

Во рту у нее пересохло. А когда Бекки сглотнула, оказалось, что пересохло и в горле. Ну когда глотаешь, а слюны нет, чувствуешь этакий щелчок? В машине осталась большая бутылка минералки без газа, и еще пара банок кока-колы на заднем сиденье. Бекки их прямо видела — красные банки с крупными белыми буквами.

— Бекки!

— Что?

— Здесь что-то не так.

— Ты о чем? — «Как будто я сама не знаю!» — добавила она про себя.

— Слушай меня. Подпрыгнуть можешь?

— Конечно, могу! А ты как думаешь?

— Я думаю, тебе летом рожать.

— Ну и что? Я же не... Кэл, куда ты пошел? Стой!

— Я не двигался, — ответил он.

— Ну как не двигался? Ты и сейчас куда-то уходишь!

— Заткнись и слушай. Я сосчитаю до трех. На счет три подними руки над головой, как судья на футбольном поле, и прыгай так высоко, как только получится! И я тоже подпрыгну. Увижу твои руки, пойму, где ты, и подойду к тебе. О’кей?

«Ты свистни — тебя не заставлю я ждать», — всплыло вдруг в голове у Бекки. А это откуда? Какая-то народная песня... или не народная... но точно не лимерик. Откуда эта строчка, она не знала, но точно знала другое: даже сейчас, когда Кэл говорит, он продолжает от нее удаляться. Голос уходит все дальше и дальше.

— Бекки! Бек...

— Хорошо! — завопила она во все горло. — Давай!

— Один! — выкрикнул он. — Два! ТРИ!

В пятнадцать лет Бекки Демут весила восемьдесят два фунта — папа называл ее «перышком» — и выступала в школьной легкоатлетической команде. В то время она могла от одного конца школы до другого пройти на руках. Хотелось бы верить, что и сейчас ничего не изменилось; в глубине души, пожалуй, она была убеждена, что таким же «перышком» останется на всю жизнь. Бекки еще не свыклась с тем, что ей уже девятнадцать, она беременна... и вместо восьмидесяти двух фунтов весит сто тридцать. Ей хотелось взлететь над землей, раскинув руки, свободно и легко — «Хьюстон, разрешаю взлет!» — однако на деле это оказалось не легче, чем прыгать с ребенком на спине. Впрочем, почти так оно и было.

Лишь на мгновение глаза ее оказались над уровнем травяного моря, и Бекки смогла увидеть, откуда пришла. Но и этого кратчайшего мига было достаточно, чтобы у нее перехватило дыхание.

Кэл и дорога. Кэл... и дорога.

Она приземлилась — тяжело, ногами от пяток до колен болезненно ощутив удар о землю. Под левой стопой что-то заскользило, Бекки не удержалась и тяжело плюхнулась в вязкую черную грязь.

Она была уверена, что вошла в траву шагов на двадцать. Самое большее — на тридцать. Дорога совсем недалеко — до нее можно мяч докинуть! А оказалось, что между ней и дорогой целое футбольное поле — или, пожалуй, даже побольше. Потрепанный красный «Датсун», стоявший ближе всего к шоссе, выглядел крохотным, как коробок спичек. Сто сорок ярдов травы — мягко колышущегося зеленого океана — отделяли Бекки от черного асфальтового покрытия.

Первая мысль ее была: «Нет! Не может быть! Мне показалось».

А вторая — о неопытной пловчихе, захваченной отливом, которую уносит все дальше от берега, а она и не замечает, что попала в беду, пока не начинает кричать, а на берегу ее никто не слышит.

Невероятное, невозможное расстояние до шоссе ее потрясло; но и Кэл — его она тоже успела увидеть — сбил с толку не меньше. И не потому, что ушел слишком далеко. Нет: он был как раз близко! Она видела, как он вынырнул из травы меньше чем в десяти футах! Почему же обоим приходится кричать во всю мочь, чтобы услышать друг друга?

Бекки все сидела в грязи: липкой, мягкой, теплой, словно материнская утроба. В траве сердито жужжали насекомые.

— Осторожнее! — донесся издалека крик мальчика. — Вдруг вы тоже потеряетесь?

А следом — короткий взрыв смеха, этакий развеселый нервный смешок. Смеялся не Кэл — и на сей раз не мальчик. И не его мать. Смех донесся откуда-то слева и стих, поглощенный неумолчной песнью насекомых. Мужской смех. И как будто... пьяный?

Бекки вдруг вспомнилось, как Безумная Мамаша кричала: «Тобин, милый, молчи! Он услышит!»

«Да что за херня?!»

— Да что за херня?! — заорал Кэл, словно прочел ее мысли.

Неудивительно: у них всегда так было. «У Кэла и Бекки одна голова на двоих», — говаривал мистер Демут. «Два сапога пара», — добавляла миссис Демут.

Наступило короткое молчание: лишь тянули свое «ж-ж-ж-ж...» насекомые и шелестел ветер в траве. А затем снова, во всю мощь легких:

— ЧТО ЗА ХЕРНЯ ЗДЕСЬ ТВОРИТСЯ?!



Примерно пятью минутами позже Кэл ненадолго потерял голову.

Случилось это после того, как он попробовал один эксперимент. Подпрыгнул, выглянул на дорогу, затем подождал и, сосчитав до тридцати, подпрыгнул и взглянул еще раз.

Приверженцы строгой точности, пожалуй, здесь возразят: раз уж Кэлу пришел на ум такой эксперимент, значит, он уже начал терять голову. Но к тому моменту реальность для него стремительно превращалась во что-то вроде грязи под ногами — такое же нестойкое и ненадежное. Самая простая вещь — найти сестру, идя на ее голос, — ему не удавалась: когда он шел налево, голос звучал справа, стоило повернуть направо — голос перемещался налево. И в какую бы сторону он ни шел, кажется, все удалялся и удалялся от дороги.

Он подпрыгнул и сфокусировал взгляд на шпиле церкви — ярко блестящем копье, вознесенном в синее, почти безоблачное небо. Странно: сама церковь бедненькая, а шпиль как у собора. «Кучу денег, наверное, на него потратили», — подумал он. Хотя отсюда, с расстояния примерно в четверть мили (что само по себе безумие — он прошел никак не больше сотни футов!), Кэл не видел ни заколоченных окон, ни облупившейся краски на стенах. Не мог разглядеть даже собственную машину, стиснутую на стоянке меж других, таких же неразличимых. Впрочем, разглядел пыльный «Прайус» в первом ряду. И очень постарался не вспоминать о том, что заметил у этого «Прайуса» на пассажирском сиденье — деталь из дурного сна, о которой Кэл не готов был размышлять прямо сейчас.

После первого прыжка Кэл повернулся так, чтобы стоять к шпилю лицом. В нормальном мире осталось бы только пойти к нему по прямой, время от времени подпрыгивая, проверяя, где ты, и при необходимости корректировать курс. Идешь, идешь — и выходишь прямиком к ржавому, словно побитому оспинами дорожному знаку между церковью и кегельбаном, пятиугольному белому знаку с желтой окантовкой, на котором написано что-то вроде «ОСТОРОЖНО, ДЕ...» Что именно написано, Кэл разглядеть не мог — очки он тоже оставил в машине.

Он приземлился обратно на размякшую землю и стал ждать.

— Кэл! — донесся откуда-то сзади голос сестры.

— Подожди! — рявкнул он.

— Кэл! — снова позвала она, теперь слева. — Мне говорить? — Он не отвечал; и Бекки начала декламировать без особого энтузиазма, теперь откуда-то спереди: — «Жил на свете старик в бороде, говорил он: я знал, быть беде...»

— Просто заткнись и подожди! — заорал Кэл.

В горле у него пересохло; сглотнуть получилось с трудом. Было уже часа два, солнце стояло прямо над головой: он ощущал его палящий жар на коже головы, кажется, чувствовал даже, как обгорают уши. Он всегда легко обгорал. Пожалуй, если бы здесь нашелся глоток воды — если бы Кэл догадался взять с собой воду или колу из машины, — было бы легче. Он бы так не... не беспокоился.

В траве сверкали капли росы — сотня миниатюрных увеличительных стекол, отражающих и преломляющих свет.

Десять секунд.

— Мальчик! — позвала Бекки, теперь снова откуда-то справа. (Нет. Нет! Она не двигается! Это все у тебя в голове! Держи себя в руках!) Голос звучал сипло, словно ей тоже хотелось пить. — Ты меня слышишь?

— Да! Вы нашли маму?

— Нет еще! — взревел Кэл, вдруг сообразив, что мамашу они в самом деле уже давно не слышат. Хотя, честно говоря, сейчас это его не особо волновало.

Двадцать секунд.

— Мальчик! — теперь Бекки снова кричит сзади. — Все будет хорошо!

— А папу вы не видели?

«Новый игрок на поле, — подумал Кэл. — Класс! Интересно, кто тут еще найдется, если поискать? Уильям Шатнер, Майк Хаккаби, Ким Кардашьян, тот парень, что играл Опи в „Сынах анархии“, и вся команда из „Ходячих мертвецов“!»

Он прикрыл глаза — и в тот же миг ощутил головокружение, как будто стоял на верху приставной лестницы, а лестница зашаталась и начала падать. Черт! Вот «Ходячих мертвецов» вспоминать не стоило. Кэл открыл глаза — обнаружил, что раскачивается на каблуках, и с некоторым усилием выпрямился и замер неподвижно. Пот щекотал ему лицо.

Тридцать. Тридцать секунд он простоял на одном месте. Может, подождать полную минуту? Впрочем, Кэл понял, что дольше ждать не сможет, и подпрыгнул, чтобы взглянуть на церковь еще раз.

Внутренний голос — тот, который Кэл изо всех сил старался не слушать — подсказывал, что именно он увидит. «Кэл, старина, — нашептывал он почти весело, — все здесь движется, и ты тоже! Трава плывет, и ты вместе с ней. Наконец-то ты, братишка, стал един с природой!»

Когда усталые ноги снова вознесли Кэла в воздух, он увидел шпиль церкви слева от себя. Ненамного, однако определенно левее. Кэл сдвинулся относительно церкви вправо — так, что видел теперь не переднюю сторону дорожного знака, а его серебристый алюминиевый зад. А кроме того — в этом он не был уверен, но, кажется, дорога еще немного отдалилась. Как будто, считая до тридцати, он сделал несколько шагов назад.

Где-то снова залаяла собака: «Гав, гав!» Где-то играло радио. Кэл не мог различить мелодию, только ритмичный звук басов. Насекомые тянули свою единственную безумную ноту.

— Да ладно! — сказал Кэл вслух.

Привычки говорить с самим собой за ним не водилось. Даже напротив: подростком он увлекался буддистскими практиками и гордился тем, как надолго ему удавалось останавливать внутренний диалог. Сейчас же говорил вслух и сам этого не замечал.

— Блин, ерунда какая-то! Такого не может быть!

Он не только говорил, но и шел — шел к дороге, тоже едва это замечая.

— Кэл! — закричала Бекки.

— Такого не может быть! — решительно повторил Кэл, продираясь сквозь траву.

Нога за что-то зацепилась, и он упал на колени в лужицу болотистой воды. Горячая вода — не тепловатая, а по-настоящему горячая, как в ванне, — плеснулась ему на ширинку, и на миг Кэлу показалось, что он обмочился.

Вот это, пожалуй, и стало последней соломинкой. Он вскочил на ноги и побежал. Трава хлестала его по лицу — жесткая, с острыми краями. Одно зеленое лезвие хлестнуло под левым глазом, и Кэл ощутил острую боль, словно от укуса насекомого. От боли неловко отдернулся и побежал еще быстрее — как только мог.

— По-мо-ги-те! — снова раздался голос мальчика.

И что бы вы думали? «Помо...» — донеслось слева, а «...гите» — справа, словно в каком-то канзасском «долби-стерео»!

— Такого не может быть! — закричал Кэл. — Не может быть! Твою мать! Не может быть! Не может быть!

Слова слились в одно неразборчивое «неможбыть»; он и сам понимал, что орет полную чушь, что это глупо, но не мог остановиться.

Снова зацепился за что-то и упал, тяжело, не успев подставить руки. Теперь вся одежда его была в грязи — в темной, густой, теплой грязи, видом и даже запахом напоминающей фекалии.

Кэл поднялся, пробежал еще пять шагов, и тут трава обвилась вокруг ног — ощущение, точно он ступил в колючую проволоку, — и черт его побери, если не грохнулся в третий раз! В голове загудело, словно там обосновался рой мух.

— Кэл! — кричала где-то вдалеке Бекки. — Кэл, стой! Стой!

«В самом деле. Пора остановиться. Пока не начал орать „помогите!“ вместе с мальчишкой гребаным дуэтом!»

Он судорожно глотнул воздуха. Сердце мчалось галопом. Подождал, пока стихнет гудение в голове, — но скоро понял, что это не в голове. Это настоящие мухи. Крупные зелено-голубые мухи стремительно влетают в траву и вылетают. Целый рой вьется над чем-то впереди, скрытым желто-зеленой завесой.

Кэл раздвинул стебли руками, взглянуть, что там.

В грязной луже на боку лежал пес — кажется, золотистый ретривер. Падальные мухи покрывали его сырую золотисто-коричневую шерсть почти сплошным ковром. Раздутый язык вывалился из пасти, глаза выкатились из орбит, словно мутные мраморные шарики. В шерсти блестела ржавеющая табличка на ошейнике. Кэл снова взглянул на язык, покрытый чем-то зеленовато-белым — не хотелось думать, что это. Мокрая, свалявшаяся, кое-где раздутая шкура пса напоминала грязный золотистый ковер, небрежно брошенный на груду костей. Кое-где густую длинную шерсть колыхал теплый ветерок.

«Держи себя в руках!» Мысль его собственная — но прозвучавшая в голове спокойным, уверенным голосом отца. Пожалуй, это помогло. Скользнув взглядом на вспоротое брюхо пса, Кэл заметил там оживленное движение. Клубок червей. Точь-в-точь таких, какие пировали на недоеденных гамбургерах на пассажирском сиденье «Прайуса». Гамбургеры явно лежали там уже несколько дней. Люди, сидевшие в машине, оставили их там, думая, что скоро вернутся, — и не вернулись, так и не вернулись, и...

«Держись, Кэлвин! Если не ради себя — хотя бы ради сестры!»

— Все нормально, — ответил он отцу. — Держусь.

Выпутал ноги из жесткой травы с острыми краями — она, казалось, не хотела его отпускать — и поднялся.

— Бекки! Где ты?

Долгое молчание — такое долгое, что сердце его успело сорваться с обычного места и ухнуть в пятки. И наконец, из какой-то невероятной дали:

— Здесь! Кэл, что нам делать? Мы заблудились!

Кэл на миг прикрыл глаза. «Это же мальчик должен говорить! — мелькнула мысль, а следом за ней другая, почти забавная: — Этот мальчик — я».

— Будем кричать, — ответил он, направляясь туда, откуда раздавался ее голос. — Перекрикиваться, пока друг друга не найдем.

— Так пить хочется! — На этот раз голос прозвучал намного ближе.

Кэл этому не поверил. Своему слуху он больше не доверял.

— Мне тоже. Но, Бек, мы отсюда выберемся. Главное — не паниковать.

В том, что уже успел запаниковать — пусть и ненадолго, — Кэл ей признаваться не собирался. В конце концов, она ему так и не призналась, от кого залетела, так что квиты. У него теперь тоже есть свой секрет.

— А как же мальчик?

Черт, ее снова почти не слышно! Чересчур перепуганный, чтобы соблюдать политес, Кэл, не раздумывая и на предельной громкости, выпалил то, что думал на самом деле:

— На хер мальчика, Бекки! Самим бы выжить!



В высокой траве терялись направления, терялось само время. Мир Дали с долби-стереозвуком. Брат и сестра шли на голоса друг друга, словно усталые дети, которым лишь упрямство мешает бросить игру и пойти ужинать. Голос Бекки звучал то ближе, то дальше, но Кэл так ее и не увидел. Иногда в их крики вклинивался мальчик, по-прежнему зовущий на помощь: однажды его голос раздался так близко, что Кэл нырнул в траву, раскинув руки, надеясь его схватить, — но там не было никакого мальчика. Лишь дохлая ворона без головы и с одним крылом.

«Здесь нет ни утра, ни вечера, — думал Кэл, — только вечный полдень». Но в тот самый миг, как у него возникла эта мысль, он заметил, что и небо над головой, и грязь, хлюпающая под промокшими ногами, становятся темнее.

«Будь у нас тени, — подумал он, — они бы сейчас удлинились, и мы могли бы по теням определять направление». Однако здесь, в высокой траве, не было теней. Кэл взглянул на часы — и без особого удивления обнаружил, что они остановились, несмотря на автоматический завод. Их остановила трава. В этом он не сомневался. Паранормальная трава, обладающая собственной злой волей. Они сошли с дороги — и оказались в каких-то, мать его, «Секретных материалах».

Прошло еще бог знает сколько времени, и он услышал, что Бекки разрыдалась.

— Бек? Бек!

— Кэл, мне надо отдохнуть. Надо присесть. Как же пить хочется! И у меня судороги.

— Схватки?

— Наверное, схватки. Господи, что, если у меня случится выкидыш прямо здесь, в этом проклятом поле?!

— Просто сядь и посиди, — приказал он. — Это пройдет.

— Спасибо, доктор! Я... — Пауза. А затем отчаянный крик: — Не подходи! Не подходи! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Кэл думал, что уже не в силах бежать, — но тут побежал.



Даже в потрясении и ужасе Бекки сразу поняла, кто тот сумасшедший, что, раздвинув стебли травы, вышел ей навстречу.

Одет он был как турист — в светлые брюки и заляпанные грязью кроссовки, но больше всего выдавала его футболка. Хоть она и была вся в грязи и в какой-то засохшей коричневой корке, скорее всего в крови, — Бекки ясно видела изображение шара, сплетенного из крученых веревок, и надпись над ним, почти нечитаемую, хотя и так понятную: «КРУПНЕЙШИЙ В МИРЕ ПЕНЬКОВЫЙ МЯЧ, КАУКЕР-СИТИ, КАНЗАС». У нее самой в чемодане лежала такая же.

Папа Тобина. В грязи и засохшей крови, окутанный облаком сложносоставной вони.

— Не подходи! — Бекки вскочила на ноги, инстинктивно прикрыв руками живот. — Не подходи! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Папа ухмыльнулся. У него была щетина на щеках и очень красные губы.

— Спокойно, спокойно! Хочешь познакомиться с моей женой? Или что? Хочешь отсюда выбраться? Нет ничего проще!

Бекки смотрела на него с открытым ртом. Где-то вдалеке кричал Кэл, но она не обращала внимания.

— Если ты знаешь, как отсюда выйти, — сказала она, — почему ты еще здесь?

Он хихикнул.

— Здраво рассуждаешь! Только ошиблась в выводе. Мне надо состыковаться со своим мальчишкой. Жену уже нашел. Хочешь на нее посмотреть?

Бекки промолчала.

— Ладно, — проговорил он и, повернувшись, углубился в траву.

Сейчас он исчезнет... и тут Бекки вдруг охватила паника. Отец Тобина явно ненормальный — достаточно взглянуть ему в глаза, достаточно вслушаться в то, какие звуки издает его речевой аппарат... и все же, это хотя бы живой человек.

— Ах да! — вдруг обернулся он к ней с той же широкой улыбкой. — Забыл представиться. Извини. Росс Хамболт, занимаюсь недвижимостью. В Покипси. Жена Натали, сын Тобин. Отличный парень, такой сообразительный! А ты Бекки. Твой брат — Кэл. Что ж, Бекки, это твой последний шанс. Иди за мной — или сдохнешь. — Взгляд его скользнул к ее животу. — Вместе с малышом.

«Не верь ему!»

Бекки и не верила. Однако все равно пошла следом — как надеялась, на безопасном расстоянии.

— Куда мы идем?

— Бекки! Бекки! — надрывался где-то вдали Кэл.

Надо бы ответить, но у нее слишком пересохло в горле.

— Я, как и вы двое, заблудился здесь в траве. А потом поцеловал камень — и сразу нашелся. — Полуобернувшись, он блеснул плутовато-безумными глазами. — Обнял и поцеловал. Вш-ш-ш-ш! И сразу все увидел. Там еще такие маленькие танцоры. Прикоснешься — и все увидишь. Ясно как день. Выйти на дорогу? Легко! А жена моя здесь, неподалеку. Тебе обязательно надо с ней познакомиться. Она у меня лапочка. В постели просто тигрица! «Улыбались три смелые девицы, на спине у бенгальской тигрицы: теперь же все три...» — ну сама знаешь, где они теперь! — И он подмигнул.

В старших классах Бекки ходила на курсы самообороны для девушек. И сейчас отчаянно пыталась вспомнить хоть какие-нибудь приемы. Вспоминалось только одно...

Глубоко в правом кармане шорт лежали ключи. Самый длинный и толстый — от входной двери дома, где они с братом выросли. Бекки отделила его от остальных, сжала между большим и указательным пальцем.

— Вот и она! — радостно объявил Росс Хамболт, раздвигая высокую траву обеими руками, словно исследователь в каком-нибудь старом фильме. — Натали, смотри, кого я тебе привел! Ну-ка, поздоровайся!

Сквозь прогал Бекки сразу увидела кровь на траве, много крови, и хотела остановиться, да только ноги сами несли ее вперед, а Росс даже отступил, чтобы дать ей дорогу, тоже как в каком-нибудь старом фильме, где галантный ухажер говорит: «После тебя, куколка!» — и они вместе под звуки джаза входят в шикарный ночной клуб; но здесь не было ночного клуба; здесь на истоптанной траве лежала Натали Хамболт (если ее действительно так звали), вся изломанная, с выкаченными глазами, с задранной юбкой, обнажающей широкие рваные раны на бедрах, — о, теперь Бекки, кажется, поняла, почему у Росса такие красные губы; а одна рука у Натали была выломана из плеча, оторвана и лежала футах в десяти, тоже вся изорванная и изгрызенная, и смятая трава вокруг уже распрямлялась, и кровь была такой яркой, такой алой, потому что...

«Потому что она умерла совсем недавно, — поняла вдруг Бекки. — Мы же слышали ее крик. Мы слышали, как она умирала!»

— Мы с семьей тут уже не первый день, — дружеским, доверительным тоном сообщил Росс Хамболт, и пальцы его, в зеленых пятнах травяного сока, легли ей на горло. — Проголодались изрядно, знаешь ли. А «Макдоналдсов» не видать. На сотню миль ни одного «Макдака»! Воды хватает: правда, вода тут грязная, хрустит на зубах, да еще и чертовски теплая, но через некоторое время это тебя уже не волнует. А вот с едой как быть? Но сейчас-то я наелся! Нажрался от пуза! — И, щекоча ее своей щетиной, прошептал в самое ухо: — Хочешь увидеть камень? Хочешь возлечь на него нагой, и ощутить меня в себе под шутихами звезд, и слушать, как трава выпевает наши имена? Поэтично вышло, а?

Она попыталась набрать воздуху в грудь, чтобы закричать, — ничего не получилось. В легких наступила внезапная, ужасающая пустота. Большими пальцами Росс надавил ей на гортань, перекрыв доступ воздуха. Он ухмылялся: зубы были в крови, язык запачкан чем-то желто-зеленым. Изо рта несло кровью и почему-то свежеподстриженной лужайкой.

— Знаешь, трава многое может рассказать. Надо только научиться слушать. Научиться ее языку. Камень знает все, милая моя, камень тебя научит. Увидишь камень — сама все поймешь. У этого камня я в два дня научился большему, чем за двадцать лет учебы. «Двадцать лет учебы, а теперь ночная смена...» — кто это пел, Дилан, что ли?

Он потянул ее назад. Бекки выгнула спину, словно травяной побег на ветру, чувствуя на лице его смрадное дыхание.

— Как там в песенке поется? «Есть очень старый камень, в нем добрый дух живет...» Так вот что я тебе скажу. Здесь, посреди поля, и стоит этот добрый старый камень — и он хочет пить. Он работает здесь в ночную смену с тех пор, как на Осаге-Куэста начали охотиться краснокожие. Нет, даже раньше. С тех пор, как в последний ледниковый период его принес сюда ледник. Так-то, девочка. И он зверски хочет пить.

Бекки хотела ударить его коленом по яйцам, однако на это совсем не было сил. Ей удавалось лишь поднять ногу на несколько дюймов и опустить. Поднять и опустить. Поднять и опустить. Казалось, она в замедленном ритме топает ногой, словно лошадь, которой не терпится выйти из конюшни.

По краям поля зрения вспыхивали созвездия черных и серебристых огоньков. «Шутихи звезд», — подумала она. Это странно завораживало: смотреть, как у тебя перед глазами рождаются и умирают, вспыхивают и гаснут новые вселенные. Бекки понимала: скоро погаснет и она сама — и эта мысль не пугала, не требовала немедленных действий.

Откуда-то из дальнего далека звал ее Кэл. Если до того он был в Манитобе — сейчас, наверное, там, в Манитобе, спустился в шахту.

Бекки сжала в руке кольцо с ключами. Острые зубцы вонзились ей в ладонь.

— Он очень хочет пить, этот старый камень, — продолжал Росс. — Сладка ему кровь, но слезы еще слаще! А если я оттрахаю тебя на этом камне, он получит и то и другое. Но надо спешить. Не хотелось бы, сама понимаешь, заниматься такими вещами на глазах у ребенка!

Он снова дыхнул ей в лицо травянистой вонью; и в этот миг она вытащила руку из кармана, зажав ключ большим и указательным пальцами, и ткнула Россу Хамболту в лицо. Хотела просто отодвинуть его подальше, чтобы не дышал на нее, — она не могла больше выносить эту вонь. Ткнула бессильно, вяло, можно сказать, почти по-дружески; однако острый зубец ключа проехался из-под левого глаза по щеке, оставляя за собой извилистый кровавый след.

Росс поморщился и отдернул голову. На миг хватка ослабла; он перестал сжимать ей горло. Мгновение спустя снова сжал пальцы, однако Бекки успела судорожно втянуть в себя воздух. Искры — шутихи звезд — вспыхивающие и меркнущие на периферии ее зрения, погасли. В голове прояснилось так внезапно, так резко, словно кто-то вылил ведерко холодной воды в лицо. Она опять его ударила, на сей раз с размаху, и вонзила ключ в глаз. Костяшки ее пальцев встретились с костями черепа; ключ пробил роговицу и вспорол глазное яблоко.

Росс не закричал. Скорее издал какой-то собачий звук, полурык, полулай, и сильно толкнул ее в сторону, стараясь сбить с ног. Руки у него облезали, сожженные солнцем; оказавшись с ним вплотную, лицом к лицу, Бекки заметила, что и лицо сильно обожжено — с носа, шелушась, слезает кожа. Он рычал и скалил зубы, испачканные зеленым и розовым.

Бекки уронила руку. Ключ не упал: он по-прежнему торчал из глазницы, другие ключи болтались на кольце и били Росса по щетинистой щеке. Всю левую сторону лица заливала кровь, глазница превратилась в кровавую дыру.

Травяное море забурлило вокруг них. Поднялся ветер, и высокие стебли били и стегали Бекки по спине и по ногам.

Он ударил ее коленом в живот — мощно, словно дубиной. Бекки ощутила боль и нечто иное, хуже боли, внизу живота. Спазм, судорожное сокращение мышц, будто во чреве у нее узловатая веревка и кто-то сильно за нее дернул — куда сильнее, чем следовало.

— Бекки! Девочка моя! — с безумным весельем в голосе вскричал Росс. — Посмотри на себя! Ты же вся в траве! Ты вся — трава!

И снова ударил ее в живот, и еще раз; и с каждым ударом повторялся этот черный гибельный взрыв внутри. Мелькнуло в голове: «Он убивает ребенка!» Что-то потекло по левой ноге — Бекки не могла сказать, кровь или моча.

Они плясали вместе, беременная и одноглазый безумец. Плясали, скользя на мокрой траве, и он все не отпускал ее горло. Вдвоем, шатаясь и спотыкаясь, они двигались полукругом вдоль тела Натали Хамболт. Бекки видела, что слева от нее лежит мертвая, видела бледные, окровавленные, искусанные бедра, и задранную и скомканную джинсовую юбку, и «бабушкины» трусы, запятнанные травой. И руку — оторванную руку в траве, прямо под ногами у Росса Хамболта. Грязная искусанная рука (как он отделил ее от тела? Неужели просто оторвал?) лежала ладонью вверх, согнув пальцы с грязью под обломанными ногтями.

Бекки бросилась на Росса, навалилась всем телом. Он шагнул назад, наступил на руку, и та повернулась у него под ногой. Росс издал гневный сиплый рык и повалился наземь, увлекая Бекки за собой. Горло ее он не отпускал, пока не упал на землю, звучно лязгнув зубами.

Большую часть удара Росс принял на себя; его рыхлое тело — тело немолодого семейного клерка из пригорода — смягчило для нее падение. Бекки оттолкнулась, спрыгнула с него и на четвереньках поползла прочь.

Ползти она быстро не могла. Ее тошнило, страшная тяжесть гнула к земле, внутри все пульсировало и сжималось, словно она проглотила мяч.

Росс схватил ее за ногу и дернул. Бекки упала плашмя на живот — на свой избитый, болезненно пульсирующий живот. Невыносимая боль пронзила ее, точно копьем; казалось, внутри что-то разрывается. Подбородок стукнулся о мокрую землю. Черные мушки заплясали перед глазами.

— Куда собралась, Бекки Демут? — Она не называла свою фамилию. Ему неоткуда это знать. — Я ведь тебя везде найду! Трава покажет, где ты прячешься, пляшущие человечки приведут меня к тебе! Иди сюда! Не нужно тебе ехать в Сан-Диего, незачем решать, что делать с ребенком, — все уже решено!

Зрение ее прояснилось, и прямо перед собой, на примятой траве, Бекки увидела соломенную женскую сумочку. Все ее содержимое, вывернутое, валялось рядом, и среди прочего — маленькие маникюрные ножнички, даже скорее щипчики. Лезвия их были в засыхающей крови. Бекки не хотела думать о том, что делал этими ножницами Росс Хамболт — и о том, что могла бы сделать она сама.

Не хотела — однако сжала их в руке.

— Сюда, я сказал! — рявкнул Росс Хамболт. — Быстро, сука! — И дернул ее за ногу.

Бекки извернулась и бросилась на него, зажав в кулаке маникюрные ножницы Натали Хамболт. Ударила в лицо: раз, и другой, и третий — пока он не закричал. Крик боли скоро превратился в истерический смех, полный безудержного безумного веселья, а потом затих.

«Мальчик тоже смеялся», — подумала Бекки. А дальше ничего не думала довольно долго. Пока не взошла луна.



При свете угасающего дня Кэл сидел в траве, смахивая слезы со щек.

Нет, он не ревел. Просто плюхнулся на землю — после того как бог знает сколько блуждал в траве и звал Бекки, давно уже переставшую ему отвечать, — и дыхание его сделалось затрудненным, а глаза зачесались и переполнились влагой.

Над головой догорал величественный закат. Бескрайнее синее небо к востоку становилось все темнее и темнее, пока не погрузилось полностью во тьму, а на западе, над церковью, заполыхало адским пламенем. Церковь Кэл все еще видел — время от времени, когда находил в себе силы подпрыгнуть и убеждал себя, что в этом есть какой-то смысл.

Сникерсы промокли насквозь и отяжелели. Ныли ноги. Зудели бедра с внутренней стороны. Кэл снял правый сникерс, вылил из него ручеек грязной воды. Он был без носков, и собственная босая нога показалась ему мертвенно-белой, тошнотворной, словно у утопленника.

Снял второй сникерс, хотел вылить воду и из него, поколебался — затем поднес тапок к губам и втянул грязную воду со вкусом собственных потных ног.

Далеко, далеко в траве он слышал голоса Бекки и Мужика. Мужик с бесшабашным пьяным весельем в голосе что-то ей растолковывал, но Кэл почти не разбирал слов. Что-то о камне. О пляшущих человечках. О том, что кто-то хочет пить. Строчка из старой песни. Как там? «Двадцать лет работы, а теперь ночная смена...» Нет, как-то иначе. Но вроде того. В народных песнях Кэл не особо разбирался — предпочитал Rush, и через всю страну они ехали под звуки Permanent Waves.

Потом он услышал, как двое дерутся в траве, услышал сдавленные крики Бекки, услышал, как Мужик рычит на нее. А затем раздались вопли — душераздирающие вопли, в которых, однако, звучало какое-то безумное веселье. И кричала уже не Бекки. Кричал Мужик.

К тому моменту Кэл впал в истерику. Бежал, прыгал, звал ее, сам не понимая, что делает, — пока наконец не взял себя в руки, не заставил остановиться и прислушаться. Согнулся, упираясь руками в колени и тяжело дыша, с иссохшим от жажды горлом, и сосредоточился на тишине.

На шепоте травы.

— Бекки! — снова сипло крикнул он. — Бекки!

Ни звука — лишь ветер шелестит в стеблях.

Он прошел еще немного. Снова позвал. Потом сел. И очень старался не плакать.

А над головой догорал величественный закат.

Кэл обшарил карманы: в сотый раз, совершенно безнадежно, преследуемый мечтой о завалявшейся где-нибудь пластинке «Джуси Фрут». Упаковку «Джуси Фрут» он купил в Пенсильвании, но они вдвоем с Бекки прикончили ее задолго до границы Огайо. «Джуси Фрут» — пустая трата денег. Чистый сахар с апельсиновым привкусом, хватает его на четыре укуса, и...

...нащупал твердый картон и извлек на свет коробок спичек. Кэл не курил, спички раздавали бесплатно в винном магазинчике через дорогу от Железного Дракона в Вандалии. Вот и он сам на коробке — стальная зверюга тридцати пяти футов в длину. Бекки и Кэл накупили жетонов и почти весь вечер «кормили» Дракона, а он в благодарность извергал из ноздрей горящий пропан. Кэл представил себе, как этот дракон садится в поле, выпускает струю огня. От удовольствия у него даже голова закружилась.

Он повертел спичечный коробок в руке, раздумывая.

«Сжечь поле, — говорил он себе. — Сжечь это гребаное поле на хрен!» Высокая трава, скормленная огню, пойдет путем всея соломы.

Кэл воображал реку горящей травы, представлял, как она рассыпает искры, как взлетают в воздух, кувыркаются и падают обрывки горящих стеблей. Образ был такой яркий, что, прикрыв глаза, он, кажется, даже ощущал запах — вонь горящей зелени, мерзкий и сладостный запах конца лета.

А если огонь погубит его самого? Или обрушится на Бекки? Что, если она лежит сейчас где-нибудь без сознания — и очнется от того, что пламя жжет ей волосы?

Нет. Бекки должна остаться в безопасности. И сам он тоже. Вот что придумал Кэл: он напугает траву, сделает ей больно, покажет, что с ним лучше не шутить, — и тогда она его отпустит. Отпустит их обоих. Ведь каждый раз, когда влажный стебель касался его щеки, Кэл чувствовал, что трава его дразнит, играет с ним.

Поднявшись на ноющих ногах, он начал рвать траву. Это оказалось нелегко — трава была старая и жесткая, с острыми краями, резавшими руки; однако он вырвал несколько стеблей, свернул их в нечто вроде бублика и опустился перед ним на колени, словно кающийся грешник перед личным алтарем. Достал одну спичку, чиркнул по коробку, прикрывая ладонью, чтобы ее не задул ветер. Вспыхнуло пламя. Кэл держал спичку у самого лица, так, что чувствовал запах горящей серы.

Едва он поднес ее к тяжелой влажной траве, пропитанной соками, гнущейся под тяжестью никогда не высыхающей росы, — спичка угасла.

Трясущейся рукой Кэл зажег следующую.

Коснувшись травы, она зашипела и потухла тоже. Кажется, у Джека Лондона был похожий рассказ.

Еще одна. И еще. Каждая спичка, касаясь мокрой травы, выпускала пухлый белый дымок и гасла. Одна даже и травы не коснулась — ее сразу потушил ветер.

Наконец, когда осталось всего шесть спичек, Кэл зажег одну, а затем в отчаянии поднес ее к самому коробку. Коробок вспыхнул мгновенно, ярким белым пламенем, и Кэл уронил его на сплетенную, кое-где опаленную, но все еще влажную траву. На секунду верхушка массы желто-зеленых стеблей занялась, полыхнула ярким огнем.

В следующий миг спичечный коробок прожег в сырой траве дыру, упал в мокрую грязь и погас.

В безобразном, тошнотворном отчаянии Кэл пинал горелую траву. Сейчас это был единственный способ не заплакать.

Потом он сел, зажмурившись и уткнувшись лбом в колени. Кэл устал и хотел отдохнуть, хотел лечь на спину и смотреть, как в небе загораются звезды. Только мерзко было ложиться в эту липкую вязкую грязь, пачкать в ней спину и волосы. Он и без того весь в грязи, и босые ноги изрезаны жесткой травой. Кэл подумал было о том, чтобы, пока не совсем стемнело, еще раз попробовать выйти на дорогу — однако понял, что сейчас даже встать не сможет.

Подняться на ноги его заставил звук — далекий, едва слышный звук автомобильной сигнализации. И не просто сигнализации. Не обычный вопль сирены: «Уааа-уааа-уааа!», скорее: «Уиии-дзынь, уиии-дзынь, уиии-дзынь!» Насколько он знал, так дзынькают в минуту опасности, одновременно мигая фарами, только старые «Мазды».

Например, такая, на которой ехали через всю страну они с Бекки.

«Уиии-дзынь, уиии-дзынь, уиии-дзынь!»

Ноги устали зверски, однако Кэл снова подпрыгнул. Дорога опять приблизилась (не то чтобы это имело значение) — и да, вдалеке он разглядел мигающую пару фар. Больше почти ничего; впрочем, чтобы догадаться, что происходит, ничего иного и не требовалось.

Люди из поселка по другую сторону дороги, поселка с церковью и разбитым кегельбаном, все знают об этом поле. Наверняка учат детей не переходить дорогу, держаться на безопасной стороне. И когда случайный турист слышит крики о помощи, решает поиграть в доброго самаритянина и исчезает в высокой траве — местные, выждав время, наведываются к его машине и забирают оттуда все ценное.

«Быть может, они любят это старое поле. Поклоняются ему. И...»

Кэл пытался остановиться, не додумывать эту мысль до конца — но она додумалась сама.

«И приносят жертвы. А то добро, что можно найти в багажниках и в бардачках, — просто приятный бонус».

Как не хватает Бекки! Господи, как же ему сейчас нужна Бекки! И что-нибудь пожрать. Даже трудно решить, что нужно больше.

— Бекки! Бекки!

Молчание. Над головой замерцали первые звезды.

Кэл упал на колени, зарылся пальцами в рыхлую грязь. Меж пальцев проступила вода. Он начал пить, стараясь отфильтровывать грязь зубами. «Будь здесь Бекки, — думал он, — мы бы обязательно что-нибудь придумали! Вдвоем мы бы знали, что делать! Одна голова на двоих... одна хорошо, а две лучше...»

Он уже не помнил, что надо фильтровать воду, и вместе с водой глотал грязь. Во рту задергалось что-то живое. Жучок, червячок — какая разница? Все это белок, в конце концов.

— Я никогда ее не найду, — проговорил Кэл, выпрямившись. Он смотрел в темнеющую, перекатывающуюся мягкими волнами траву. — Потому что ты мне не дашь, верно? Это твоя работа — разлучать любящих? Как в Книге Иова, да? И мы так и будем ходить кругами и звать друг друга, пока не сойдем с ума?

Вот только Бекки уже давным-давно его не зовет. Она совсем пропала. Как мама Тобина...

— Все может быть иначе! — послышался сзади детский голос.

Кэл резко повернул голову. За спиной у него стоял мальчик в забрызганной грязью одежде, с осунувшимся грязным лицом. В руке он держал за желтую ногу дохлую ворону.

— Тобин? — прошептал Кэл.

— Это я.

Мальчик поднес ворону к лицу и уткнулся ей в брюхо. Затрещали перья. Ворона кивнула мертвой головой, словно говоря: «Да-да, вот так, правильно, кушай на здоровье!»

Кэл был уверен, что после последнего своего прыжка и шевельнуться не может; однако ужас придает человеку сил, так что он отпрыгнул. Вырвал ворону из грязных рук мальчика, едва разглядев ее вспоротое брюхо и болтающиеся кишки. Заметил другое — что к углу рта Тобина прилипло воронье перо. Перо он видел очень ясно, даже в сгущающейся тьме.

— Господи! Парень, ты что творишь? Это нельзя есть! С ума сошел?

— Нет, просто проголодался. А вороны довольно вкусные. Вот Фредди я есть не смог. Понимаешь, я его любил. Папа поел, а я не стал. Хотя, конечно, тогда я еще не трогал камень. Когда прикасаешься к камню — обнимаешь его, — все становится понятно. Очень много сразу узнаешь. Но и есть хочется сильнее. Папа говорит, мужчине нужно много есть, чтобы оставаться сильным. После того как мы обняли камень, мы с ним разошлись в разные стороны, но папа сказал: теперь мы сможем найти друг друга, когда захотим.

— Фредди? — переспросил Кэл. Это было последнее, что как-то удержалось у него в голове.

— Наш ретривер. Он умел приносить мяч, совсем как собаки в кино. Мертвых здесь найти легче, чем живых. Мертвых поле не двигает. — Мальчик перевел взгляд на недоеденную ворону, которую все еще держал Кэл, и глаза его блеснули в угасающем свете. — Птицы, похоже, в основном летают подальше от травы. Думаю, они знают и как-то сообщают друг другу. Не все слушают. Чаще всего не слушают вороны. Я здесь нашел уже несколько мертвых ворон. Поброди немного вокруг, и тоже найдешь.

— Тобин, — сказал Кэл, — ты ведь нарочно заманил нас сюда? Скажи честно. Я не буду сердиться. Спорить готов, твой отец тебя заставил, верно?

— Мы услышали, как кто-то кричит. Девочка. Кричала, что потерялась, звала на помощь. Вот так мы попали сюда. Так это работает. — Он помолчал. — Спорить готов, папа убил твою сестру.

— Откуда ты знаешь, что она моя сестра?

— От камня, — просто ответил мальчик. — Камень учит слышать траву. А высокая трава знает все.

— Тогда ты должен знать, жива она или нет.

— Могу узнать, — ответил Тобин. — Или нет. Даже лучше: могу тебе показать. Хочешь пойти со мной и увидеть сам? Хочешь узнать, что с твоей сестрой? Идем. Следуй за мной.

И, не дожидаясь ответа, мальчик повернулся и шагнул в траву. Кэл бросил дохлую ворону и кинулся следом, боясь даже на секунду потерять его из вида. Случись это — он знал, что больше его не найдет и будет бродить здесь вечно. «Я не буду сердиться», — сказал он Тобину; на самом деле, конечно, сердился, и еще как! Разумеется (может быть), не настолько, чтобы его убить, — но будь он проклят, если хоть на миг упустит из виду этого мелкого козленка, приведшего их, как баранов, на бойню!

И все же упустил, когда над травой поднялась луна, оранжевая и как будто вздутая. «Луна выглядит беременной», — подумал Кэл; а когда снова опустил глаза, Тобина уже не было. Кэл побежал, выжимая последнее из натруженных ног, продираясь сквозь траву, набирая в грудь воздуха, чтобы крикнуть. И вдруг увидел, что травы больше нет. Он стоял на чистом месте — не на примятой или скошенной траве, а на настоящей расчищенной полянке. В центре ее возвышался, словно вырастал из земли, огромный черный камень. Он был размером с пикап и весь, сверху донизу, изрисован схематичными фигурками плящущих человечков. Человечки были белыми и как будто плыли в черной воде. Казалось, они движутся.

У камня, положив на него руку, стоял Тобин. Он дрожал — как показалось Кэлу, не от страха, а от удовольствия.

— Ох, как же хорошо! — произнес он. — Подойди сюда, Кэл! Попробуй!

Кэл шагнул к камню.



Автомобильная сигнализация повыла некоторое время и смолкла. Этот звук донесся до ушей Бекки, однако не проник в сознание.

Она ползла. Ползла вперед, ни о чем не думая. Всякий раз, когда ее настигала новая схватка, Бекки останавливалась, упиралась лбом в грязь и поднимала зад кверху, словно набожный мусульманин на молитве. Как только схватка проходила, ползла дальше. Волосы ее, все в грязи, липли к лицу. Горячее и липкое стекало по ногам. Бекки чувствовала, что из нее что-то течет, но обращала на это не больше внимания, чем на сигнализацию вдалеке. На ходу, не останавливаясь, она поворачивала голову туда-сюда, по-змеиному высовывала язык, слизывала с травы капли росы — и об этом тоже не думала.

На небо выплыла луна, огромная и оранжевая. Бекки повернула голову кверху, чтобы на нее взглянуть, — и в тот же миг ее настигла самая сильная схватка, хуже всех предыдущих. И уже не ушла. Бекки перевернулась на спину, стянула с себя шорты и трусы, мокрые насквозь и темные от влаги. Наконец пришла ясная, связная мысль — мысль, молнией разорвавшая тьму ее сознания: «Ребенок!»

Она лежала на спине в высокой траве, раздвинув колени, сжимая руками гениталии. Окровавленные шорты болтались на лодыжках. Сквозь пальцы сочилось что-то густое, вязкое, комковатое. Новая схватка, парализующая болью, — и с ней вышло нечто твердое и круглое. Головка. Младенческая головка идеально легла в ладонь. Джастина (если девочка) или Брэди (если мальчик). Бекки всем говорила, что еще не решила, как быть с ребенком, — врала, на самом деле решила сразу, в первый же день. Разумеется, ребенка она оставит себе.

Она пыталась кричать, не было голоса — из горла выходило только шипящее: «Х-х-х-ха-а-а-а!» Луна смотрела на нее кровавым драконьим глазом. Бекки тужилась изо всех сил: живот был твердым, как доска, голый зад ввинчивался все глубже в липкую грязь. Что-то внутри порвалось. Что-то выскользнуло. Что-то легло ей в руки. Вдруг она опустела, совсем опустела, — но хотя бы руки теперь были полны.

В красно-оранжевом свете луны Бекки поднесла к груди ребенка, дитя чрева своего. «Все хорошо, — думала она. — Ничего страшного. Женщины по всему миру рожают в полях».

Это была Джастина.

— Ну здравствуй, детка! — сипло проговорила Бекки. — О-о-о, какая же ты маленькая!

И какая тихая.


↑↓


Вблизи легко было понять, что этот камень не из Канзаса. Блестящая черная поверхность наводила на мысль о вулканической породе. Лунный свет играл на гранях и, отражаясь от них, переливался зеленовато-жемчужным.

По граням камня, взявшись за руки, плясали в хороводе крошечные белые человечки: нарисованы они на камне или в нем высечены, Кэл понять не мог.

С восьми шагов казалось, что они плывут над самой поверхностью огромного обломка... обсидиана? Может быть, и нет.

С шести шагов — что они внутри, под черной блестящей поверхностью, словно под стеклом. Как голограмма, сотканная из света. Человечки расплывались перед глазами. Невозможно смотреть прямо, невозможно отвести взгляд.

В четырех шагах от камня Кэл его услышал. Камень издавал отчетливое гудение, точно нить накаливания в вольфрамовой лампе. Кэл слышал, но не чувствовал — не замечал, что левая сторона лица начала розоветь, словно от солнечного ожога. Жара он совсем не ощущал.

«Надо убираться отсюда», — подумал он и вдруг обнаружил, что просто не может попятиться назад. Как будто ноги разучились идти в этом направлении.

— Я думал, ты приведешь меня к Бекки.

— Я сказал, мы узнаем, что с ней. Так и будет. Камень нам покажет.

— На хрен твой чертов ка... мне просто нужна Бекки!

— Дотронься до камня, и ты никогда больше не заблудишься, — настаивал Тобин. — Никогда больше ты не будешь потерян. Ты найдешь искупление. Здорово, правда? — И рассеянно снял черное перо, прилипшее к углу рта.

— Нет, — ответил Кэл. — Нет, спасибо. Уж лучше останусь потерянным.

Может, ему просто казалось, — а может, гудение, исходящее от камня, в самом деле становилось все громче.

— Никто не хочет оставаться потерянным, — мягко ответил мальчик. — Бекки тоже не хочет. У нее случился выкидыш. Если ты ее не найдешь, она, наверное, умрет.

— Врешь! — без всякой убежденности произнес Кэл.

Наверное, он приблизился еще на полшага. В глубине камня, за призрачным хороводом, вспыхнул и начал разгораться мягкий ласковый свет — словно туда была вмонтирована лампа, и сейчас кто-то медленно поворачивал выключатель.

— Не вру, — возразил мальчик. — Подойди ближе, и сам увидишь.

Там, в дымной глубине камня, проступили неясные очертания человеческого лица. Сперва Кэл подумал, что видит собственное отражение. Но нет: лицо было похожее и все же другое. Лицо Бекки, по-собачьи оскаленное в гримасе боли. Одна сторона лица в грязи, на шее натянулись жилы.

— Бек! — закричал он, будто она могла услышать.

И снова шагнул вперед, наклонившись, чтобы лучше видеть, — не мог удержаться. Выставил перед собой ладони, точно говоря без слов: «Нет-нет, дальше не надо!» Под действием того, что излучал камень, ладони стремительно обгорали, с них облезала кожа, однако Кэл этого не чувствовал и не замечал.

«Слишком близко!» — подумал он и попытался отступить на шаг, — не смог. Ноги его заскользили, словно под горку на льду. Не было ни горки, ни льда: камень тянул его к себе, как магнит железную скрепку, каким-то собственным притяжением.

Там, в глубине черного хрустального шара, Бекки открыла глаза. Она смотрела прямо на него, и в лице ее читалось благоговение и ужас.

Гудение в голове нарастало.

Вместе с ним поднимался ветер. Трава, словно в экстазе, раскачивалась и билась на ветру.

В последний миг Кэл ощутил, что плоть его горит, что кожа облезает и покрывается волдырями в этом неестественном жару, исходящем от камня. Он понял, что прикоснуться к камню — все равно что положить ладони на раскаленную сковороду, и уже начал кричать...

...и тут же умолк: что-то сжало ему горло.

Камень оказался вовсе не горячим. Он был прохладным. Благословенно прохладным. И Кэл припал к нему лицом — усталый пилигрим, что наконец достиг своей цели и может отдохнуть.


← →


Когда Бекки подняла голову, над ней то ли всходило, то ли заходило солнце. Болел живот, будто она выздоравливала после недельной желудочной лихорадки. Тыльной стороной ладони она смахнула пот с лица, поднялась на ноги и вышла из травы прямо к машине. С облегчением увидела, что ключи по-прежнему торчат в зажигании. Бекки вырулила со стоянки и неторопливо поехала по дороге.

Поначалу она не знала, куда едет. Боль в животе накатывала волнами, мешая думать. Иногда тупая, ноющая, словно от натруженных мышц, временами она без предупреждения обострялась, копьем пронзала брюшную полость, обжигала низ живота. Лицо пылало; Бекки открыла в машине окна, не помогло.

Сгущались сумерки, и умирающий день вокруг пахнул свежеподстриженными лужайками, и барбекю на заднем дворе, и бейсболом в лучах фонарей, и девушками, что собираются на свидания. Бекки ехала по улочкам Дарема в тусклом свете заката, пока солнце огромным сгустком крови катилось за горизонт. Мимо Стратем-парка, где бегала, когда выступала за школьную легкоатлетическую команду. Объехала бейсбольное поле. Здесь шла игра: кричали мальчишки, звякала алюминиевая бита, и бежала к первой базе темная фигура с опущенной головой.

Бекки вела рассеянно, едва ли сознавая, что напевает себе под нос один из своих лимериков. В задумчивости она полупела, полушептала самый старый лимерик, который разыскала, собирая материалы для курсовой, — сложенный гораздо раньше, нежели эти пятистрочные стишки превратились в абсурдные и порой неприличные «частушки»... хотя, пожалуй, абсурдности и черного юмора хватало и здесь.

— «Девочка пряталась в высокой траве, — бормотала про себя Бекки, — и нападала на парней, проходящих мимо. Как львы пожирают газелей, так мужчины гибли один за другим, и каждый следующий был вкуснее предыдущего».

«Девочка... — рассеянно думала она. — Моя девочка...»

И вдруг Бекки сообразила, что делает. Ищет девочку, с которой сидела по просьбе ее родителей, и — блин, офигеть, девчонка взяла и куда-то смылась, и теперь ее надо найти, пока не вернулись родители, а уже темнеет, и Бекки даже не может вспомнить, как маленькую засранку зовут!

Она пыталась припомнить, как это произошло. В первую секунду память откликнулась только пустотой. Затем все вспомнилось. Девочка хотела покачаться на качелях на заднем дворе, и Бекки сказала: «Да, конечно, иди», — почти не обратив на нее внимания. Дело в том, что в это время она переписывалась в мессенджере с Тревисом Маккином. Они ругались. Бекки и не слышала, как хлопнула задняя дверь.

«И что, по-твоему, я должен сказать маме? — писал Тревис. — Я даже не знаю, хочу ли остаться в колледже, не говоря уж о том, хочу ли семью и детей! И потом, если мы поженимся, мне точно не придется сказать „да“ и твоему брату? Он же от тебя не отлипает, вечно рядом, валяется у тебя на кровати со своими журналами — даже странно, что в ту ночь, когда ты забеременела, его с нами не было! Хочешь замуж — может, за него и выйдешь?»

Тут Бекки издала вопль негодования — точнее, придушенный горловой стон — и швырнула телефон в стену. На беленой стене остался след. Ладно, будем надеяться, родители вернутся домой выпивши и ничего не заметят. (Кстати, а кто они, эти родители? Чей это дом?) Стараясь успокоиться, Бекки подошла к широкому окну, выходящему на задний двор, откинула волосы с лица, выглянула — и увидела, что задние ворота открыты на улицу и пустые качели, позвякивая цепями, слегка покачиваются под ласковым весенним ветерком.

Она выбежала на улицу, в пахнущий жасмином вечер, и начала звать. Звала во дворе. На улице. Звала, пока от крика не заболел живот. Стояла посреди пустой улицы и кричала, приложив руки ко рту: «Эй! Малышка! Эй!» Прошла квартал, забрела в траву и, кажется, долгие дни блуждала там, среди высоких стеблей, в поисках своей потерянной малышки. Потом наконец вышла — и там ее ждала машина, и Бекки села и поехала куда глаза глядят. И едет сама не зная куда, осматривая тротуары, чувствуя, как растет в ней отчаянный, звериный страх. Она потеряла свою девочку. Ее девочка, ее малышка, за которую Бекки отвечает, куда-то пропала — и бог знает, что могло с ней произойти, что может происходить прямо сейчас! От непонимания и страха все сжимается внутри. И болит живот. Так болит!

В темноте над дорогой пролетела стая мелких птичек.

В горле пересохло. Черт, как же невыносимо хочется пить!

Боль пронзала ее, как пронзает любовник — туда-сюда, туда-сюда.

Когда она во второй раз проезжала мимо бейсбольного поля, все игроки уже разошлись по домам. «Игра была прервана в связи с наступлением тьмы», — подумала Бекки; от этой мысли по рукам у нее побежали мурашки. И тут она услышала детский крик.

— БЕККИ! — кричала маленькая девочка. — ЕСТЬ ПОРА! — Как будто это Бекки потерялась! — ПОРА ИДТИ ЕСТЬ!

— ДЕВОЧКА, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? — крикнула в ответ Бекки, сворачивая к тротуару. — ИДИ СЮДА! ИДИ СЮДА НЕМЕДЛЕННО!

— СНАЧАЛА НАЙДИ-И-И! — с радостным смехом отозвалась девочка. — ИДИ НА МОЙ ГОЛОС!

Казалось, крики доносятся с дальней стороны бейсбольного поля, поросшего высокой травой. Но разве Бекки уже не смотрела там? Разве не истоптала все поле вдоль и поперек, пытаясь ее найти? Разве не заблудилась сама в этой траве?

— «СТАРЫЙ ФЕРМЕР ИЗ КРЭНШО...» — громко продекламировала девочка.

Бекки двинулась в поле. Прошла два шага и вскрикнула: ее пронзила нестерпимая боль.

— «...ПРОГЛОТИЛ СЕМЯН МЕШОК!» — продолжала девочка, и звонкий голосок ее дрожал от едва сдерживаемого смеха.

Бекки остановилась, пережидая боль. Несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула — и когда стало немного полегче, сделала еще один осторожный шажок. Боль немедленно вернулась, хуже прежнего. Казалось, внутри что-то разрывается — будто внутренности ее натянуты, как простыня, растягиваются все сильнее и сильнее и начинают рваться посредине.

— «В ТРАВЕ ГОЛОВА, И В ЖОПЕ ТРАВА...» — пропела девочка.

Бекки громко всхлипнула, сделала еще один нетвердый шаг вперед. Она уже почти на второй базе. Высокая трава не так уж далеко... тут новый взрыв боли обрушился на нее, и она упала на колени.

— «...И ТРАВА ПРОРОСЛА ИЗ КИШОК!» — выкрикнула девочка; голос ее звенел смехом.

Бекки обхватила руками пустой бурдюк своего живота, зажмурилась, склонила голову и стала ждать облегчения. И когда ей стало чуточку легче, открыла глаза...


↓↑


...и перед ней, в пепельном предрассветном сумраке, стоял Кэл и смотрел на нее острыми, жадными глазами.

— Не шевелись, — велел он. — Пока не надо. Просто отдыхай. Я с тобой.

Кэл присел рядом. Он был обнажен до пояса, и костлявая грудь его в сизом сумраке казалась очень белой. Лицо сильно обгорело, на кончике носа волдырь; не считая этого, выглядел он отдохнувшим и бодрым. Нет, даже лучше: полным сил, энергичным, с ясным блестящим взглядом.

— Ребенок... — попробовала сказать Бекки, однако из горла вырвался лишь скрежет, словно кто-то пытался отпереть ржавый замок заржавевшим ключом.

— Пить хочешь? Еще бы! Держи. Давай-давай. Бери в рот. — И он сунул ей в рот холодную мокрую ткань — край своей футболки, которую намочил и свернул узлом.

Жадно, точно голодный младенец, Бекки вцепилась в нее и начала сосать.

— Все-все, — сказал он. — Хватит. Еще заболеешь. — И отобрал мокрую футболку, оставив Бекки с раскрытым ртом, как рыбу на песке.

— Ребенок! — прошептала она.

Кэл улыбнулся ей — самой чудной, самой прикольной своей улыбкой.

— Классная девчонка у тебя получилась! Она у меня. С ней все в порядке. Вот, смотри!

И достал откуда-то сбоку сверток — чужую футболку. Крохотное синеватое личико виднелось из-под нескольких слоев... савана? Нет, неправильное слово. В саваны заворачивают мертвых. А это повивальная пелена. Бекки родила свое дитя здесь, в высокой траве, и даже укрываться в хлеву ей не понадобилось!

Кэл, как всегда, словно прочел ее мысли:

— Ты у нас совсем как Дева Мария! Что ж, посмотрим, какие волхвы к нам явятся. И что за дары принесут.

Из-за спины у него бесшумно вынырнул маленький мальчик, веснушчатый, с обгоревшим на солнце лицом и, пожалуй, слишком широко расставленными глазами. Он тоже был в одних шортах — видимо, его футболка превратилась в пеленку. Наклонился, упершись руками в колени, чтобы взглянуть на младенца.

— Разве она не прекраснее всех на свете? — спросил Кэл, показывая мальчику ребенка.

— Она умопомрачительная! — ответил мальчик.

Бекки закрыла глаза.


→ ←


Она ехала на закате, с открытыми окнами, и ветер обдувал ей лицо. По обе стороны дороги колыхалась высокая трава — куда ни кинешь взор, ничего, кроме высокой травы. По этой дороге Бекки предстояло ехать до конца жизни.

— «Девочка пряталась в высокой траве, — напевала она, — и нападала на парней, проходящих мимо...»

Трава шелестела, и шуршала, и верхушками царапала небо.


← ←


Чуть позже она ненадолго открыла глаза.

Брат держал в руке испачканную кукольную ногу и смотрел на нее с каким-то идиотическим благоговением. Нога была реалистичная, пухлая, как у настоящего младенца, — только для младенца, пожалуй, маловата и какого-то странного синюшно-белого цвета, словно замороженное молоко. Кэл откусывал от нее и жевал. «Кэл, что ты делаешь, нельзя есть пластмассу!» — хотела воскликнуть Бекки, однако у нее не было сил заговорить.

За спиной у Кэла, боком к ней сидел мальчик и что-то слизывал с ладоней. Малиновое варенье, подумала Бекки.

В воздухе стоял острый запах, как будто от банки только что открытых рыбных консервов, — запах, от которого у нее заурчало в животе. Бекки, впрочем, была слишком слаба, чтобы сесть, слишком слаба, чтобы сказать хоть слово; она просто уронила голову на землю, снова закрыла глаза и погрузилась в сон.


← ← ←


На сей раз ей ничего не снилось.


← ← ← ←


Где-то залаяла собака: «Гав, гав!» Издали донесся стук молотка, и эти звуки пробудили Бекки.

Губы пересохли и потрескались. Снова страшно хотелось пить. И есть. И больно было так, будто ее долго били по животу.

— Кэл! — прошептала она. — Кэл!

— Тебе надо поесть. — Брат вложил ей в рот что-то прохладное и соленое. Пальцы у него были в крови.

Будь Бекки сейчас хоть в отдаленном подобии здравого рассудка, ее бы вырвало. Но то, чем кормил ее Кэл, оказалось совсем недурно на вкус: длинное, солоновато-сладкое, жирноватое, точно сардина. Даже пахло как будто сардинами. Бекки вцепилась в эту длинную штуку зубами и начала сосать, как сосала мокрую футболку Кэла.

Кэл рассмеялся, глядя, как она вбирает эту нить плоти в рот, словно спагетти, сосет и глотает. Во рту от этой штуки осталось неприятное, кисло-горькое послевкусие — пожалуй, и это ей понравилось. Похоже на то, как, когда пьешь «Маргариту», допиваешь до конца и слизываешь немного соли с края бокала, — только здесь не питье, а еда. И смешок Кэла странно походил на истерический всхлип.

— Дай ей еще! — сказал мальчик, заглянув ему через плечо.

И Кэл дал еще.

— Кушай, кушай, милая. Съешь всю малышку до капельки!

Бекки проглотила все и снова закрыла глаза.


← ← ← ← →


Снова очнувшись, Бекки обнаружила, что Кэл куда-то несет ее на плече. Голова у нее болталась, и каждый шаг отдавался болью в животе.

— Мы поели? — прошептала она.

— Да.

— А что мы ели?

— Кое-что умопомрачительное.

— Кэл, что мы ели?!

Он не ответил — раздвинул траву в засыхающих коричневых пятнах и вынес Бекки на полянку. В центре поляны стоял огромный черный камень, и рядом с ним мальчик.

«Так вот ты где! — подумала она. — А я-то за тобой гонялась по всей округе!»

За камнем? Нет, нельзя гоняться за камнем. Была еще девочка...

Девочка! Моя девочка! Моя потеря...

— ЧТО МЫ ЕЛИ?! — Она начала колотить Кэла по плечу; но в руках совсем не было силы. — О ГОСПОДИ! БОЖЕ МОЙ!

Он положил Бекки на землю, взглянул на нее сперва с удивлением, затем с доброй улыбкой.

— Ну а ты как думаешь? — Брат покосился на мальчика; тот расплылся в улыбке и помотал головой, словно предвкушая отличную шутку. — Бек, милая... мы ели траву. Просто траву, семена и все такое. Коровы всегда так делают.

— «Старый фермер из Крэншо...» — пропел мальчик и зажал рот руками, сдерживая смех. Руки у него были в крови.

— Я тебе не верю, — ответила Бекки.

Голос прозвучал слабо: она уже смотрела на камень. На камень, сплошь изрезанный пляшущими фигурками. И да — в призрачном свете раннего утра казалось, что они действительно двигаются. Взбираются все выше и выше, восходящей спиралью, словно полосы на шлагбауме.

— Поверь, Бек. Твоя малышка... она чудесная. И с ней все в порядке. Прикоснись к камню, и увидишь сама. Ты все поймешь. Просто коснись, и получишь...

Кэл взглянул на мальчика.

— Получишь искупление! — выкрикнул Тобин, и оба засмеялись.

«У них теперь одна голова на двоих», — подумала Бекки.

Подошла к камню... протянула руку... и отдернула. То, что она ела, на вкус совсем не напоминало траву. На вкус это было как сардины. Как последний сладко-горько-соленый глоток «Маргариты». Как...

«Как я! Как мой собственный пот. Или... или...»

Она начала кричать. Повернулась, чтобы бежать, Кэл подхватил ее под руку, Тобин под другую. Мальчика Бекки, конечно, смогла бы оттолкнуть — только не сейчас. Сейчас она была еще слишком слаба. И камень — камень тянул ее к себе.

— Коснись его, — шептал Кэл. — И уйдет все плохое. Ты сама увидишь, что с малышкой все хорошо. С твоей маленькой Джастиной. Лучше, чем хорошо. Ты увидишь, Бекки! Она теперь в траве. Она теперь — трава.

— Да, — откликнулся Тобин. — Коснись камня, и увидишь. Ты никогда больше не будешь потеряна. Ты поймешь траву. И сама станешь частью травы. Как он. Как я. Как Джастина.

Вдвоем они подвели Бекки к камню. От него исходил низкий счастливый гул, в глубинах его разгорался свет, прекраснее которого нет на свете. Крошечные танцоры и танцовщицы плясали, воздевая к небу палочки рук. Гремела музыка.

«Всякая плоть — трава», — подумала Бекки Демут.

И обняла камень.


→ → → → →


Их было семеро — в ржавом автобусе, что держался на честном слове, на одном крыле да еще, может, на смоле от всей той дряни, что неустанно курили его пассажиры. Разрисованный красно-оранжевыми психоделическими разводами, он гордо нес на боку название «ДАЛШЕ» — в честь прославленного школьного автобуса «Интернэшнл Харвестер», в котором Кен Кизи и его «Веселые проказники» приехали в Вудсток летом шестьдесят девятого. В те баснословные времена, когда все нынешние обитатели автобуса, кроме двух старших, даже еще не родились.

«Проказники» двадцать первого столетия только что покинули Каукер-Сити, где воздали должное крупнейшему в мире пеньковому мячу. По дороге выкурили месячный запас травки и теперь зверски хотели есть.

Церковь Черного Камня Искупителя с величественным белым шпилем и такой удобной стоянкой первым заметил Ветерок, самый младший в коммуне, ехавший рядом с Крутым Па на переднем сиденье.

— Пикник у церкви! — весело завопил он, запрыгав на месте так, что загремели и зазвенели все его фенечки. — Остановка на пикник!

Другие подхватили. Крутой Па взглянул в зеркало заднего вида на Крутую Ма, та пожала плечами и кивнула. Крутой Па завел «ДАЛШЕ» на стоянку и припарковал рядом с пыльной «Маздой» с нью-хэмпширскими номерами.

«Проказники» (все в сувенирных футболках с пеньковым шаром и источающие аромат конопли) высыпали на улицу. Па и Ма, старшие среди них, были на суденышке под названием «ДАЛШЕ» бессменными капитаном и первым помощником, остальные пятеро — Кисуля, Психонавт, Элинор Ригби, Мудрый Фрэнки и Ветерок — их верной командой. Вот и сейчас, охотно подчиняясь указаниям, они вытащили все необходимое для барбекю, мини-морозилку с мясом и, разумеется, пиво. Психонавт и Фрэнки ставили жаровню, когда до них донесся первый далекий крик.

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь! Помогите!

— Вроде женщина кричит, — проговорила Элинор.

— Помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста! Я заблудился!

— Не-а, не женщина, — возразил Ветерок. — Мальчишка мелкий.

— Далеко-о! — заметила Кисуля. Она обкурилась до изумления, так что ничего умнее придумать не смогла.

Па посмотрел на Ма, а та — на него. Обоим было под шестьдесят, они много лет прожили вместе и, как многие супружеские пары, понимали друг друга с полуслова.

— Мальчишка забрел в траву, — сказала Крутая Ма.

— Мать услышала, как он кричит, и пошла за ним, — добавил Крутой Па.

— Он, должно быть, ростом слишком мал, не может разглядеть дорогу, — продолжила Ма. — А теперь...

— ...теперь они оба там заблудились, — заключил Па.

— Блин, не круто! — выдал Психонавт. — Вот я однажды заблудился в торговом центре — такая была фигня!

— Далеко-о! — снова протянула Кисуля.

— Помогите! Кто-нибудь! — Опять женщина.

— Ладно, — решительно сказал Па. — Пошли, найдем их, выведем к цивилизации, заодно и угостим.

— Хар-рошая мысль! — поддержал Фрэнки. — Потому что мы люди, а люди... это... должны помогать. Друг другу. Вот.

Часов Крутая Ма не носила уже много лет, однако недурно умела определять время по солнцу. И сейчас она прищурилась, прикидывая расстояние между розовеющим огненным шаром и краем травяного поля, простирающегося до самого горизонта. «Вот таким и был когда-то весь Канзас, — подумалось ей. — До того, как пришли люди и все загадили».

— Да, мысль хорошая, — кивнула она. — Сейчас примерно половина шестого, и наверняка они зверски хотят есть. Кто останется и пожарит барбекю?

Желающих не нашлось. Перекусить хотели все — но еще больше хотели поучаствовать в спасательной миссии. В конечном счете все семеро пересекли Семьдесят третье шоссе. Вошли в высокую траву.

И пошли ДАЛЬШЕ. → → → →



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг