Джо Хилл

Все, что мне важно, — это ты


1


Она дергает тормоз и останавливает моноколесо на красный свет перед эстакадой — границей между просто плохим и совсем ужасным.

Айрис не хочет смотреть на Спицу, но ничего не может с собой поделать. Привычку желать задавить трудно, а вид с этого угла отличный. Да, ей пришлось понять, что некоторые вещи недостижимы, но сердце отказывается в это верить. Когда Айрис позволяет себе вспомнить, что́ обещал ей отец всего год назад, от радостного возбуждения вскипает кровь. А зря.

Она ловит себя на том, что вновь разглядывает зазубренный шпиль из стали и голубоватого хрома, проткнувший тусклые облака, и злится. «Расслабься», — приказывает она с ноткой презрения и заставляет себя отвернуться от Спицы и уставиться в никуда. А идиотское сердце все трепещет.

Айрис не замечает мальчика, который, ни жив ни мертв, смотрит на нее, стоя на углу. Она никогда его не замечает.

Он замечает ее всегда. Знает, где она была и куда направляется. Знает лучше ее самой.


2


— А что у меня есть! — говорит отец. — Закрой глаза.

Айрис слушается. И задерживает дыхание. Опять то же чувство — будто вскипает кровь. Надежда — глупая, детская надежда — наполняет ее, как шипучая мыльная пена, прозрачная и невесомая. Кажется кощунством даже про себя произнести это слово: Личина.

Сегодня Айрис точно не попадет на шпиль Спицы, на самую макушку мира. И «пенный ток» с друзьями пить не будет. И все же: вдруг ее старик затаил козырь в рукаве? Приберег пару жетонов на черный день? Вдруг бывший Оживи-человек оставил себе самое последнее волшебство? Сердце не теряет надежды.

Отец кладет ей на колени что-то тяжелое. Слишком тяжелое, чтобы быть Личиной. Чудесные пузырьки внутри лопаются и сдуваются.

— Ну вот, — говорит он. — С-смотри.

Его заикание угнетает Айрис. Он не заикался прежде, не заикался, когда жил с ней и с мамой и служил в «Смертельной игре».

Она открывает глаза.

Отец даже не упаковал подарок. Что-то круглое, размером с шар для боулинга, в помятом пакете. Она стаскивает пакет и смотрит на полупрозрачное зеленоватое стекло.

— Хрустальный шар? — уточняет она. — Ой, пап, мне всегда хотелось знать будущее!

Бред. У нее нет будущего... во всяком случае, такого, о котором стоит думать.

Старик наклоняется вперед, зажав ладони коленями, чтобы не тряслись. Когда-то и руки у него не дрожали. Влажно вздыхает через пластиковые трубочки. Респиратор с шипением перекачивает воздух.

— Это русалка. Ты в д-детстве такую хотела.

В детстве она много чего хотела. Туфли на микрокрыльях, чтобы бегать в шести дюймах над землей. Жабры — плавать в подводных лагунах. Она хотела все, что дарили Эми Паскваль и Джойс Бриллиант на их дни рождения, и родители знали об этом, но то было раньше.

Что-то мелькает и возится в гуще, похожей на вареный шпинат, подплывает к стеклу и таращится на нее. Такое противное, что Айрис едва не спихивает шар с колен.

— Ух ты! — произносит она. — Красота. Всегда о такой мечтала.

Отец склоняет голову, закрывает глаза. У Айрис колет в груди — он чуть не плачет.

— Я знаю, это совсем не то, что нужно. Не то, что я об-б-бещал.

Она сжимает его руку, сама готовая разрыдаться.

— Да нет, мне нравится!

И понимает, что ошиблась. Отец борется вовсе не со слезами, а с зевотой. Не в силах подавить ее, он прикрывает рот тыльной стороной ладони. Судя по всему, Айрис он даже не слышит.

— Я был бы рад, если б у нас получилось все, о чем мы говорили. Полет со Спицы в огромном п-пузыре, вместе. Это все проклятые медмеханизмы, детка. Настоящие гиены — каждая пытается отхватить хоть кусок от трупа. В этом году они сожрали твой подарок. Посмотрим, что будет на следующий. — Он с улыбкой качает головой. — Похоже, я уже вырубаюсь. Единственное доступное удовольствие для человека, у которого полсердца не работает. — Он сонно щурится. — Знаешь, русалки — они поют, когда влюбляются. Я их понимаю. Со мной так бывало.

— Серьезно? — спрашивает Айрис.

— Когда ты родилась. — Он вытягивается на кушетке, борясь с очередным зевком. — Пел тебе каждую ночь. Пока весь не испелся. — Отец закрывает глаза, пристраивает голову на несвежую подушку. — С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, с днем рожденья, крошка Айрис, с днем р-р-р-р... — Он пытается передохнуть — влажный, затрудненный, тяжелый звук — и закашливается. Стучит себя по груди, отворачивается, пожимает плечами.

Когда Айрис идет к лестнице, ведущей вниз из отцовской соты, он уже спит.

Она захлопывает люк — один из восьми тысяч люков гигантского, тусклого, липкого, пещеристого улья. Кругом пахнет ржавыми трубами и мочой.

Моноколесо Айрис поставила на магнитный замок неподалеку от отцовского отсека, потому что здесь, в Сотах, все, что не приколочено, исчезает, как только отводишь взгляд. Усевшись на просторное красное сиденье, она щелкает выключателем раз пять-шесть прежде, чем понимает: колесо не работает. Сперва решает, что разрядилась батарея. Но оказывается, ее просто нет. Кто-то выдрал ее из паромотора и был таков.

— С днем рожденья меня... — растерянно выводит Айрис.


3


Скоростной поезд скользит с привычным приглушенным свистом, который нарастает и нарастает, пока состав не пролетает под ней, толкая воздушной волной. Айрис любит этот момент, любит, когда ее пронизывает свистом и вибрацией так, что замирает дыхание. Не в первый раз она гадает, что останется от нее, спрыгни она с каменной балюстрады; представляет, как превращается в приятный теплый дождик и алыми каплями моросит на лица подлой себялюбивой матери и бедного беспомощного отца.

Айрис сидит на балюстраде, болтая ногами и придерживая на коленях мутный зеленоватый аквариум. Через несколько минут придет следующий поезд.

Глядя в отравленный хрустальный шар своей судьбы, Айрис видит не будущее, но прошлое. В этот же день, год назад, она, пятнадцатилетняя, отрывалась с пятнадцатью друзьями в пятнадцати сотнях футов под землей, в клубе «Магма». Под полом из прозрачного «голубого хрусталя» булькала лава. Чтобы чувствовать ее тепло, они разулись и топтались босыми пятками всего в полудюйме над струящимися ручейками жидкого золота. Официант — механизм по имени Буб, полированный медный шар, — катался туда-сюда, то и дело приоткрывая крышку на голове, чтобы подать кому-нибудь очередное блюдо. В мерцающем красном свете лица девочек блестели от пота и волнения, хохот эхом отражался от теплых скалистых стен. Они поджарились почти как поросята, которых им принес официант.

К концу вечера все были пьяны друг другом, начались обнимашки и поцелуйчики. Все клялись, что это лучшая вечеринка в их жизни. Охваченная благодарностью Айрис пообещала, что на следующий год все будет еще круче. Они поедут на лифте на самый верх Спицы смотреть звезды — настоящие звезды! — над облаками. Будут пить «пенный ток» и просто подыхать от счастья. Назад, на землю, спустятся в парящих пузырях. А потом наденут Личины и отправятся в Карнавальный квартал — куда до шестнадцати вход воспрещен, — и в них влюбятся все, кто увидит их дорогие новые лица.

В мутной воде что-то возится. Из слизистого осадка выплывает русалка — розовая и мелкая, как креветка, с девичьим личиком и развевающейся зеленой гривой — и опасливо глазеет на Айрис.

— Наверное, ты бы сделала для меня что-нибудь хорошее, — вздыхает Айрис. — Если б могла.

Темная вязкая струйка выползает из-под хвоста русалки. Она оборачивается, словно удивляясь проделкам собственного тела.

Колечко пронзительно-зеленого цвета вспыхивает в правом глазу Айрис, наполовину ослепив ее. Входящее сообщение. Она сжимает пальцы, будто давя мошку. Перед внутренним взором появляются изумрудные буквы, складываются в слова. Линзы-мессенджеры Айрис надевает каждое утро, первым делом, еще до того, как почистить зубы.

Джойс Б.: «У нас на тебя планы!»

Эми П.: «Коварные планы».

Джойс Б.: «Вечером мы идем в Карнавальный квартал. И никаких возражений!»

Айрис зажмуривается, прижимается лбом к прохладному стеклу аквариума.

— Не могу, — говорит она и щелчком пальцев отправляет сообщение.

Джойс Б.: «Не дури, а то в мешке потащим! Будешь орать и пинаться!»

Эми П.: «В мешке. Орать и пинаться».

— Мамин друг через час придет с работы, они зовут меня домой, к праздничному столу и подаркам. Похоже, у них там что-то крутое, прямо дождаться не могут.

Вранье, конечно. Придется сочинить, что за подарок такой, который можно использовать только один раз, поэтому никто его не увидит. Может, виртуальный полет на Луну, ночь на станции Архимеда и лунный квиддич с совой Архимедом[1].

Ответ Джойс вспыхивает ядовито-зеленым: «Личина? Тебе подарят новое лицо?»

Айрис несколько раз открывает и захлопывает рот, прежде чем решается на ответ:

— Не увижу, пока не открою.

И тут же понимает: зря его отправила, она сама не знает, почему ответила именно так.

Или знает. Приятно воображать, что она все еще одна из них. Что у нее есть то же, что и у всех, и так будет всегда. Что она не сошла с дистанции.

Эми П.: «Надеюсь тебе подарят „Офелию“, потому что тогда Джойс обзавидуется, а я люблю смотреть, как она фальшиво улыбается, когда на самом деле психует».

«Офелия» вышла всего два месяца назад и, скорее всего, была бы родителям не по карману, даже если б отец по-прежнему греб жетоны лопатой в «Смертельной игре».

— Нет, скорее всего, не «Офелию», — говорит Айрис и тут же жалеет, что выразилась именно так.

Джойс Б.: «Ну в „Соседской девчонке“ тоже нет ничего страшного. У Эми такая, и мне не стыдно рядом с ней. Не сказать, чтоб приятно, но и не стыдно».

Эми П.: «В любом случае к девяти будешь свободна, потому что твоя мама уже пообещала, что ты встретишься с нами у южного входа в Карнавал. Я писала ей утром. Так что бегом домой, лопай торт, разворачивай новое супер-секси-лицо и к нам».

Джойс Б.: «Если получишь „Офелию“, я тоже поношу ее хотя бы немного, потому что не желаю, чтобы ты была круче меня».

— Я никогда не буду круче тебя, — отвечает Айрис, и Эми с Джойс отключаются.

Внизу шумит очередной поезд.


4


Катастрофа разражается, когда Айрис проходит две трети перекрестка.

Моноколесо легкое, но большое, больше Айрис, и катить его домой трудновато. Будто пьяный великан то заваливается на тебя, а то и вовсе решает посидеть среди дороги. Она пытается вести его, держа одной рукой за ручку, а другой прижимая к себе аквариум. Эстакада выгибается аркой, и когда Айрис переваливает через середину, колесо ускоряется. Айрис, тяжело дыша, трусит рядом. Колесо вновь валится набок, хромированный обод стукает ее по макушке. Айрис вскрикивает и хватается за ушибленное место, забыв, что у нее нет свободной руки. Шар выскальзывает и со стеклянным звоном грохается на тротуар.

«Отлично, — думает она. — Вдребезги».

Но шар цел, он виляет из стороны в сторону, глухо бряцая, соскакивает с бордюра и выкатывается на мостовую. Паромоторный хэнсом-кэб, взвизгнув золотыми колесами, вылетает с перпендикулярной улицы, накрывая его собой. Айрис вся подбирается, не без удовольствия ожидая громкого треска и плеска. Кэб, промелькнув, исчезает, а мутно-зеленый шар непостижимым образом все катится, цел и невредим, вдоль противоположного тротуара. Никогда в жизни Айрис так не желала чему-нибудь разбиться.

И тут его тормозит ногой мальчик.

Тот самый мальчик.

С одной стороны, Айрис никогда его раньше не видела. С другой, видела сотни раз, просто по дороге к отцу она равнодушно скользит по нему взглядом, когда проскакивает мимо на моноколесе. Он всегда стоит тут, привалившись к стене давно закрытого магазинчика: расслабленная поза, плотная серая бейсболка, серое пальто, знававшее лучшие времена.

Мальчик просто тормозит шар ногой, только и всего. Не глядит на дорогу, чтобы выяснить, кто его выронил, не наклоняется поднять.

Айрис подкатывает к нему моноколесо. Теперь, когда обе руки свободны, это довольно легко.

— Ты слишком добр. В прямом смысле — слишком. Спас худший в мире подарок на день рождения.

Мальчик не отвечает.

Она прислоняет моноколесо к парковочному столбику и нагибается за шаром, надеясь, что он хотя бы треснул, выпустив наружу содержимое. Приятно было бы наблюдать, как этот мерзкий моллюск — тупая сардинка с женским лицом — истерически кружит по аквариуму, видя, как понижается уровень воды. Нет, ни царапинки. Айрис сама не знает, почему так злится. Русалка ведь не виновата, что настолько уродлива, заперта в ловушку и никому не нужна.

— Черт! Надеялась, он разлетится вдребезги. Девчонка-то в нем фиг затормозит.

Мальчик даже не хмыкает, Айрис вскидывает на него недовольные глаза — ей нравится, когда смеются ее шуткам, — и наконец-то все понимает. Перед ней механизм, робот. Весьма старый. Его круглое, как луна, керамическое лицо покрыто трещинами и сияет улыбкой. Тело из поцарапанной пластали. Кишки из спутанных виниловых шлангов, кости из медных трубок, желудок — корзина из золотистой проволоки, почти до краев полная серебряными жетонами. Сердце — матовый черный паромотор.

Прикрученная к сердцу стальная табличка гласит: «Друг на жетонах! Преданный, верный компаньон и приятель. Нужно донести покупки? Поднимает до тонны. Знает 30 карточных игр, говорит на всех языках, хранит секреты. Жетон за тридцать минут абсолютной преданности. Девочкам: научитесь целоваться с безупречным джентльменом, который не станет морочить вам голову. Мальчикам: потренируйтесь в боксе на его практически неубиваемом покрытии. Для взрослых занятий не предназначен». Под последним заявлением красуется пририсованный кем-то мультяшный пенис.

Айрис не играла с механизмами с раннего детства, со времен Болтуньи-Табиты, своей любимой игрушки, которая, судя по всему, минимум на век младше этого робота — древнего, как закрытый магазин за его спиной. Видимо, одна из тогдашних новинок, выставленная на улицу для привлечения покупателей. Старичок времен Гугла, очков виртуальной реальности и солнечной Флориды.

Украсть его невозможно. Спиной он накрепко примагничен к зарядной платформе, вделанной в кирпичную стену. Айрис уже не уверена, что робот нарочно остановил стеклянный шар, наверное, аквариум просто наткнулся на его ногу по счастливой случайности. Или несчастливой — счастье было бы, если бы шар лопнул под колесами кэба.

Айрис отворачивается от робота и беспомощно глядит на моноколесо, которое придется толкать до дома еще полмили. Маневрировать им вручную так трудно, что свитер уже прилип к вспотевшей спине.

«Нужно донести покупки? Поднимает до тонны».

Она нащупывает жетоны — как раз два — и проталкивает их, один за другим, в щель на груди робота. Серебристые денежки звонко падают в огромную кучу таких же в его желудке.

Глухо постукивая, начинает сокращаться механическое сердце. Цифры на хромированной табличке трещат, перевертываясь, и после серии коротких щелчков останавливаются на числе 00:59:59

Время пошло.


5


Он знал, что Айрис заплатит, задолго до того, как она кинула в него жетоны, знал уже тогда, когда она повернулась к нему спиной, взглянула на колесо и понурилась. Язык тела красноречивее слов. А его процессор — сонный по сравнению с современными — все еще достаточно скор, чтобы завершить пару миллионов операций раньше, чем она вынет руку из кармана. Хватит, чтобы дважды перечитать всего Диккенса.

Температура ее тела повышена, пот выступил как от нагрузки, так и в силу угнетенного состояния духа. Командная строка, которая наполняет робота, как дыхание, велит ему обеспечить комфорт с помощью непринужденной беседы.

— Ну чего уже, три вопроса? — произносит он, используя рандомную грамматическую ошибку. С подростками лучше всего говорить неформально. — Отвечаю по порядку. Первый: как меня зовут? Чип. Шутка. И все-таки это и впрямь мое имя.

— В смысле — шутка? — переспрашивает Айрис.

Он стучит пальцем по виску, напоминая о микросхемах, скрытых в его голове, за керамическим лицом.

Она улыбается.

— Чип... Приятно познакомиться. Что еще я хочу спросить?

— Какой же я друг, если за дружбу надо платить? Дело в том, что компания-разработчик запрограммировала меня на одну-единственную цель: следующие пятьдесят девять минут ты — это все, что у меня есть. Я не могу судить тебя, не могу тебе лгать. Ты Аладдин, а я джинн из лампы. Я выполню все, что в моих силах и не противоречит закону или традиции — к примеру, не смогу своровать или избить кого-то. Также не выполню несколько взрослых функций, согласно правилам «Человек-Механизм 2072», которые на самом деле уже не действуют, но прошиты в моей операционной системе.

— Каких таких функций?

Командная строка рекомендует грубоватый, даже пошлый ответ. Социальный профиль девочки предполагает высокую вероятность того, что он будет хорошо принят.

— Я не лижу киску, — отвечает он. — И в задницу не даю.

— Ой, блин, — вырывается у Айрис, щеки у нее вспыхивают.

Ее смущение — показатель того, что он попал в точку. Физиология сближает не хуже общей веры.

— У меня нет языка, поэтому я не могу лизать.

— Сама уж вижу.

— И анального отверстия нет, так что...

— Да поняла! И вообще — даже в голову бы не пришло об этом спрашивать. А третий вопрос?

— Разумеется, я могу донести колесо. Что с ним случилось?

— Кто-то выдрал батарею. Дотащишь его до моего дома?

Робот отлипает от зарядной платформы — в первый раз за последние шестнадцать дней. Она отцепляет от столбика колесо. Он вскидывает на плечо все его 408.255 килограммов. Кивком головы девочка выражает удовлетворение, а вот язык тела показывает, что первичное удовольствие от решения проблемы тает, уступая место другому источнику стресса и раздражения. Наверное. Робот не способен считывать эмоции людей точно. Только гипотетически. Напряженный бегающий взгляд может быть показателем как внутреннего смятения, так и банальной необходимости сходить в туалет. За остроумными репликами часто скрывается отчаяние, тогда как фраза «ах, умираю!» почти никогда не означает реальной угрозы жизни. При отсутствии точных данных робот следует программе, цель которой — обеспечить клиенту удовольствие и комфорт.

— Я ответил на три твоих вопроса, теперь ты должна ответить на три моих, справедливо?

— Предположим, — отзывается Айрис.

— Как зовут?

— Айрис Баллард.

За четверть секунды, которая требуется роботу, чтобы обработать имя, он до единого бита собирает всю информацию из социальных сетей, включая полгига малозначимых деталей и одинокую статью десятимесячной давности, которая может значить очень и очень многое.

— Я знавал одну Рапунцель, двух Зельд, трех Клеопатр, но никогда не встречал ни единой Айрис.

— Ты помнишь каждого из клиентов? Хотя что это я, забей. Конечно, помнишь. У тебя там терабайты неиспользованной памяти. И как выглядела Рапунцель?

— Бритоголовая. Я не спрашивал почему.

Айрис фыркает.

— Хорошо, следующий?

— У тебя нет домашнего робота, чтобы донести сломанное моноколесо?

Ее улыбка тает. Ясно, ставим красный флажок, дабы не касаться этой темы и не утратить доверия. Алгоритм перебирает вероятности и делает вывод, что у девочки проблема с финансами, отсюда и дискомфорт. Бедность для нее — опыт новый и непривычный, возможно — результат тех самых событий, что описаны в найденных им новостях.

— В детстве у меня была Болтунья-Табита, — рассказывает Айрис. — Я говорила с ней весь день — с того часа, как приходила домой, и до того, как ложилась в постель. Обычно папа заглядывал ко мне около десяти и грозился, что отнимет ее и спрячет в шкаф, если я не засну. И ничто не могло заставить меня замолчать быстрее. Я и думать не могла, как она там одна, в шкафу! А потом Табита вдруг обновилась и стала говорить только о том, как нам будет весело, если я куплю еще и Болтуна-Терьера или Очки-Умнички. Выдавала рекламу вместо бесед. Я страшно разозлилась и начала над ней издеваться. Топтала ногами, а однажды долбанула об стенку, а папа увидел. Забрал и продал на аукционе, чтобы меня проучить, несмотря на все мои слезы. Наказал первый и последний раз в жизни.

Тон и выражение лица Айрис выдают досаду, силу которой робот не может просчитать. Недостаток родительской строгости должен скорее радовать, чем раздражать. Он запоминает этот момент, чтобы оценить его позже, когда он выяснит, нет ли у нее других сбоев развития. Не то чтобы после этого робот будет менее предан Айрис. Он получил сотни жетонов от шизофреника по имени Дин, который считал, что за ним гоняется банда балерин, мечтающих похитить его, чтобы кастрировать. Чип самоотверженно высматривал девиц в пачках и клялся, что защитит гениталии Дина. Это было много лет назад.

— И последний вопрос? — интересуется Айрис. — Только никаких спецпредложений! Маркетинг убивает даже намек на человечность.

Чип фиксирует ее презрение к рекламе. Ничего не поделаешь, свои услуги ему все равно придется продвигать — чуть позже, — однако не отметить ее настрой он не может.

— Как ты будешь справлять день рождения? Не считая часа, проведенного со мной, что вряд ли можно считать праздником.

Айрис тормозит.

— Как ты узнал про день рождения?

— Сама сказала.

— Когда это?

— Когда ловила свою ускакавшую рыбу.

— Это было до того, как я бросила в тебя жетоны!

— Да. Но я слежу за окружающим, даже когда счетчик не включен. Итак — день рождения?

Айрис хмурится, размышляя. Они подошли к развилке в разговоре. По наблюдениям Чипа, девочка находится в состоянии сильного эмоционального стресса. Он приготовил несколько подбадривающих фраз и целых три стратегии, чтобы справиться с ее несчастьем. Люди часто страдают. Для Чипа поднять ей настроение — то же самое, что поднять моноколесо, повод для действия, для бытия.

— Да уже, считай, отпраздновала, — бурчит Айрис, возобновляя шаг. — Папа подарил мне пиявку с человеческим лицом и отрубился, храпя в кислородную подушку. А я иду домой, к маме, чтобы весь вечер выдумывать подходящее вранье, почему я не пошла никуда с друзьями.

— Жаль, что твой папа в таком состоянии.

— Нет, тебе не жаль, — резко отвечает Айрис. — Механизмы не чувствуют жалости. Они подчиняются программе. В них сочувствия не больше, чем в фене.

Чип не обижается, потому что не может обижаться. Вместо этого он спрашивает:

— А все-таки что случилось?

На самом деле он многое узнал из статьи, как только Айрис представилась, но его притворство может развязать ей язык, а выговорившись, она почувствует скорое облегчение.

— Отец работал в «Смертельной игре». Профессиональная жертва убийства, Оживи-человек. Ну знаешь — любой мог арендовать специальное помещение на бойне и выплеснуть злость, забив его молотком или застрелив. Затем программа клеточного восстановления сшивала его обратно, как новенького. Он был одной из самых популярных жертв убийства в двенадцатом районе. На него в очередь записывались. — Айрис безрадостно улыбается. — Любил повторять, что в прямом смысле готов умереть за меня, что и делал по двадцать раз в неделю.

— А потом?

— Девичник. Его наняли, чтобы заколоть. Целая толпа набросилась, с кухонными ножами. А тут электричество вырубилось, но все были так пьяны, что ничего не заметили. Помнишь, в феврале иногда отключали свет? Программа восстановления не смогла связаться с сервером, отец полчаса провалялся мертвым. Теперь весь трясется, ничего толком не помнит. Страховка такие случаи не покрывает, потому что в компании есть правило — не более двух убийц за раз — хотя все на него плюют. Он почти полностью сломан, и лицензию ему, конечно, не продлят. Умирать за нашу жизнь он уже не может, а больше ни для чего не годится.

— Мне точно не стоит выразить тебе сочувствие? Не хочу переходить границы.

Айрис подскакивает, будто ее ужалили.

— Я не заслуживаю твоего сочувствия, даже если б тебе было что выражать. Я злобная, высокомерная, маленькая дрянь. Мой отец потерял все, что имел, а я дую губы, потому что мы не празднуем день рождения так, как мне хочется. Он подарил мне лучшее, что только мог, а я чуть не бросила подарок под поезд. Неблагодарность как она есть.

— Просто слишком много разочарований сразу. Древние религии гласят, что отсутствие желаний — высшая форма духовности. Но я не согласен с Буддой. В умении желать и кроется разница между человеком и механизмом. Не желаешь — не живешь. Даже ДНК, двигатель желаний, создана, чтобы воспроизводить себя снова и снова. А у фена души нет. И что же ты хотела на день рождения?

— Мы с подругами мечтали на закате подняться на Спицу и поглядеть, как загораются звезды. Я их никогда вживую не видела, только на платном канале. Пили бы «пенный ток», устраивали фейерверки, потом спустились бы обратно на Землю в парящих пузырях. А после надели бы Личины и отправились в Карнавальный квартал. Девчонки уверены, что сегодня мне подарят новое лицо, потому что им всем уже подарили. А на самом деле у меня ни единого шанса. Мать совсем без денег, вряд ли купит хотя бы новую батарею для моего вскрытого колеса.

— И ты не можешь признаться подругам, что родителям не по средствам купить тебе новое лицо?

— Могу... если хочу получить порцию жалости на день рождения. Но «пенный ток» мне нравится больше.

— С новым лицом я тебе не помогу, — говорит Чип. — Это запрещено. Но если хочешь увидеть звезды с вершины Спицы, еще не поздно. Закат через двадцать одну минуту.

Айрис кидает взгляд в сторону серебристой иглы, протыкающей горчичного цвета облака.

Она никогда не поднималась выше облаков, а они никогда не расходились на небе за все ее шестнадцать лет. В городе пасмурно вот уже четверть века.

— Тебе не нужен лифт. У тебя есть я.

Айрис застывает на месте.

— Что за чушь?!

— Если я таскаю четырехсоткилограммовое колесо, то уж как-нибудь подниму твои сорок два кило на несколько лестничных пролетов.

— Их не несколько. Там три тысячи ступеней.

— Три тысячи восемнадцать. Девять минут моего хода, считая с самой нижней. Парящий пузырь — восемьдесят три кредита, фужер «пенного тока» — одиннадцать, столик надо резервировать, а вот галерея в Солнечном зале бесплатна для всех, Айрис.

У нее учащается дыхание. Зрачки мечутся от робота к Спице и обратно, выдавая волнение.

— Я... ну... когда я все это воображала, я всегда думала, что буду там не одна... с друзьями...

— И будешь, — отвечает робот. — Как по-твоему, за что ты платила?


6


Вестибюль взмывает в высоту чуть ли не на милю — головокружительный, похожий на собор зал зеленого стекла. Воздух напоен искусственной прохладой и свежестью, как в офисе. Стеклянные трубы лифтов уходят в бледные облака. Спица такая огромная, что в ней свой собственный климат.

Очередь на сканер для прохода. Роботы-охранники как будто вырезаны из мыла: затянутые в форму фигуры с белыми безликими головами и гладкими руками — просто ожившие манекены. Айрис проходит через сканер, который проверяет ее на наличие оружия, биологической угрозы, наркотиков, химикатов, опасных намерений и долгов. Слышится низкий противный рев. Охранник делает знак повторить. Со второго раза она проходит без проблем. За ней следует Чип.

— Есть мысли, почему сработал сигнал? — интересуется он. — Долги? Желание кому-то навредить?

— Если у тебя долги, так и хочется кому-нибудь навредить. — Она поднимает аквариум, который все еще таскает под мышкой. — Наверное, он поймал меня на мысли о том, что можно сделать с русалкой. Помню, мы планировали угощаться суши на день рождения.

— Это питомец, а не закуска. Будь с ней поласковей.

Айрис запрокидывает голову и в сотнях футов над собой видит радужные шары, которые дрейфуют то там, то сям, выплывают из облаков, медленно опускаются на землю и так напоминают сверкающие игрушки на огромной елке, что она ахает. Она всегда надеялась, что когда-то полетит в таком.

Кованые бронзовые двери ведут на лестничную площадку. Темные стеклянные «тарелки» взлетают вверх вдоль стен, поднимаясь по спирали в никуда.

— Садись мне на спину, — командует Чип, опускаясь на одно колено.

— Последний раз в «лошадки» я играла лет в шесть, — замечает Айрис, снова вспоминая отца.

— А я двадцать три года назад, когда ты еще не родилась. Спица тогда стояла в лесах. Я и сам никогда не бывал на вершине.

Айрис залезает роботу на спину, обхватывает руками его пластальную шею. Он легко встает в полный рост. Когда они подходят к первой ступеньке, та вспыхивает подсветкой, за ней вторая, третья. И вот девочка и робот движутся вверх в ускоряющейся серии ярких вспышек.

— А тебе сколько лет? — спрашивает Айрис.

— Первый раз я включился около ста шестнадцати лет назад, почти за век до того, как начала функционировать твоя собственная операционная система.

— Ха!

Теперь они несутся так быстро, что Айрис начинает мутить. Моноколесо двигалось медленнее даже на самой мощной скорости. Робот скачет через три ступени в плавном, укачивающем ритме. Айрис не в силах смотреть как на прозрачную защитную стену справа, так и на закручивающиеся, как раковина наутилуса, ступеньки внизу. Некоторое время она сидит без единого звука, зажмурившись и вцепившись в его спину.

Наконец спрашивает, просто чтобы не молчать:

— А кто первый кинул в тебя монетку?

— Мальчик по имени Джейми. Мы общались почти четыре года. Он навещал меня раз в неделю.

— Вот откуда денежки идут, — кивает Айрис. — У отца тоже были постоянные клиенты. Одна женщина резала ему глотку каждое воскресенье в час дня. Он истекал кровью чуть ли не досуха, зато потом платил ей тем же — высасывал все, что у нее было, до последнего цента. Сколько ты выжал из старины Джейми, пока не надоел ему?

— Я ему не надоел. Он умер от вируса, с которым не справилась даже усовершенствованная иммунная система. Два ужасных дня бредил насчет дешевой виагры и восточных женщин в поисках англоязычных мужей, пока инфекция не добила его. Ему было тринадцать.

— Кошмар, — вздрагивает Айрис, наслышанная об искусственных вирусах.

— Цена жизни в том, что однажды она кончается.

— Да уж. Мой счетчик тоже включен. Не в этом ли смысл дней рождения? Напомнить себе, что цифры бегут. Когда-нибудь и я умру, а ты все будешь заводить новых друзей. Таскать их по лестницам... — невесело усмехается она.

— Как бы стар я ни был, не забывай, что стоимость реальной жизни для меня — жетон за полчаса, и между периодами активности проходят дни, если не недели. С одной стороны, я пережил Джейми на сто двенадцать лет. С другой, он провел гораздо больше времени, просто живя и что-то делая. С третьей, строго говоря, я вообще никогда не жил... во всяком случае, если мы предполагаем, что жизнь — это свободная воля и выбор.

— Смешно, — фыркает она. — Тебе платят за то, чтоб ты ожил, а моему папе платили за то, чтоб он умер. Выходит, вы оба — профессиональные жертвы. Берете деньги и позволяете клиенту решать, что с вами случится. Наверное, в этом смысл любой работы — быть жертвой за деньги.

— Смысл работы — быть полезным.

— А разве это не то же самое?

— На одних работах приходится лечь костьми за других, — говорит Чип, и Айрис вдруг замечает, что они бегут по последнему пролету к просторной лестничной площадке черного стекла, окруженной бронзовыми дверями. — А на других — таскать их по лестницам.

Он отворяет двери.

Заходящее солнце заливает их потоком лучей, погружая словно бы в темный янтарь.


7


С первого взгляда стен тут вообще как будто бы нет. Солнечный зал на вершине Спицы — на самом деле небольшая круглая комната, накрытая куполом из «голубого хрусталя» и прозрачная, как дыхание. Солнце покоится на подстилке из алеющих облаков. В центре комнаты за изогнутой стойкой черного стекла стоит механический бармен. На медной голове — котелок, тело опирается на шесть медных ног, что делает его похожим на блестящего металлического сверчка в шляпе.

— Вы к Данфортам? — хорошо поставленным голосом интересуется робот-распорядитель и складывает пальцы-трубочки. — Мисс Паджет, полагаю? Мистер Данфорт с гостями уже прошли контроль внизу, но предупредили, что вас сегодня не будет.

— Это сюрприз. — Айрис лжет так искусно, что Чип не отмечает ни малейшего физиологического сбоя — ни учащенного дыхания, ни изменения температуры тела.

— Замечательно. Остальные поднимаются на лифте. Если вам хочется поздравить виновницу торжества, вы сможете сделать это через двадцать секунд. — Робот указывает на фужеры для шампанского, полные «пенного тока».

Чип подает Айрис один из бокалов как раз в тот момент, когда в полу открывается люк и в зал вплывает лифт — бронзовая кабина, полная девочек в вечерних платьях и новых лицах в сопровождении усталого мужчины в красивом джемпере — без сомнения, отца именинницы. Дверцы открываются, болтающие, смеющиеся девчонки высыпают наружу.

— Ты точно не имеешь права убивать? — спрашивает Айрис. — Потому что на них около пяти тысяч кредитов, и мне хочется их пристукнуть.

— Ничто так не портит вечеринку, как массовое убийство.

— Наверное, стоит допить «пенный ток» прежде, чем робот-бармен представит меня как мисс Паджет и все поймут, что я пролезла сюда без спроса, и мне придется за него платить.

— А они его не расслышат, — обещает Чип. — Сейчас будут поздравления.

— «Пенный ток», французский шоколадный торт, полет в пузырях, а также закат солнца в честь двенадцатилетия мисс Эбигейл Данфорт! — провозглашает официант. — Какая радость, что все ваши гости здесь, даже... — Но окончания фразы никто уже не слышит.

Голова Чипа стремительно крутится на триста шестьдесят градусов, снова и снова, со свистом, похожим на звук взлетающей ракеты. Из ушей с треском летят красные, синие, белые вспышки. В груди орган Вурлитцер громогласно играет вступление к поздравительной песне.

Айрис поднимает бокал, как будто она и впрямь одна из гостей, и кричит:

— С днем рождения!

— С днем рождения! — подхватывают дети и кидаются разбирать бокалы, в то время как искры из ушей Чипа превращаются в облачка размытого, розовато-лилового дыма. Девочки поют.

Комната звенит эхом от их звонких голосов. Когда песня кончается, они заливаются хохотом и выпивают «пенный ток». Айрис пьет вместе со всеми. Глаза ее расширяются. Светлые волосы поднимаются и начинают плавать вокруг головы.

— Вау! — вскрикивает она и хватает Чипа за руку, чтобы удержать равновесие.

Между ними проскакивает голубоватая электрическая искра. Айрис вздрагивает от неожиданности. Щелкает пальцами — снова искра.

Гостьи трогают друг дружку, взвизгивая от ужаса и восторга. Комната полна сияния и треска, как на китайский Новый год. Про Айрис все давно забыли. Бармен считает ее одной из гостий, в то время как собравшиеся думают, что она просто оказалась в зале в тот момент, когда началось празднование.

— Я вся наэлекризована, — произносит Айрис, удивленно глядя на Чипа.

— Добро пожаловать в мой мир, — отзывается тот.


8


Когда «пенный ток» начинает выветриваться, Айрис отделяется от толпы, чтобы посмотреть, как солнце соскальзывает за горизонт. Слабоэлектризованный напиток распушил ей волосы и оставил во взбудораженном состоянии, которое не назовешь очень уж приятным. А все эти девчонки с их новыми лицами. «Твари малолетние!» — негодует Айрис.

Ну кто, кто покупает детям лица по тысяче жетонов каждое?!

Личина — тончайшая, почти прозрачная маска, которая словно бы впитывается в кожу, стоит ее наложить. Она демонстрирует настроение, а не черты лица, каждый видит в ней свои собственные психологические проекции. Именинница носит «Соседскую девчонку». Это ясно как день, потому что с первого взгляда на ее чуть вздернутый нос и умные ироничные глаза на Айрис обрушивается почти непреодолимое желание поговорить о спорте. Рядом девочки в масках «Знаменитость», «Дам списать домашку», «Расскажи мне все», «Дзен на рассвете». Если «Знаменитость» подойдет поближе, Айрис, скорее всего, подставит грудь для автографа. Главное удовольствие обладателя Личины — унижать окружающих.

— Видишь их всех? В противных новых лицах?

— Почему противных? — спрашивает Чип.

— Потому что у меня такого нет. Мне шестнадцать, и не должна я завидовать двенадцатилеткам!

Рядом с Айрис в окне кто-то появляется — неясное отражение большеглазой рыжей девочки. В маске «Расскажи мне все». Айрис точно знает, потому что ее тут же накрывает желание выболтать правду о том, что на самом деле она — не член группы и бокал «пенного тока» выпила, не имея на то права. Айрис быстро переводит взгляд на облака — дымчатые, алые, золотые.

— Скучное какое-то солнце, да? — говорит «Расскажи мне все». — В смысле, ну вот пришли мы, вот оно висит. И что дальше?

— Скучное, — соглашается Айрис. — Если б делало что-то. А то ползет и светит.

— Ага. Могло бы, к примеру, что-нибудь поджечь.

— Что?

— Да что угодно. Облака. Птичек каких-нибудь. Ну ничего, как только кончится эта скукотища с закатом и звездами, мы покатаемся на парящих пузырях. А я знаю твой секрет, — говорит рыжая, не меняя тона, но по губам ее, специально для Айрис, скользит легкая усмешка. — Бармен думает, что ты одна из нас, попросил передать торт мисс Паджет. Только ты не Сидни Паджет, Сидни на похоронах и сегодня не придет. Вот, держи, — она протягивает блюдце с крошечным круглым тортиком.

Айрис берет его, думая: «Я ем торт на вершине Спицы, любуясь закатом, — именно так, как хотела». Оттого, что она пробралась сюда тайком, приключение неожиданно оказывается еще слаще.

— А вниз на шаре спускаться будешь? Шар Сидни оплачен.

— Ну если никто больше на него не претендует... — осторожно начинает Айрис.

— А я все расскажу — и тебя не пустят! Что дашь, если не расскажу?

Кусок торта застревает у Айрис в горле. Она с усилием глотает.

— Но какой смысл отправлять пузырь пустым, раз уж он оплачен?

— Пузыри дорогие. Прямо о-о-очень дорогие. Мистер Данфорт хочет вернуть деньги за него. Но если ты отправишься прямо за нами, ты успеешь спуститься и выйти на улицу прежде, чем он договорится с администратором о возврате. Это долгая история. Так что мне будет за молчание?

Айрис хмыкает себе под нос и кивает на аквариум, который все так же зажат у нее под мышкой.

— Как насчет русалки, детка?

— Фу, — морщит нос рыжая. — Нет уж, спасибо.

— А что тогда? — спрашивает Айрис, сама не понимая, почему она слушается эту крохотную шантажистку.

— Ты раньше видела закат? По-настоящему?

— Нет. Никогда не поднималась за облака.

— Отлично. Значит, и сейчас не увидишь. Придется пропустить. Это и будет цена. Врушки не получат все плюшки. Хочешь бесплатно прокатиться в парящем пузыре — закрывай глаза, пока я не разрешу открыть. Остаток заката под запретом.

Торт валится в желудок Айрис комком сырого бетона. Она уже собирается послать мелкую вымогательницу в долгий путь из окна.

Чип успевает первым.

— У меня альтернативное предложение. Я записал вашу беседу. Может быть, включим ее мистеру Данфорту? Наверное, ему будет интересно узнать, как ты шастаешь кругом, раздавая угрозы и пытаясь лишить его законного возврата денег.

«Расскажи мне все», часто заморгав, отшатывается.

— Нет, — говорит она. — Мне же только двенадцать. Так нельзя поступать с ребенком. Я буду плакать!

Айрис поворачивается и впервые смотрит рыжей прямо в лицо — фальшивое новое лицо, позволяя его психотропной силе действовать на нее в полную силу.

— Знаешь, что приятней любого заката? — спрашивает она. — Смотреть, как ревет маленькая дрянь.


9


Облака мерцают — горы золотистого шелка. Чип регистрирует 1032 оттенка — канареечный, кроваво-красный, кремовый. Таких он еще не встречал, включились даже оптические сенсоры, которые не работали ни разу с тех пор, как его когда-то собрали в Тайване. Наконец жетон солнца окончательно падает в щель горизонта.

— Я рад, что смог увидеть закат, никогда его не забуду, — говорит робот.

— А ты вообще хоть что-нибудь забываешь? — интересуется Айрис.

— Нет.

— Спасибо, что прикрыл мою задницу от мелкой злодейки, я тебе должна.

— Нет, это я тебе должен. Еще двадцать с лишним минут.

В сгущающейся тьме россыпью вспыхивают звезды. Чип знает все их названия, хотя никогда раньше не видел воочию.

Робот-официант выходит из-за стойки, пощелкивая суставчатыми ногами. В полу разъезжаются панели, бронзовый люк открывается, точно гигантский глаз. Отверстие люка затянуто дрожащей мембраной — маслянистой, радужной, блестящей.

— Кто готов шагнуть прямо в сказку и поплыть вниз, на землю? — вопрошает он, размахивая тонкими руками. — Кто у нас самый взрослый, кому пошел тринадцатый, кто станет самым первым?

— Я!

— Я!

— Я! — кричат девочки.

Айрис с отвращением морщится.

— Где же наша именинница? Линдси Данфорт, прошу вас, вперед!

«Соседская девчонка» хватает отца за руку и тянет его к люку. Она подпрыгивает от возбуждения, пока отец недоверчиво рассматривает отверстие.

— Шагайте прямо на поверхность шара. Не стоит волноваться. Он не должен лопнуть, а если такое случится, то мы вернем деньги вашим наследникам, — провозглашает бармен.

Отец пробует дрожащую прозрачную поверхность мембраны носком лакированного ботинка, та слегка пружинит. Он отдергивает ногу, на верхней губе выступают капельки пота. Дочь нетерпеливо прыгает прямо на середину отверстия. Блестящий, зеркальный полужидкий пол под ней немедленно начинает проседать.

— Давай, пап, давай!

И вероятно, потому, что на ней лицо «Соседской девчонки», а перед соседской девчонкой никто не хочет выглядеть трусом, отец ступает на мыльную поверхность пузыря рядом с ней.

Пленка сразу уходит вниз. Люди словно тонут, медленно, но неотвратимо. Вот край отверстия доходит отцу до груди, глаза его расширяются, кажется, он вот-вот схватится за него, подтянется и выскочит назад, в то время как дочка, наоборот, прыгает вверх-вниз, стремясь побыстрей отправиться в полет. Вот отец исчезает из виду, сияющий мыльный пузырь наконец отрывается от дыры в полу, и она тут же затягивается новой радужной пленкой.

— Кто следующий? — спрашивает робот, дети скачут, машут руками, он начинает выстраивать их в очередь. Девочка «Расскажи мне все» бросает на Айрис сердитый взгляд. Та отворачивается и снова смотрит в ночь.

Небо усеяно звездами, однако Айрис больше интересует собственное отражение.

— Как думаешь, я красивая? — спрашивает она у Чипа. — Только честно, без лести. Как ты меня оцениваешь?

— Вполне.

Айрис усмехается уголком рта.

— Расчеты, робот, расчеты!

— Расстояние между зрачками и ртом практически укладываются в золотое сечение, другими словами, ты — милашка. А удачная стрижка скрывает то, что левое ухо на сантиметр выше правого.

— Хм. Что ж, звучит неплохо. Из папиной фирмы недавно сообщили, что готовы нанять меня, как только мне стукнет восемнадцать. Видимо, красивые девушки — популярные жертвы. Зарабатывают раз в пять больше мужиков. Такую приятно пристукнуть.

Чип различает тысячи оттенков заката, когда же дело доходит до эмоций, он слеп и глух и знает это. Судя по словам Айрис, она ждет одобрения, но остальные признаки указывают на тревогу, сарказм, смятение и недовольство собой. Не имея четких критериев, он предпочитает помолчать.

— Мисс Паджет? — доносится до них смодулированный электронный голос, и Айрис поворачивается. Робот-официант стоит у нее за спиной. — Остались только вы. Желаете снова спуститься в нижний мир?

— Можно с другом?

Официант и Чип мгновенно, одним взглядом, обмениваются мегабитами информации на квантовом уровне.

— Да, — отвечает официант. — Парящий пузырь может выдержать до семи сотен фунтов, даже не деформируясь. Ваши шансы случайно погибнуть — один к ста двенадцати тысячам.

— Здорово, — отвечает ему Айрис. — Потому что в моей семье никто не умирает бесплатно.


10


Они медленно сползают в темноту.

Пузырь почти двенадцати футов в диаметре отделяется и, лениво кружась, скользит вниз, в сумерки. Когда он отрывается от люка, Айрис и Чипу удается устоять на ногах, но скоро колени у Айрис подламываются, только не от страха, а просто потому, что поверхность шара скользкая и не очень устойчивая. Она теряет равновесие и шлепается на задницу.

Чипа даже представить невозможно упавшим. Он скрещивает ноги и аккуратно усаживается рядом.

Айрис смотрит сквозь прозрачный пол. Кругом, там и сям, опускаются другие шары. Между ними кружатся блуждающие огоньки, миниатюрные созвездия дрожащих, мерцающих светлячков: стайки дронов величиной с осу, оснащенные крохотными лампочками.

— Вот так я и хотела справить день рождения... только с семьей и друзьями, — говорит Айрис. Она баюкает на коленях аквариум, рассеянно вертя его в руках. — А теперь рада, что не вышло. Такие они мерзкие, эти девчонки. И та маленькая мразь, что пыталась меня шантажировать. И все остальные, в попытках заморочить друг друга дорогущими Личинами. Мы с подругами старше, но боюсь, что немногим лучше. Возможно, иногда стоит что-то пережить самой. Или с одним-единственным другом.

— А ты одна? Или с другом?

Пузырь несет их сквозь прохладную, клубящуюся дымку. Вокруг шныряют птичьи тени.

— Чтобы мы могли быть друзьями, я должна нравиться тебе не меньше, чем ты мне.

— Ты не просто нравишься мне, Айрис. Пока счетчик не остановится, я сделаю для тебя практически все на свете.

— Это не одно и то же. Программа, а не чувства. У механизмов нет чувств.

— И это к лучшему. Помнишь, мы вспоминали о джиннах? Возможно, единственный способ выжить в бутылке — не желать ничего, кроме нее. Если бы я мечтал о недостижимом, я бы свихнулся. Превратился бы в беззвучный вопль, который длился и длился бы сотню лет, пока на лице сияла улыбка, а голос повторял: «Да, сэр», «Разумеется, мэм». Девочки оттолкнули тебя тем, что любят сладости и вечеринки, но не люби они их, они стали бы не лучше меня. Через семнадцать минут я снова примагничусь к зарядной платформе и не сдвинусь с места день, неделю, месяц. Однажды я провел одиннадцать недель, не заработав ни жетона. И это нимало меня не беспокоило. А вот ты можешь представить себе жизнь без единого жеста или звука в течение стольких дней?

— Не могу. Злейшему врагу не пожелаю. — Айрис подтягивает колено к подбородку. — Ты прав в одном. В мечтах о недостижимом легко свихнуться.

Они выныривают из нежных облаков и вдруг оказываются неподалеку от шара с именинницей. Девочка обнимает отца за талию, ее голова на его груди. Закрыв глаза, они молча кружатся в медленном танце.

На счетчике Чипа остается всего одиннадцать минут, когда пузырь приземляется в специально отгороженной зоне, пол которой вымощен пружинистой зеленой плиткой. Стоит ему коснуться поверхности, как он с тихим чпоканьем лопается. Осыпанная дождем мыльных брызг, Айрис вздрагивает и хохочет.

Покинув Солнечный зал последними, они приземляются первыми. Ярусах в четырех над собой Айрис видит рыжую — прижав ладони к стенке своего шара, она смотрит в их сторону. Пора уносить ноги. Не успев ни о чем подумать, Айрис хватает Чипа за руку и несется прочь. И только снаружи понимает, что все еще смеется.

В воздухе висит туманная морось. Айрис вскидывает глаза к звездам, но здесь их, разумеется, уже не видно. Они с Чипом стоят под облаками, небо, как обычно, серое и хмурое.

Моноколесо припарковано у столбика. Чип кивает на него.

— У меня уже не осталось времени донести твой груз до дома.

— Я провожу тебя обратно, к зарядной платформе, — отвечает Айрис, как будто не слыша его. — Там попрощаемся. Черт с ним, с колесом, потом заберу.

Все еще держась за руки, они идут, теперь уже не спеша.

На дальнем конце площади Чип вдруг начинает голосить пронзительным, неестественно бодрым голосом:

— Раз ты неплохо провела время, к чему прощаться? Брось еще жетон, и продолжим! Давай же, заплати и получи еще полчаса преданности! Что скажешь, Айрис, подружка?

Робот умолкает.

Они в молчании пересекают улицу и проходят почти целый квартал, прежде чем он снова подает голос.

— Очень противно было?

— Да нет. Наплевать. А вот на что не наплевать, так это зачем ты изображаешь сожаление, которого на самом деле, как мы оба знаем, в тебе нет.

— Я не сожалею. Сожаление — обратная сторона желания, а желать я не умею, ты права. Но я могу услышать, когда музыкант берет неверную ноту.

Они доходят до угла. На счетчике меньше четырех минут.

— Однако ты можешь загладить свою вину.

— Как?

Айрис наклоняется и целует Чипа в холодные губы. По ощущениям — как будто со своим отражением в зеркале целуешься.

— Ты сумел стать хорошим подарком, Чип. Сводил меня на верхушку Спицы. Показал солнце и звезды. Спас от шантажа и вернул обратно на землю. На целый час ты подарил мне жизнь, которую я вела, пока папа был здоров.

— И это меня извиняет?

— Не совсем, — улыбается она. — Еще кое-что. Пойдем со мной.

Робот шагает следом, мимо зарядной платформы, к подъему на эстакаду. Они поднимаются по ней до тех пор, пока не оказываются над рельсами. Айрис оседлывает широкую каменную балюстраду — одна нога над тротуаром, другая над шоссе, аквариум между ними.

— Чип, можешь залезть сюда и сбросить эту штуку прямо перед поездом? Я боюсь не рассчитать время. Они жутко быстрые.

— Это ведь подарок от отца.

— Знаю. И знаю, что он хотел как лучше. Но когда я гляжу на эту мерзкую креветку, я будто гляжу на него — беспомощное существо, запертое в тесной каморке, ни на что больше не годное, выкинутое из нормальной жизни. Каждый взгляд на нее напоминает мне, что папа никогда уже не выйдет на волю, а я не хочу постоянно думать об этом.

Чип тоже карабкается на балюстраду и садится, свесив обе ноги над дорогой.

— Ладно, раз тебе от этого станет легче...

— Мне просто станет не так уныло. Хоть что-то, согласен?

— Согласен.

В воздухе рождается еле слышный свист, будто где-то далеко взлетает ракета — приближается очередной поезд.

— А знаешь, ты мне его напомнил, — говорит Айрис.

— Отца?

— Да. Он предан мне так же, как ты сейчас. В каком-то смысле ты заменил мне его сегодня. Я собиралась смотреть звезды с ним. А посмотрела с тобой.

— Айрис, поезд почти подошел. Давай аквариум.

Она, будто не слыша, все крутит и крутит стеклянный шар.

— Знаешь, чем еще ты похож на отца?

— Чем?

— Он умирал каждый день, чтобы я имела все, что только пожелаю, — объясняет Айрис. — А теперь твоя очередь.

Она резко толкает Чипа в спину.

Он летит на дорогу.

Из темноты с громовым ревом выныривает скоростной поезд.

К тому времени как Айрис с аквариумом спускается с эстакады, поезд уже давно уносится прочь, к югу, оставляя за собой запах раскаленных монет.

Чип разлетелся на куски. Одна из рук валяется на почерневшем гравии в нескольких футах от рельс, ошметки пальто дымятся среди вялых сорняков. Айрис замечает черное пластальное сердце, ей удается выдрать из него батарею, которая каким-то чудом уцелела и, можно надеяться, подойдет к моноколесу.

Между рельсами на камнях блестят жетоны. Монет здесь не меньше, чем звезд над Спицей. Айрис собирает их, пока пальцы не начинают неметь от холода.

Возвращаясь обратно на эстакаду, она спотыкается обо что-то, похожее на растрескавшуюся тарелку. Подняв ее, Айрис видит лицо Чипа с улыбающимся ртом и пустыми глазницами. После недолгого колебания она втыкает его подбородком вниз в землю, как лопату. Ставит рядом аквариум. Ей не нужна беспомощная тварь, рожденная, чтобы развлекать других, всю жизнь плавая в шаре или бутыли. Айрис не любит слабых. И сама такой никогда не будет.

Она карабкается по склону, хватаясь за кусты и подтягиваясь, и думает лишь о том, что еще успеет в «Перезагрузку» за подержанной Личиной перед тем, как встретиться с друзьями в районе Карнавала. Ее улов — целых семьсот жетонов, которых, возможно, хватит даже на «Офелию». И если завистливая стерва Джойс Бриллиант думает, что Айрис даст ей померить свое новое лицо, то пусть подумает о чем-нибудь другом.

Через минуту русалка остается одна. Она уныло разглядывает из тины безмятежную улыбку и пустые глаза Чипа.

Тонким дрожащим голоском несчастное, заключенное в стеклянный шар создание начинает петь. В ее песне, заунывном, неземном плаче, похожем на одинокие крики давно уже вымерших китов, нет ни единого слова. Видимо, горе всегда бессловесно.


-----

[1] Сова Архимед – персонаж мультфильма студии Уолта Диснея «Меч в камне».



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг