Джо Хилл

Вы свободны


Грег Холдер, бизнес-класс


Холдер допивает свой третий «скотч» и с интересом поглядывает на кинозвезду в соседнем кресле, когда экраны всех телевизоров в салоне гаснут и на черных квадратах появляется белый текст: «ПРОСЛУШАЙТЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ».

Из динамиков доносится треск помех. Голос у пилота совсем молодой и неуверенный — голос подростка, произносящего первую в жизни речь на похоронах.

— Уважаемые пассажиры, это капитан Уотерс. Мы получили с земли сообщение и, все обдумав, решили, что будет правильно передать его и вам. На авиабазе «Андерсен», расположенной на территории Гуам, произошел инцидент, и...

Треск. Долгое томительное молчание. Затем Уотерс отрывисто заканчивает:

— ...и, как мне сообщили, Стратегическое Командование США не может связаться ни с нашими силами, размещенными на острове, ни с органами местного самоуправления. С соседних островов приходят сообщения, что там... произошла какая-то вспышка. Яркая вспышка.

Сам того не сознавая, Холдер поглубже вдавливается в кресло, словно самолет тряхнуло в воздухе. Какого черта это может значить: «Произошла вспышка»? Вспышка чего? Мало ли что на свете может вспыхивать — начиная со смущенной девушки. Вспыхивает румянец. Вспыхивает молния. Вспыхивает гнев. Бывают вспышки на Солнце. Сцена из прошлого вспыхивает перед глазами. А может ли вспыхнуть Гуам? Целый остров?

— Если произошел ядерный взрыв, почему бы так и не сказать? — сдержанно, с безупречными аристократическими модуляциями замечает его знаменитая соседка.

— Мне очень жаль, — продолжает капитан Уотерс, — но ничего больше я сообщить не могу. И все, что нам известно, настолько... — И замолкает, подбирая слово.

— Кошмарно? — вполголоса подсказывает кинозвезда. — Трагично? Безысходно?

— Тревожно, — наконец находится Уотерс.

— Тоже неплохо, — с явным разочарованием замечает кинозвезда.

— Больше мы ничего не знаем, — продолжает Уотерс. — Как только поступит новая информация, будем вам сообщать. Сейчас мы находимся на высоте тридцать семь тысяч футов и проделали примерно половину пути. В Бостон прибудем немного раньше, чем намечено по расписанию.

Слышится шорох, звучный щелчок, и на экранах вновь появляется кино. Почти половина пассажиров бизнес-класса смотрят один и тот же фильм: Капитан Америка мечет свой щит, как летающую тарелку со стальными краями, и поражает им гротескных чудовищ, словно вышедших из детских кошмаров.

Напротив Холдера, через проход, сидит чернокожая девочка лет девяти или десяти. Она глядит на свою мать, а потом серьезно спрашивает:

— Где конкретно находится Гуам?

Холдера удивляет это «конкретно»: звучит как-то совсем не по-детски.

— Не знаю, милая, — отвечает мать. — Кажется, где-то недалеко от Гавайев.

Она не смотрит на дочь, вместо этого растерянно озирается, словно надеется прочесть с какого-нибудь экрана невидимую инструкцию: «Как разговаривать с ребенком о ядерной войне».

— Ближе к Тайваню, — говорит Холдер девочке, наклонившись к ней через проход.

— На юг от Кореи, — добавляет кинозвезда.

— Интересно, сколько людей там живет? — замечает Холдер.

Знаменитость поднимает изящную бровь.

— Вы имеете в виду, прямо сейчас? Судя по тому, что мы только что услышали, — очень, очень немного.


Арнольд Фидельман, второй класс


Совсем юная, хорошенькая и страшно расстроенная девушка с ним рядом, скорее всего, кореянка. Всякий раз, когда она снимает наушники, чтобы обратиться к стюардессе или, как сейчас, прослушать объявление, из них доносится что-то вроде кей-попа. Несколько лет назад скрипач Фидельман любил корейца. Возлюбленный был на десять лет его моложе, обожал комиксы, имел незаурядный талант, хоть и выступал неровно, а однажды убил себя, шагнув, словно балетный танцор, на рельсы перед мчащимся поездом. Звали его Со — как ударный слог в словах «соль» или «сокол». Дыхание у Со было сладкое, словно миндальное молоко, а в глазах всегда робость, как будто он стеснялся быть счастливым. Точнее, это Фидельман думал, что Со счастлив, — пока тот не встал на пути у пятидесятидвухтонной махины.

Фидельман хочет как-то успокоить девушку и в то же время боится проявить бестактность. Мысленно прикидывает, что тут можно сказать или сделать, и наконец легонько трогает ее за плечо. Когда она вынимает из ушей затычки, он говорит:

— Не хотите попить? У меня осталось полбанки кока-колы. Я пил из стакана, так что банка чистая.

Она улыбается в ответ жалкой, испуганной улыбкой.

— Спасибо. Мне очень не по себе.

Берет у него банку, отпивает глоток.

— Пузырьки помогут успокоить желудок, — поясняет Фидельман. — Я всегда говорю: на смертном одре, когда меня спросят о последнем желании, попрошу холодной кока-колы!

Фидельман в самом деле не раз это повторял: однако теперь, едва эти слова срываются с уст, понимает, что лучше было бы промолчать. Не стоит сейчас говорить о смертном одре. Совсем не стоит.

— У меня там семья, — произносит девушка.

— На Гуаме?

— В Корее, — отвечает она и снова нервно улыбается.

О Корее пилот не сказал ни слова; но все, кто в последние три недели смотрел новости Си-Эн-Эн, понимают, что к чему.

— В какой Корее? — громко спрашивает толстяк с другой стороны прохода. — Нашей или ихней?

На толстяке кричаще-красный свитер с высоким воротом: в сочетании с багровыми арбузными щеками особенно режет глаз. Он так жирен, что занимает полтора сиденья. Свою соседку — маленькую, хрупкую, черноволосую, в позе и нервном повороте головы которой чувствуется что-то от породистой гончей, — совсем притиснул к окну. На лацкане куртки блестит американский флажок. Фидельман сразу понимает: с этим человеком им друзьями не бывать.

Девушка недоуменно смотрит на толстяка, потом разглаживает платье на коленях.

— В Южной, — отвечает она, отказываясь принимать игру в «наше — не наше». — Мой брат в Чеджу только что женился. Я была на свадьбе, теперь лечу обратно на учебу.

— А где вы учитесь? — интересуется Фидельман.

— В Массачусетском технологическом.

— Даже странно, что вам удалось туда поступить, — вставляет толстяк. — У них ведь теперь квоты. В лепешку разбейся, а прими столько-то парней из гетто, которые читать и писать едва умеют! А для ребят вроде вас мест почти и не остается.

— Вроде кого? — медленно и раздельно переспрашивает Фидельман. Он гей, ему почти пятьдесят, и за эти годы он усвоил, что некоторые словечки просто нельзя пропускать мимо ушей. Нельзя оставлять безнаказанными. — Что значит: «ребят вроде вас»?

— Тех, кто свое место честно заработал, — ничуть не смущаясь, отвечает толстяк. — Нормальных ребят, которые ходят в школу и не дурака там валяют, а лезут из кожи вон, чтобы пробиться. Тех, кто хотя бы умеет считать — и не только сдачу в магазине! Эти квоты — они ведь, знаете ли, и по нормальным законопослушным мигрантам бьют, и еще как! Особенно по азиатам.

Фидельман издает возмущенный смешок, словно не может поверить своим ушам, и уже открывает рот, чтобы сказать жирному сукину сыну все, что о нем думает, — но девушка из Кореи сидит тихо, прикрыв глаза, и он решает промолчать. Не стоит устраивать скандал, он ей сейчас совсем не нужен.

— Это на Гуаме, не в Сеуле, — объясняет Фидельман, обращаясь к ней. — И мы не знаем, что там произошло. Может быть все что угодно. Например, взрыв на электростанции. Обычная авария, а не... не какая-то катастрофа. — Он едва удержался, чтобы не сказать «холокост».

— Грязная бомба, — уверенно заявляет толстяк. — Спорю на сто баксов. Мстит нам за то, что в России мы по нему промахнулись!

«Он» — это Верховный Вождь КНДР. Ходят слухи, что во время визита на русский берег озера Хасан, расположенного на границе между двумя государствами, на него было совершено покушение. По неподтвержденным данным, в Вождя стреляли — и ранили то ли в плечо, то ли в колено, то ли не ранили вообще; по другим сообщениям, выстрел убил дипломата, стоявшего рядом; по третьим — погиб один из двойников Вождя. В интернете можно прочесть, что стрелял радикальный анархист-антипутинец, или агент ЦРУ, проникший на встречу под видом корреспондента «Ассошиэйтед Пресс», или даже звезда кей-попа. Госдепартамент США и северокорейские новостные агентства с редким единодушием заверяют, что никакого покушения не было, — и Фидельман, как и многие из тех, кто следит за этой историей, видит здесь явное доказательство, что Верховный Лидер если и не погиб, то был очень к этому близок.

Верно и то, что восемь дней назад подводная лодка США, патрулирующая Японское море, сбила северокорейскую экспериментальную ракету в северокорейском воздушном пространстве. Официальный представитель КНДР назвал это актом военной агрессии и пообещал адекватное возмездие. Не совсем так: если быть точным, он пообещал, что теперь рты американцев наполнятся пеплом. Сам Верховный Лидер ничего не сказал. После покушения, которого не было, он вообще не появлялся на публике.

— Не могут же они быть такими идиотами! — замечает Фидельман толстяку через голову кореянки. — Только подумайте, что может из этого выйти!

Хрупкая брюнетка, притиснутая к окну, смотрит на толстяка с рабской гордостью, и Фидельман вдруг понимает, почему она не протестует против вторжения в свое личное пространство его сальных телес. Они вместе. Она его любит. Быть может, даже обожает.

— Ставлю сто баксов, — невозмутимо повторяет толстяк.


Леонард Уотерс, кабина пилотов


Где-то под ними раскинулась Северная Дакота, однако все, что видит Уотерс, — бесконечную, до самого горизонта, холмистую равнину облаков. В Северной Дакоте Уотерс не бывал, и когда пытается представить, каково там, на ум приходит ржавое сельскохозяйственное оборудование, Билли Боб Торнтон и торопливые потрахушки в стогу. По радио диспетчер из Миннеаполиса приказывает «Боингу» набрать высоту до уровня три-шесть-ноль и повысить скорость до семидесяти восьми М[1].

— Бывал в Гуаме? — спрашивает второй пилот. На лице у нее невеселая, натянутая улыбка.

Уотерс в первый раз летит с напарницей-женщиной и старается на нее не смотреть — слишком уж она хороша. Красива, аж дух захватывает. Такое лицо ожидаешь увидеть на обложке журнала. Еще за два часа до полета — пока она не вошла в конференц-зал в аэропорту Лос-Анджелеса — Уотерс знал только ее фамилию, Бронсон, и воображал себе кого-то вроде парня из старой «Жажды смерти».

— В Гонконге был, — отвечает Уотерс. И думает: «Ну какого черта она такая красотка?»

Уотерсу за сорок, хотя выглядит он на девятнадцать: невысокий и стройный, с рыжим «ежиком» и россыпью веснушек. Недавно женился и скоро станет отцом. На приборной доске перед ним приклеен скотчем снимок беременной жены в сарафане. Уотерс не хочет чувствовать влечение к кому-то еще: ему стыдно даже просто замечать красивых женщин. Однако держаться с напарницей холодно и отстраненно не хочется тоже. Он гордится тем, что его авиакомпания активно принимает на работу женщин-пилотов, желает одобрять это и поддерживать. Так что красавица в соседнем кресле порождает в нем мучительный внутренний конфликт.

— В Сиднее был. На Тайване. На Гуаме не был.

— Мы с друзьями занимались там фридайвингом, на Фай-Фай-Бич. Однажды я подплыла к черноперой акуле так близко, что смогла погладить. Нырять голышом — пожалуй, единственное, что нравится мне больше, чем летать.

Слово «голышом» поражает Уотерса, словно удар шокера. Первая реакция. А вторая: конечно, она хорошо знает Гуам — она ведь из ВМС, там и получила летные права. Взглянув на нее искоса, он с изумлением видит, что на ресницах у нее блестят слезы.

Поймав его взгляд, Кейт Бронсон криво, смущенно улыбается; улыбка обнажает щель между передними зубами. Он пробует представить ее бритой наголо и с армейским жетоном. Не так уж сложно. Кейт — красотка с обложки, но под модельной внешностью в ней чувствуется что-то жесткое, бесстрашное, почти звериное.

— Сама не знаю, почему реву. Десять лет там не была. Никого уже и не помню, на Гуаме.

Уотерс пытается придумать какое-нибудь утешение, рассматривает несколько вариантов и все отбрасывает. Нет смысла говорить: «Да ладно, может, все не так страшно, как мы думаем!» — когда оба знают: все может быть гораздо хуже, чем они думают. Намного-намного хуже.

Кто-то стучит в дверь. Бронсон вскакивает, смахивает слезы со щек, смотрит в глазок и отпирает.

Появляется Форстенбош, старший стюард: полный, рыхловатый и суетливый, с волнистыми белокурыми волосами и маленькими глазками за толстыми стеклами очков в золотой оправе. Трезвый — он собранный, педантичный, замечательный профессионал, но начинает сыпать непристойными прибаутками и клеиться ко всем мужчинам подряд, когда выпьет.

— Ядерный удар по Гуаму? — спрашивает он без предисловий.

— С земли сообщили только, что с ними потеряна связь, — отвечает Уотерс.

— Ну и как это понимать? — настаивает Форстенбош. — У меня целый самолет перепуганных людей, а сказать им нечего!

Бронсон пригибается, чтобы сесть на свое место, и при этом стукается головой о потолок. Уотерс делает вид, что не заметил. Как и того, что руки у нее дрожат.

— Это... — начинает Уотерс.

Тут раздается сигнал тревоги, а за ним — сообщение от диспетчерской всем воздушным судам, находящимся в воздушной зоне ZMP. Голос из Миннесоты звучит спокойно, неторопливо, даже улыбчиво, как будто сообщает о районе высокого давления или еще о какой-нибудь ерунде. Диспетчеров специально этому учат.

— Говорит Центр Управления Полетами Миннеаполиса. Срочное сообщение всем воздушным судам на этой частоте. Нами получены инструкции от Стратегического Командования США очистить воздушное пространство для проведения операций из Эллсуорта. Мы начинаем направлять все маршруты в ближайшие аэропорты. Повторяем, всем коммерческим и частным воздушным судам необходимо совершить срочную посадку. Пожалуйста, оставайтесь на связи и будьте готовы следовать нашим инструкциям. — Несколько секунд слышится только треск помех; затем Миннеаполис добавляет с неподдельным сожалением: — Извините, леди и джентльмены, но Дяде Сэму требуется чистое небо. Похоже, у нас тут мировая война вне расписания.

— Эллсуорт? — повторяет Форстенбош. — А что у нас в аэропорту Эллсуорт?

— Двадцать Восьмое крыло тактических бомбардировщиков, — потирая голову, говорит Бронсон.


Вероника д’Арси, бизнес-класс


Самолет делает крутой вираж, и Вероника д’Арси смотрит вниз, на скомканное покрывало облаков под собой. В окна с другой стороны салона бьют ослепительные солнечные лучи. Симпатичный сосед, что с начала полета налегает на выпивку, — черная прядь, падающая на лоб, придает ему сходство то ли с Кэри Грантом, то ли с Кларком Кентом, — машинально сжимает подлокотники. Интересно, думает она, боится летать или просто любит выпить? Первый скотч он заказал, едва самолет набрал высоту, а было это в десять часов утра.

Экраны телевизоров снова чернеют, опять появляется надпись: «ПРОСЛУШАЙТЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ». Вероника закрывает глаза и сосредотачивается — так же она слушает реплики других актеров на первой читке:


КАПИТАН УОТЕРС:

— Уважаемые пассажиры, это снова капитан Уотерс. Вынужден сообщить, что мы получили из Центра Управления Полетами требование изменить маршрут, лететь в Фарго и приземлиться в Международном аэропорту Гектор. Нас просят немедленно очистить воздушное пространство для...

(напряженная пауза)

...для военных маневров. Очевидно, ситуация на Гуаме создала, э-э, осложнения для всех, кто сегодня в воздухе. Для беспокойства причин нет, но нам придется сесть. Приземления в Фарго ожидаем через сорок минут. Новую информацию буду сообщать по мере поступления.

(пауза)

Прошу прощения, леди и джентльмены. Такого никто из нас не ожидал.


Только будь это фильм, капитан говорил бы не дрожащим голосом подростка в худшие минуты отрочества. Взяли бы актера с низким, сильным, властным голосом. Хью Джекмана, вероятно. Или кого-то из англичан — если бы захотели подчеркнуть образованность, мудрость, которую можно приобрести только в Оксфорде. Например, Дерека Джейкоби.

За последние тридцать лет Вероника не раз играла вместе с Дереком, и в кино, и в театре. В день, когда умерла ее мать, она плакала за сценой, а Дерек обнимал ее и утешал. А час спустя они оба, в костюмах древних римлян, вышли навстречу полному залу — и, боже, как же хорош был Дерек в тот вечер! Да и она была неплоха. В тот вечер Вероника и поняла: любую беду можно пережить и пойти дальше, если не прекращать играть. Любую — даже смерть близких. Начинаешь играть — и отступают все горести, все заботы, остается лишь свобода и покой. Она научилась идеально владеть собой: кажется, годы миновали с тех пор, как чувства приходили к ней внезапными и незваными гостями.

— Я думала, вы слишком рано начали пить, — обращается она к соседу. — Но оказалось, это я начала слишком поздно.

Поднимает пластиковый стаканчик, в котором ей подали вино к обеду, произносит «чин-чин» и отпивает.

Сосед поворачивается к ней. У него легкая, обаятельная улыбка.

— Никогда не был в Фарго. Только сериал смотрел. — Он прищуривается. — А вы в «Фарго» не снимались? По-моему, я вас там видел. Вы играли судебного эксперта или кого-то вроде него, а потом Юэн Макгрегор вас придушил.

— Нет, дорогой мой. Это был «Контракт на убийство», а с гарротой за мной бегал Джеймс Макэвой.

— Ах да, точно! Помню же, что видел, как вас убивают! И часто вам случается умирать?

— Постоянно. Один раз снималась с Ричардом Харрисом, он должен был забить меня до смерти подсвечником — и на это ушел весь день. Сорок дублей, пять перестановок камеры. Под конец бедняга просто валился с ног.

Сосед задумывается, затем широко открывает глаза, и Вероника понимает, что он вспомнил и фильм, и ее роль. Тогда ей исполнилось двадцать два, и во всех, без преувеличения, сценах она играла голой. Дочь Вероники однажды спросила: «Мама, когда ты открыла для себя одежду?» — «Сразу после того, как родилась ты, милая», — ответила она.

Дочь Вероники — настоящая красавица и тоже могла бы сниматься в кино, а вместо этого делает шляпы. Когда Вероника думает о ней, что-то сладко сжимается в груди. Чем она заслужила такую дочь: счастливую, уравновешенную, твердо стоящую на земле? Стоит подумать о себе — о своем эгоизме, нарциссизме, о том, какой была равнодушной и безалаберной матерью, сколько раз пренебрегала дочерью ради карьеры, — и кажется невероятным, что судьба наградила ее таким ребенком.

— Я Грег, — представляется ее сосед. — Грег Холдер.

— Вероника д’Арси.

— Что привело вас в Лос-Анджелес? Съемки? Или вы там живете?

— Летела встречать апокалипсис. Я играю мудрую старуху в пустыне. По крайней мере, кажется, это была пустыня. Мне показали только зеленый экран. Надеюсь, настоящий апокалипсис случится не сегодня и не завтра: хотелось бы, чтобы фильм успел выйти. Как вы думаете, это возможно?

Грег смотрит в окно, на облачный пейзаж.

— Конечно. Это же Северная Корея, а не Китай. Что они нам сделают? У нас апокалипсиса не будет. Вот у них — может быть.

— А сколько людей живет в Северной Корее? — интересуется девочка с другой стороны прохода, чернокожая девочка в забавных огромных очках.

Она как-то очень по-взрослому наклонилась к ним и внимательно слушает разговор.

Ее мать, натянуто улыбнувшись Грегу и Веронике, трогает дочь за плечо.

— Милая, не надоедай другим пассажирам!

— Она мне вовсе не надоедает, — возражает Грег. — Не знаю, малышка. Но многие из них живут на фермах, рассеянных по всей стране. Большой город там, кажется, только один. Что бы ни случилось, думаю, с большинством тамошних жителей все будет в порядке.

Девочка выпрямляется в кресле, задумывается, потом наклоняется к матери и что-то ей шепчет. Мать зажмуривается и мотает головой. Интересно, думает Вероника, сознает ли она, что все еще держит дочь за плечо?

— У меня дочь примерно того же возраста, что и она, — говорит Грег.

— А у меня дочь примерно того же возраста, что и вы, — сообщает ему Вероника. — И я люблю ее больше всего на свете.

— Ага. Я тоже. То есть свою дочь, конечно, не вашу. Хотя ваша наверняка тоже замечательная.

— Вы летите домой? К ней?

— Да. Позвонила жена и попросила меня пораньше закончить с командировкой. Она, видите ли, влюбилась в какого-то парня, с которым познакомилась в Фейсбуке, и просит меня вернуться и присмотреть за дочерью, пока сама поедет к нему в Торонто.

— О боже мой! Неужели вы серьезно? Или ожидали чего-то подобного?

— Ну я замечал, что она слишком много времени проводит в интернете, — но, честно говоря, и сам слишком много времени проводил за бутылкой. Скорее всего, я алкоголик. Скорее всего, с этим надо что-то делать. Например, бросить пить прямо сейчас. — И он одним глотком приканчивает свой скотч.

Вероника разводилась дважды и оба раза остро сознавала, что ответственность за разрушение семейного очага лежит на ней. Когда она вспоминает, как эгоистично и бессовестно вела себя, как играла чувствами и Роберта, и Франсуа, ей становится горько и стыдно — вот почему она так рада выразить сострадание и солидарность мужчине, которому изменила жена. Загладить свою вину хоть такой малостью.

— Мне очень жаль. Должно быть, тяжело для вас! Такое известие — как взрыв бомбы.

— Что вы сказали? — снова наклонившись к ним, переспрашивает девочка напротив. Большие карие глаза за стеклами очков, кажется, не мигают вовсе. — Мы сбросим на них ядерную бомбу?

В детском голосе нет страха — только любопытство. А вот в том, как ее мать шумно, судорожно втягивает в себя воздух, слышится почти панический страх.

Грег поворачивается к девочке, улыбается заразительной улыбкой, веселой и ласковой, и Вероника вдруг думает: «Ах, будь я моложе лет на двадцать...» Пожалуй, они бы с этим парнем отлично друг другу подошли.

— Не знаю, что планировали военные на такой случай, так что не могу точно тебе ответить. Но...

Вдруг мимо них с ревом пролетает другой самолет, за ним еще пара. Один проносится так близко от крыла, что Вероника успевает заметить человека в кабине: он в шлеме, лицо закрыто каким-то дыхательным аппаратом. Эти самолеты совсем не похожи на «Боинг-777», несущий их на восток: огромные стальные хищные птицы, окрашенные в серый цвет пули или свинца. Лайнер сотрясается, пассажиры кричат и хватаются друг за друга. Вой бомбардировщиков, что пересекли ему путь, проникает каждому из пассажиров в самое нутро, дрожью отдается во всем теле. Миг — и они исчезают, оставив за собой лишь белые следы, тающие в безбрежных голубых небесах.

Наступает глубокое потрясенное молчание.

Вероника д’Арси смотрит на Грега Холдера — и видит, что он смял в кулаке пластиковый стаканчик из-под виски. В тот же миг он и сам это замечает и, рассмеявшись, выбрасывает изувеченный стакан в мусорку.

Потом поворачивается к девочке и заканчивает так, словно его и не прерывали:

— Но я бы сказал, что, по всем признакам, ответ — «да».


Дженни Слейт, второй класс


— Это Б-1, — расслабленным, почти довольным голосом говорит Бобби, ее любовь. — "Лансеры«[2]. Раньше были полностью загружены ядерными зарядами, но наш черный Иисусик с этим покончил. И все же огневой силы у них на борту достаточно, чтобы поджарить всех собак в Пхеньяне! Забавно: до сих пор у них в КНДР даже за жареными собаками очереди выстраивались!

— Почему они там не бунтуют? — говорит Дженни. — Я не понимаю, почему они не восстали, пока еще была возможность? Им что, нравятся трудовые лагеря? Нравится голодать?

— Разница между западным менталитетом и восточным, — объясняет Бобби. — У них там, на Востоке, индивидуализм считается отклонением. — И добавляет вполголоса: — Общество-муравейник. И мышление как у муравьев!

— Извините меня, — вмешивается нервный немолодой еврей напротив, тот, что сидит рядом с восточной девушкой. Что он еврей, видно с первого взгляда — с тем же успехом мог бы носить бороду и пейсы. — Вы не могли бы говорить потише? Моя соседка расстроена.

Бобби и так старается говорить тише! Такой уж у него голос — как труба. Шептаться он не умеет в принципе, и это уже не раз навлекало на них неприятности.

— А чего расстраиваться? — не понимает он. — Не позднее завтрашнего утра Южная Корея сможет наконец вздохнуть спокойно. Никаких больше психопатов по ту сторону разграничительной линии! Семьи воссоединятся. Ну... не все, конечно. Боюсь, отличать гражданских от военных наши бомбы еще не научились!

Бобби говорит с небрежной уверенностью человека, двадцать лет готовящего новостные репортажи. Он работает в телекомпании, которой принадлежит около семидесяти местных телеканалов: свою задачу она видит в том, чтобы предоставлять американцам правдивую информацию, не зараженную предрассудками мейнстримовых медиа. Бобби бывал и в Ираке, и в Афганистане. Во время эпидемии Эболы летал в Либерию расследовать, правда ли, что лихорадка — вышедшее из-под контроля биологическое оружие ИГИЛ. Бобби ничего не боится. И ничто не может его смутить.

Дженни была беременна — и не замужем. Родители выгнали ее из дома. Работала в магазинчике при заправке, там же и ночевала — в задней комнатке, меж коробок с консервами. Бобби купил ей комплексный обед в «Макдоналдсе» и заявил: «Да плевать мне, кто отец. Я этого ребенка буду любить, как своего». Дженни уже записалась на аборт. Бобби долго говорил с ней, спокойно и серьезно. Сказал: если она пойдет с ним — он даст и ей, и ребенку хорошую, счастливую жизнь. А если поедет в клинику — убьет ребенка и погубит свою душу.

Дженни пошла с ним — и ни разу об этом не пожалела.

Он выполнил все свои обещания, до последнего слова. Любил ее, да что там — обожал! Говорил, что влюбился с первого взгляда. А для нее... для нее он стал чудом. Чтобы уверовать, ей не понадобилось ни хлебов, ни рыб — хватило Бобби. Порой Дженни фантазировала, как какой-нибудь либерал — например, из «Женщин за мир» или из команды Берни — стреляет в Бобби, а она закрывает его от пули своим телом и умирает у него на руках. Она всегда хотела умереть за Бобби. И, целуясь с ним в последний раз, ощутить вкус собственной крови на губах.

— Как жаль, что нельзя отсюда позвонить! — произносит вдруг хорошенькая восточная девушка. — Ведь в самолетах иногда бывают телефоны. Если бы позвонить, хоть кому-нибудь! Эти бомбардировщики — когда они долетят?

— Даже если бы можно было звонить с самолета, — замечает Бобби, — сейчас туда вряд ли дозвонишься. Первое, что делает наша армия при атаке, — глушит в регионе всю связь. И одной Северной Кореей они не обойдутся. На Юге ведь тоже есть агенты Севера, «спящие», и они могут спланировать ответный удар. И потом, сейчас все на Корейском полуострове наверняка звонят родным! Все равно что Одиннадцатого сентября пытаться дозвониться на Манхэттен. Только теперь настал их черед.

— Их черед? — повторяет еврей. — Их черед? Должно быть, я пропустил новость о том, что в гибели башен-близнецов виновата Северная Корея. Мне казалось, это была Аль-Каида.

— Так Северная Корея много лет продавала им оружие и снабжала информацией, — сообщает ему Бобби. — Они там все заодно. Много десятилетий КНДР была главным проповедником антиамериканизма по всему миру!

Дженни подталкивает Бобби плечом и добавляет:

— Так было раньше. А в последние годы никто не ненавидит США больше, чем наши собственные черные сограждане!

Она повторяет изречение Бобби, сказанное им несколько дней назад, — понимает, что ему это будет приятно.

— Ну и ну! — говорит еврей. — Ничего более расистского я в жизни не слышал! Если теперь миллионы людей погибнут — это случится потому, что другие миллионы людей, такие, как вы, проголосовали за некомпетентных, никчемных, ненавидящих весь мир идиотов!

Восточная девушка съеживается в кресле и закрывает глаза.

— Такие, как моя жена? Это какие же? — приподнимает бровь Бобби.

— Бобби! — просит Дженни. — Не надо. Все в порядке. Я не обижаюсь.

— Я не спрашивал, обижаешься ты или нет. Я спрашиваю у этого джентльмена, каких это «таких людей» он имеет в виду?

— Невежественных, высокомерных и жестоких! — чеканит еврей. На щеках у него пылают красные пятна.

Весь дрожа, он отворачивается.

Бобби целует жену в висок и неторопливо отстегивает ремень.


Марк Форстенбош, кабина пилотов


Десять минут Форстенбош успокаивает пассажиров второго класса, еще пять минут вытирает с головы Арнольда Фидельмана пиво и помогает ему сменить свитер. Говорит и Фидельману, и Роберту Слейту: если увидит, что кто-нибудь из них еще раз встанет со своего места до посадки, — в аэропорту обоих задержит полиция. Жирдяй Слейт безмятежно выслушивает упреки, затягивает потуже ремень и сидит, сложив руки на коленях и кротко глядя перед собой. Арнольд Фидельман порывается протестовать. Его трясет, на лице выступают багровые пятна; успокаивается он, лишь когда Форстенбош наклоняется, чтобы подоткнуть ему одеяло. Склонившись над креслом Фидельмана, Форстенбош говорит ему тихонько: как только самолет приземлится, мы вдвоем подадим заявление, и Слейта привлекут за словесные оскорбления и физическое насилие. Фидельман отвечает ему удивленным и благодарным взглядом: так смотрит гей на гея в мире, полном Робертов Слейтов.

Старшего стюарда подташнивает, и он возвращается в нос самолета, чтобы передохнуть и восстановить равновесие. Салон целиком и полностью провонял рвотой и страхом. Безутешно плачут дети. Форстенбош видел, как две женщины молятся.

Он приглаживает волосы, моет руки, делает несколько глубоких вдохов. Идеалом для Форстенбоша всегда был герой Энтони Хопкинса в «На исходе дня»: для него этот фильм — не трагедия, а гимн преданному служению. Порой Форстенбошу хотелось бы родиться англичанином. Он сразу узнал Веронику д’Арси в бизнес-классе; однако профессионализм не позволяет ему демонстрировать преклонение перед знаменитостью, пока не окончится полет.

Успокоившись, Форстенбош покидает комнату стюардов и идет в рубку, чтобы сообщить капитану Уотерсу, что по приземлении им потребуется служба безопасности. В бизнес-классе останавливается возле женщины, которая задыхается от волнения. Форстенбош берет ее за руку — и вспоминает, как в последний раз держал за руку свою бабушку: она тогда лежала в гробу. Пальцы у женщины такие же холодные и безжизненные. Форстенбош думает о том, как эти идиоты-вояки просвистели мимо их лайнера, и содрогается от негодования. Вообще о людях не думают! Ничего нет отвратительнее, чем когда люди совсем не думают о тех, кто рядом. Форстенбош успокаивает женщину, показывает ей дыхательное упражнение для борьбы с паникой, заверяет, что они скоро сядут.

Рубка полна солнца и спокойствия. И неудивительно. Все в работе пилотов нацелено на то, чтобы даже кризис — а сейчас именно кризис, и такой, к какому симуляторы их не готовили, — превратить в рутинную задачу, разбить на этапы и решать согласно установленным правилам.

Второй пилот, энергичная девушка, принесла с собой на борт обед в коричневом бумажном пакете. Когда у нее задрался рукав, Форстенбош разглядел часть татуировки, белого льва прямо над запястьем. Он смотрит на нее — и видит ее прошлое: трейлерный парк, брат-наркоман, разведенные родители, первая работа в «Уолмарте», отчаянный побег в армию. Он чувствует с ней родство — и может ли быть иначе? Так же прошло и его детство, только вместо армии он сбежал в гей-клубы Нью-Йорка. В последний раз, когда девушка открыла ему дверь в рубку, Форстенбош заметил, что она старается скрыть слезы, и от этого больно сжалось сердце. Ничто не расстраивает его сильнее, чем горе других.

— Что происходит? — спрашивает Форстенбош.

— Заходим на посадку через десять минут, — отвечает Бронсон.

— Если повезет, — добавляет Уотерс. — Перед нами еще с полдюжины самолетов в очереди.

— А с того конца земли что-нибудь слышно? — интересуется Форстенбош.

Несколько секунд все молчат. Потом Уотерс говорит сухим, официальным тоном:

— Согласно сообщению Геологической Службы США, на Гуаме зарегистрирован сейсмический толчок мощностью шесть и три десятых балла по шкале Рихтера.

— Соответствует двухстам пятидесяти килотоннам, — добавляет Бронсон.

— Ядерная боеголовка, — констатирует Форстенбош.

— В Пхеньяне тоже что-то произошло, — добавляет Бронсон. — За час до Гуама вырубилось телевидение: по всем каналам начали показывать настроечную таблицу. Разведка сообщила, что в течение нескольких минут погибли полтора десятка высокопоставленных госчиновников. То ли мы устроили там дворцовый переворот, то ли попытались уничтожить правительство КНДР точечными ударами. Так или иначе, они этому явно не обрадовались.

— Форстенбош, ты что-то хотел? — спрашивает Уотерс.

— Во втором классе произошла драка. Пассажир вылил соседу пиво на голову...

— Другого времени не нашел! — возмущается Уотерс.

— Я предупредил их обоих, но, возможно, когда мы сядем, стоит поставить в известность полицию Фарго. Думаю, жертва захочет подать заявление.

— Ладно, сообщу в Фарго, хотя ничего не обещаю. Есть у меня ощущение, что там сейчас сумасшедший дом и службе безопасности будет не до нас.

— У женщины в бизнес-классе паническая атака. Ведет себя тихо, старается не пугать дочь, но ей трудно дышать. Я показал ей, как дышать в бумажный пакет. Хотелось бы известить медицинскую службу на земле, чтобы ее встретили с кислородным баллоном.

— Сделаем. Что-нибудь еще?

— Еще с десяток мелких происшествий, с ними мы сами справимся. И вопрос: кто-нибудь из вас, в нарушение всех инструкций, хочет вина или пива?

Оба смотрят на него, и Бронсон расплывается в улыбке.

— Форстенбош, я хочу от тебя ребенка! — заявляет она. — У нас выйдет отличный малыш!

— Поддерживаю, — кивает Уотерс.

— Это значит «да»?

Уотерс и Бронсон переглядываются.

— Лучше нет, — решает Бронсон, и Уотерс кивает.

— Но как только приземлимся, — добавляет капитан, — не откажусь от самого холодного «Дос Экиса», какой найдется у тебя в холодильнике!

— Знаешь, что мне больше всего нравится в полетах? — говорит Бронсон. — Здесь, наверху, всегда солнечно. И кажется невозможным, чтобы в такой ясный солнечный день случилось что-нибудь плохое!

Все трое в восхищении смотрят на облачный пейзаж... и вдруг белая пушистая равнина под крылом самолета взрывается, словно пронзенная сотней копий. Сто колонн белого дыма — слева, справа, спереди, сзади — прорывают облака и вздымаются в небеса. Похоже на фокус, как будто разом открылись некие скрытые в облаках источники пара. Миг спустя по самолету бьет снизу ударная волна: его подкидывает и отбрасывает в сторону. Десяток красных лампочек вспыхивают на приборной доске. Визжат тревожные сирены. Форстенбош видит все это в одно мгновение, а в следующий миг его сбивает с ног, и секунду или две он плывет в воздухе, словно парашют — человек из шелка, наполненный воздухом. А потом врезается головой в стену и падает так стремительно, так жестко, что на миг кажется — в днище самолета открылся люк, и его вышвырнуло прочь, в бескрайнюю синеву.


Дженис Мамфорд, бизнес-класс


— Мама! — кричит Дженис. — Мам, смотри! Что это?

Не так страшно то, что в небесах, как то, что в салоне. Кто-то пронзительно визжит: звук вонзается Дженис в голову яркой серебристой нитью. Взрослые кричат и воют, точно привидения.

«Боинг» наклоняется влево, тут же его резко швыряет вправо. Самолет петляет по лабиринту между исполинскими колоннами, будто в каком-то необъятном соборе. Слово КОЛОННА попалось Дженис на Региональном диктанте в Энглвуде. Оно совсем несложное.

Милли, ее мама, не отвечает. Она медленно, размеренно дышит в бумажный пакет. Милли никогда раньше не летала, да и вообще не выезжала из Калифорнии. Дженис тоже — но, в отличие от матери, с радостным нетерпением ждала и путешествия, и полета. Дженис всегда мечтала полетать на самолете! И еще поплавать на подводной лодке. Хотя, пожалуй, готова согласиться и на байдарку с прозрачным дном.

Хор отчаяния и ужаса постепенно стихает (это называется ДИМИНУЭНДО — слово, попавшееся ей в первом раунде финала штата, уж-ж-ж-жасно сложное, она тогда чуть-чуть не продула!). Дженис снова наклоняется к тому симпатичному соседу, что с самого начала полета пьет из стакана чай со льдом.

— Это были ракеты? — спрашивает она.

Отвечает ей женщина, его соседка, та, что снимается в кино. Она говорит с чудесным британским акцентом. Британский акцент Дженис слышала только в кино — и его обожает.

— МБР, — объясняет актриса. — Полетели на другой конец света.

Дженис замечает, что актриса и сосед, что все время пил чай со льдом, держат друг друга за руки. На лице у актрисы застыло почти каменное спокойствие. А вот человек рядом сидит с таким выражением, как будто его вот-вот вырвет. И сжимает ее руку так, что даже костяшки пальцев у него побелели.

— Вы родственники? — спрашивает Дженис.

Она не представляет, зачем бы еще людям держаться за руки.

— Нет, — качает головой симпатичный сосед.

— Тогда почему вы держитесь за руки?

— Потому что нам страшно, — признается актриса, хотя на вид совсем не похоже, что ей страшно. — Когда берешь кого-то за руку, становится легче.

— А-а! — тянет Дженис и быстро берет маму за свободную руку. Мама бросает на нее благодарный взгляд из-за пакета, что раздувается и сдувается, точно бумажное легкое. Дженис оборачивается к симпатичному соседу. — Хотите взять меня за руку?

— Да, спасибо, — кивает симпатичный сосед, и они берут друг друга за руки через проход.

— А что такое Эм-Бэ-Эр?

— Межконтинентальные баллистические ракеты, — отвечает он.

— Ой, я знаю это слово! «МЕЖКОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ» — я писала его на Региональном диктанте!

— Правда? А я вот не уверен, что смогу навскидку сообразить, как оно пишется.

— Ну это совсем просто! — И Дженис гордо произносит слово «межконтинентальный» по буквам.

— Поверю тебе на слово. Похоже, ты в этом эксперт.

— Я лечу на диктант в Бостон. Там будет международный полуфинал. Если пройду, то поеду на финал в Вашингтон, и меня покажут по телевизору! Никогда не думала, что окажусь в Бостоне или в Вашингтоне. Хотя что побываю в Фарго, я тоже не думала. Мы ведь все равно приземлимся в Фарго?

— Думаю, ничего другого нам не остается, — говорит симпатичный сосед.

— А сколько Эм-Бэ-Эр выпустили? — интересуется Дженис, вертя головой, чтобы сосчитать дымные столбы вокруг.

— Все, что были, — произносит актриса.

Дженис задумывается ненадолго, а потом задает вопрос:

— А что, если мы пропустим диктант?

На сей раз отвечает мама — и голос у нее сиплый, будто она простудилась или долго плакала:

— Милая моя, боюсь, так оно и будет.

— Ой! — восклицает Дженис. — Ну как же так?

Ей очень обидно. Почти как в прошлом году, когда они в классе организовали «Тайного Санту», и она единственная не получила подарка, потому что ее «тайный Санта», Мартин Кохасси, слег с мононуклеозом.

— Ты бы обязательно победила, — утешает мама и крепко зажмуривает глаза. — И не только в полуфинале.

— Но диктант только завтра вечером! — возражает Дженис. — Может, утром сядем на другой самолет?

— Не уверен, что завтра будут другие самолеты, — словно извиняясь, говорит симпатичный сосед.

— Это из-за того, что случилось в Северной Корее?

— Нет, — отвечает ее новый друг с той стороны прохода. — Вероятнее, из-за того, что скоро случится здесь.

Милли открывает глаза и говорит:

— Ш-ш-ш! Вы ее напугаете!

Но Дженис не страшно — она просто не понимает. Человек с той стороны прохода все держит ее за руку и покачивает взад-вперед, взад-вперед.

— Какое самое трудное слово попадалось тебе на диктантах? — спрашивает он.

— АНТ-РО-ПО-ЦЕН! — не раздумывая отвечает Дженис. — Из-за него я проиграла полуфинал в прошлом году! Думала, там в середине тоже А. «Антропоцен» значит «эпоха человека». Например: «Эра антропоцена сравнительно с другими геологическими периодами выглядит очень недолгой...»

Несколько мгновений сосед пристально смотрит на нее, а потом разражается хриплым смехом.

— Это уж точно!

Кинозвезда не отрывает взгляд от иллюминатора, от огромных белых колонн за ним.

— Никто и никогда не видел небо таким. Эти облачные башни... Как будто яркий солнечный день заперт за решетку из дыма. Дым растет, растет и подпирает небеса. Что за чудесный день сегодня! Скоро, мистер Холдер, вы увидите в моем исполнении еще одну смерть. Правда, не могу обещать, что эту роль сыграю так же блестяще, как предыдущие. — Она закрывает глаза. — Как я хотела бы увидеть дочь! Но вряд ли теперь... — Открывает глаза, смотрит на Дженис и умолкает.

— И я сейчас думаю о своей дочери, — говорит мистер Холдер. Потом поворачивается и смотрит мимо Дженис, на ее маму. — Понимаете ли вы, как вам повезло?

Дженис удивленно переводит взгляд на маму — та кивает. Значит, понимает.

— Мам, в чем тебе повезло? — спрашивает она.

Милли прижимает ее к себе и целует в висок.

— В том, что ты сейчас со мной, пуговка.

— А-а.

Все равно непонятно, в чем тут везение. Дженис и так всегда с мамой!

Тут она замечает, что симпатичный сосед отпустил ее руку, а подняв на него глаза, видит, что он обнял актрису, а она обняла его в ответ, и они целуются, неторопливо и нежно. С ума сойти — она же намного его старше! Но они целуются — совсем как влюбленные в конце фильма, перед тем, как по экрану идут титры, включается свет, и зрители расходятся по домам. И это так странно, так чудно, что Дженис просто не может не рассмеяться.


А Ра Ли, второй класс


На свадьбе брата в Чеджу А Ра Ли на секунду увидела своего отца, умершего семь лет назад.

Свадебная церемония и прием проходили в частном саду, просторном и прекрасном, рассеченном надвое глубокой, холодной искусственной рекой. Дети бросали в реку пригоршни рыбьего корма и смотрели, как кидаются на корм радужные карпы — сотни рыб, сверкающих и переливающихся цветами сокровищ: розово-золотым, платиновым, иззелена-медным. От детей взгляд А Ра скользнул к легкому каменному мостику через поток — и там, на мосту, она увидела отца. Он стоял у перил, в одном из своих дешевых костюмов, и улыбался ей. Она ясно его видела — каждую морщинку на крупном, добром, родном лице. Это зрелище поразило ее: от потрясения пресеклось дыхание, и пришлось на миг отвести взгляд. А когда она снова подняла глаза, отца уже не было. К тому времени, когда все сели за стол, А Ра пришла к мысли, что, должно быть, приняла за отца его младшего брата Юма: он похож на него и стрижется так же. В такой волнующий день легко на миг принять одного за другого... особенно если учесть, что на свадьбу она решила не надевать очки.

На земле студентка кафедры эволюционной лингвистики в МТИ верит только в то, что можно записать, измерить, изучить, доказать. Сейчас же, паря над землей, чувствует себя более открытой для невозможного. «Боинг-777» — все триста с чем-то тонн — мчится по небу, влекомый мощной невидимой силой. Ничто не несет его на спине. Что, если с живыми и мертвыми, с прошлым и настоящим дело обстоит так же? Наше «сейчас» — крыло самолета, а история проплывает под ним. Отец А Ра любил праздники: сорок лет он руководил фабрикой сувениров, так что праздники его кормили. И здесь, в небесах, А Ра готова поверить: он просто не позволил смерти встать между собой и счастливым событием.

— Черт, как же я боюсь! — говорит Арнольд Фидельман.

А Ра кивает. Она тоже.

— И злюсь. Ох, как же я зол!

Здесь А Ра перестает кивать. Она не злится, потому что сама так решила. Не хочет злиться. Особенно сейчас.

— Этот ублюдок, там, наверху, — продолжает Фидельман, — этот мистер Сделаем-Америку-Снова-Зашибись! Хотел бы я вернуть время назад, хоть на денек, чтобы его забросали грязью и тухлыми яйцами! Думаете, если бы у власти был Обама, могло бы случиться такое? Такое... безумие? Послушайте меня. Когда мы сядем... если сядем... вы сможете вместе со мной пойти в полицию? Я хочу подать заявление. Сообщить о том, что случилось. Вы — беспристрастный свидетель. Полиция к вам прислушается. Этого жирного мудака арестуют, и пусть встречает конец света в душной вонючей камере, в компании бомжей и алкашей!

А Ра закрывает глаза и пытается вернуться на свадьбу, в тот сад. Хочет снова стоять на берегу искусственной реки, и повернуть голову, и увидеть на мосту отца. Она больше не испугается. Взглянет отцу в глаза и улыбнется в ответ.

Однако остаться в прекрасном саду, созданном ее разумом, никак не выходит. Голос Фидельмана звучит все громче, в нем появляются дребезжащие истерические нотки. Тот толстяк, Бобби, слышит его последние слова и начинает с ним переругиваться со своего места.

— Когда будешь писать заявление, — говорит он, — не забудь упомянуть, как ты обозвал мою жену!

— Бобби! — просит жена толстяка, хрупкая женщина, что смотрит на него с обожанием. — Не надо!

А Ра медленно выдыхает и произносит:

— Никто не напишет никаких заявлений в полицию Фарго.

— Вот тут вы ошибаетесь! — возражает Фидельман.

Голос у него дрожит. И ноги дрожат.

— Нет, — настаивает А Ра. — Не ошибаюсь. Я знаю точно.

— Почему вы так уверены? — спрашивает жена Бобби. У нее быстрые птичьи жесты и яркие птичьи глаза.

— Потому что мы не сядем в Фарго. Через несколько минут после того, как выпустили ракеты, наш самолет прекратил кружить над аэропортом. Разве вы не заметили? Мы уже довольно давно перестали летать кругами. И сейчас летим на север.

— Откуда вы знаете? — сомневается маленькая женщина.

— Солнце слева от самолета. Значит, движемся на север.

Бобби и его жена выглядывают в окно. Жена издает согласное и уважительное: «М-м!»

— А что к северу от Фарго? — спрашивает она. — И зачем нам туда лететь?

Бобби медленно поднимает руку ко рту: жест, который может означать раздумье, но А Ра видит в нем иной смысл. Бобби понял, почему они не приземлились в Фарго, — и не хочет говорить об этом вслух.

Стоит закрыть глаза, и А Ра ясно видит ядерные боеголовки: они уже покинули атмосферу Земли, добрались до вершины своей смертоносной параболы и теперь, повинуясь силе тяготения, падают вниз. Быть может, не пройдет и десяти минут, как они обрушатся на другую сторону света. А Ра видела не меньше тридцати ракет: на двадцать больше, чем требуется, чтобы уничтожить страну размером меньше Новой Англии. А те тридцать, что взмыли в небо у них на глазах, — несомненно, лишь малая часть всего выпущенного арсенала. Такой удар требует пропорционального ответа; и можно не сомневаться, что траектории американских МБР пересеклись с путями сотен ракет, летящих в обратном направлении. Что-то пошло не так, чудовищно не так — и, наверное, это было неизбежно. К геополитическому фитилю поднесли огонь: рано или поздно должен прозвучать взрыв.

Впрочем, А Ра закрывает глаза не для того, чтобы воображать летящие ракеты. Она хочет вернуться в Чеджу. К разноцветным карпам в реке. К чудным вечерним ароматам цветов и свежесрезанной травы. К отцу, что стоит на мосту, опершись локтями на перила, и лукаво улыбается ей.

— Этот мужик... — ноет Фидельман. — Этот мужик. И его чертова жена. Болтают про «азиатов». Сравнивают людей с муравьями. Выливают людям пиво на голову. Этот мужик и его чертова жена привели к власти таких же тупых безответственных уродов, как они сами, — и вот результат! Видите, к чему это привело? Видите?!

Голос дрожит. Кажется, он вот-вот заплачет.

А Ра снова открывает глаза.

— Этот мужик и его чертова жена на одном самолете с нами. Мы все сейчас в одном самолете. — Она переводит взгляд на Бобби и его жену; те тоже слушают. — Неважно, как мы сюда попали. Важно, что все мы теперь здесь. В небесах. В беде. Бежим от того, что гонится за нами по пятам. — Она улыбается; и ей кажется, что ее улыбка похожа на отцовскую. — В следующий раз, когда вам захочется вылить на кого-нибудь пиво, лучше отдайте его мне. От глотка пива я сейчас не откажусь.

Мгновение Бобби смотрит на нее как завороженный, широко раскрытыми глазами, и вдруг смеется, громко и весело.

— Но почему мы летим на север? — спрашивает его жена. — Ты думаешь, они могут ударить по Фарго? Могут ударить по нам? Прямо по середине Соединенных Штатов?

Бобби молчит, и она переводит взгляд на А Ра.

Та не знает, что сказать, — не знает, станет ли правдивый ответ новым ударом или актом милосердия. Впрочем, ее молчание — уже ответ.

Женщина плотно сжимает губы. Смотрит на своего мужа и произносит:

— Если нам всем предстоит умереть, хочу, чтобы ты знал: Роберт Джереми Слейт, ты был мне хорошим мужем, и я буду счастлива умереть рядом с тобой.

Бобби поворачивается к жене, звучно ее целует и говорит:

— Шутишь, что ли? Да я до сих пор поверить не могу, что за меня, жирдяя, такая красавица согласилась пойти! Это же все равно что миллион в лотерею выиграть!

Фидельман пожирает их гневным взглядом.

— Черт бы вас побрал! Не смейте делать вид, что вы такие же люди! — И, скомкав мокрую от пива бумажную салфетку, бросает ее Бобби Слейту в лицо.

Салфетка попадает Бобби в висок. Толстяк поворачивается, смотрит на Фидельмана... и снова смеется, тепло, по-доброму.

А Ра откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза.

Вокруг нее ласковый весенний вечер, она идет вдоль реки к мосту, а с моста на нее смотрит отец.

Она ступает на каменный свод, и отец протягивает ей руку и ведет в благоуханный сад, где уже начинаются танцы.


Кейт Бронсон, кабина пилотов


К тому времени, когда Кейт Бронсон заканчивает полевую обработку ссадины на голове у Форстенбоша, стюард начинает ворочаться и стонать. Она снимает с него очки, кладет в нагрудный карман. Левое стекло треснуло при падении.

— Никогда в жизни, — говорит Форстенбош, — за двадцать лет работы я не падал в самолете! Я же в небесах как Фред Астер! Нет, как Грейс Келли — могу всю работу стюардов выполнять в одиночку, задом наперед и на каблуках!

— Не видела ни одного фильма с Фредом Астером, — признается Кейт. — Я из тех девчонок, что предпочитают Слая Сталлоне.

— Деревенщина! — фыркает Форстенбош.

— Еще какая! — соглашается Кейт и слегка сжимает его руку. — Нет-нет, не вставай пока. Отдыхай.

Она легко вскакивает на ноги и садится на свое место рядом с Уотерсом. Ракеты сбили с толку систему визуализации, несколько минут она мигала сотней красных огоньков, но сейчас пришла в норму. Поблизости нет никого и ничего, кроме других самолетов, да и тех немного — большинство все еще кружит над Фарго. Пока Кейт возилась с Форстенбошем, капитан Уотерс развернул самолет в новом направлении.

— Что происходит?

Ее пугает его лицо: восковое, почти бесцветное.

— Происходит все, — отвечает он. — Президент перемещен в безопасное укрытие. В новостях сообщают, что Россия нанесла по нам ядерный удар.

— Почему? — спрашивает Кейт. Как будто это важно.

Он беспомощно пожимает плечами, однако отвечает:

— Россия, или Китай, или оба вместе подняли в воздух истребители, чтобы перехватить наши бомбардировщики прежде, чем они доберутся до Кореи. В ответ наша подлодка в Тихом океане подбила русский авианосец. И так далее, и так далее.

— Так что... — говорит Кейт.

— В Фарго мы не летим.

— А куда? — Даже одно это слово дается ей с трудом. Внутри, за грудиной, тугая пустота.

— Попробуем приземлиться где-нибудь на севере, подальше от того, что... что сейчас будет твориться под нами. Должно же быть место, которое никому не угрожает! В Нунавуте, может? Там есть аэродром Икалуит. Дыра на краю света, всего одна взлетно-посадочная... но технически мы сможем там сесть. И горючего должно хватить.

— Вот я дура, — вздыхает Кейт. — Зимнюю куртку не взяла.

— Сразу видно, на дальних перевозках ты новичок, — комментирует Уотерс. — Никогда не знаешь, куда тебя пошлют следующим рейсом, так что брать с собой надо все, от плавок до рукавиц.

На дальних перевозках Кейт действительно новичок — летать на «Боингах» начала всего полгода назад, — но, пожалуй, эту насмешку не стоит принимать близко к сердцу. Вряд ли ей еще когда-нибудь выпадет случай вести коммерческий рейс. Как и Уотерсу. Скорее всего, летать теперь будет просто некуда.

Никогда больше Кейт не увидит свою мать, оставшуюся в Пенсилтаки. Что ж, невелика потеря. Мама сгорит в ядерном пожаре вместе с отчимом, который начал совать Кейт лапы в штаны, когда ей было четырнадцать. Кейт пожаловалась маме, а та ответила: сама виновата, одеваешься как шлюха.

А вот двенадцатилетнего сводного брата действительно жаль. Лайам хороший парень, добрый и мирный. И он аутист. На прошлое Рождество Кейт подарила ему дрона, и любимым развлечением Лайама стало запускать его в небеса и фотографировать землю с высоты. Кейт понимает его чувства. Для нее это тоже самое прекрасное в полетах — момент, когда набираешь высоту, и дома внизу съеживаются, делаются маленькими, как модели на симуляторе. Ползущие по дорогам грузовики становятся крохотными, как блестящие божьи коровки, и двигаются, кажется, вовсе без усилий. Высота превращает озера в серебристые ручные зеркальца. Поднимаешься на милю — и целый город внизу будто способен уместиться в ладони. Лайам говорит: он хочет быть маленьким, как люди на тех фото, что он снимает с дрона. Был бы он маленьким — Кейт положила бы его в карман и увезла с собой.

Они приближаются к границе Северной Дакоты, а Кейт вспоминает, как скользила в теплой воде у побережья Фай-Фай-Бич, среди сияющей зелени Тихого океана. Как это было прекрасно — парить, словно в невесомости, над подводным миром. Освободиться от силы притяжения, думает она, — все равно что освободиться от плоти и стать чистым духом.

Их вызывает Миннеаполис.

— Дельта-два-три-шесть, вы отклонились от курса. Вы покидаете наше воздушное пространство. Куда вы направляетесь?

— Миннеаполис, — отвечает Уотерс, — направление ноль-шесть-ноль, прошу перенаправления на Янки-Фокстрот-Браво[3], аэропорт Икалуит.

— Дельта-два-три-шесть, почему не можете сесть в Фарго?

Уотерс долго молчит, склонившись над передатчиком. Капля пота скатывается по лбу и падает на приборную доску. Кейт видит, что он смотрит на фотографию жены.

— Миннеаполис, Фарго станет первой целью ответного удара противника. На севере у нас больше шансов. У меня на борту двести сорок семь душ.

Некоторое время слышны только помехи. Миннеаполис размышляет.

Вдруг где-то сзади, в небесах, на мгновение вспыхивает ослепительный свет, точно взорвалась лампочка размером с солнце. Кейт отворачивается, зажмуривает глаза. За вспышкой приходит звук: низкий приглушенный грохот, он не столько слышится, сколько ощущается, сотрясает корпус самолета. Когда Кейт размыкает веки, перед глазами у нее плывут зеленые пятна. Снова как на Фай-Фае, где вокруг нее колыхали стеблями неоновые водоросли и извивались светящиеся медузы.

Кейт наклоняется к иллюминатору, вытягивает шею. Внизу, под облаками, примерно в сотне миль под ними, разгорается огонь. И сами облака меняют форму: растут, вспучиваются, лезут вверх.

Кейт опускается в кресло — и в этот миг их настигает новый грохот, сотрясающий самолет до основания, и новая вспышка света. На мгновение Кейт видит кабину как в негативе и чувствует, как что-то опалило ей правую сторону лица, будто рядом включили и сразу выключили солнечную лампу.

— Дельта-два-три-шесть, прием, — говорит Миннеаполис. Голос диспетчера звучит безразлично, почти беззаботно. — Свяжитесь с Центром Управления Полетами в Виннипеге: один-два-семь-точка-три.

— Я вижу вспышки, — сообщает, садясь, Форстенбош.

— Мы тоже, — отвечает Кейт.

— О господи! — произносит Уотерс. Голос у него дрожит и ломается. — Я должен был позвонить жене! Почему я ей не позвонил? Она беременна, на шестом месяце, она там совсем одна!

— Ты ничего не можешь сделать, — говорит Кейт. — И тогда не мог.

— Почему я не позвонил? Почему не сказал ей? — повторяет Уотерс, словно не слышит.

— Она знает, — отзывается Кейт. — Уже знает. — И сама не может понять, о чем они говорят — об апокалипсисе или о любви.

Новая вспышка. Новый низкий, звучный, зловещий удар.

— Свяжитесь с Виннипегом, — твердит Миннеаполис. — Свяжитесь с ВМС Канады. Дельта-два-три-шесть, вы свободны.

— Миннеаполис, прием, — отвечает Кейт, потому что Уотерс сидит, закрыв лицо руками, тихо всхлипывает и ответить не может. — Спасибо. Берегите себя, ребята. Это Дельта-два-три-шесть. Мы полетели.


-----

[1] М – число Маха, в авиации соотношение скорости самолета со скоростью звука.

[2] Рокуэлл Интернешнл Б-1 «Лансер» (англ. Rockwell International B-1 Lancer) – американский сверхзвуковой стратегический бомбардировщик с крылом изменяемой стреловидности, созданный в качестве носителя для ядерного оружия.

[3] Янки-Фокстрот-Браво – сокращенное обозначение аэропорта Икалуит по системе позывных армии США.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг