Джо Хилл

Запоздалые


Когда мои родители ушли, они ушли вместе.

Сначала папа написал пару писем. Одно — в отделение полиции Кингсворда. Видел он очень плохо — к тому времени уже три года официально считался незрячим, — и письмо вышло коротким и неразборчивым, почти нечитаемым. В нем сообщалось, что в голубом «Кадиллаке», припаркованном в гараже отцовского дома на Кин-стрит, полиция найдет два тела.

Все эти годы за папой ухаживала мама; но за три месяца до того ей поставили диагноз прогрессирующей деменции, и ее состояние быстро ухудшалось. Оба боялись стать долгосрочной обузой для меня, их единственного сына, и решили уйти сами, пока еще в силах. Папа искренне извинялся за «все тяготы и хлопоты», которые повлечет за собой их выбор.

Второе письмо он оставил для меня. Писал, что просит прощения за кошмарный почерк, но я же в курсе, как у него с глазами; а «мама не хочет писать тебе сама, боится слишком расчувствоваться». Мама сказала папе: хочу умереть прежде, чем забуду всех, ради кого стоило жить. И попросила помочь ей с самоубийством. А он в ответ признался, что уже пару лет «готов покончить со всем этим дерьмом», и до сих пор останавливало его только одно — мысль о том, как же она без него останется.

Еще папа писал, что я классный сын. Я — лучшее, что было в его жизни, писал он. И мама тоже так думает. Просил не сердиться на них (как будто я мог на них сердиться!) Он надеется, что я пойму. Наступила такая точка, когда жить дальше просто нет смысла.

«Я говорил это тысячу раз, но верю, что некоторые слова не теряют силы, сколько их не повторяй. Так вот: я люблю тебя, Джонни. И мама тебя любит. Не грусти слишком долго. Это правильно, когда дети переживают своих родителей. Быть может, это единственный счастливый конец, доступный человеку».

Оба конверта он запечатал, положил в почтовый ящик и повернул наверх красный жестяной флажок. Потом пошел в гараж, где на пассажирском сиденье «кадди» ждала его мама. Двигатель работал, пока не кончился бензин и не разрядился аккумулятор. Машина была старая, еще с кассетным магнитофоном, и они ушли под звуки «Портрета Джоан Баэз». Мне думается, что папа обнимал маму правой рукой, а она положила ему голову на грудь; но так ли было на самом деле, не знаю. Когда в гараж вошла полиция, я был в Чикаго, вел «уолмартовскую» фуру с красным виноградом. В последний раз увидел родителей в морге, с лиловыми от удушья лицами. Такими мне и пришлось их запомнить.

Компания грузоперевозок, на которую я тогда работал, выкинула меня на мороз. Когда копы позвонили мне на мобильник, я просто развернулся и поехал в аэропорт, так и не доставив груз. Пара «Уолмартов» на Среднем Западе лишилась своего красного винограда, начальство взбесилось: вот так я оказался на улице.

Мои старики умерли так, как захотели и как сами выбрали. И жизнь прожили так же. Хотя с виду, наверное, этого не скажешь. Что у них было? Одноэтажный дом в захолустном городке в Нью-Хэмпшире, двадцатилетний «кадди» и куча долгов. На пенсию они вышли одновременно, а до того мама преподавала йогу, а папа был дальнобойщиком. Они не разбогатели, не прославились и даже дом свой полностью выкупили, только прожив в нем двадцать пять лет.

Но мама читала папе вслух, когда он готовил, а папа читал маме, когда она гладила. Каждые выходные они собирали паззл из тысячи элементов, каждый вечер вместе разгадывали кроссворд в «Нью-Йорк Таймс». Курили траву, много и с удовольствием, — и в машине перед тем, как уйти из жизни, сделали по паре затяжек. Как-то раз на День благодарения, когда мне было девятнадцать, мама нафаршировала травой индейку: ох, как меня потом тошнило! Сам я так и не понял, в чем кайф от травки; они посмеялись и смирились.

Папа судил, наверное, больше тысячи игр Малой лиги. Мама волонтерила для Берни Сандерса, Ральфа Нейдера и Джорджа Макговерна. Никто так усердно и с таким оптимизмом не сражался в заведомо безнадежных битвах! Однажды я сказал, что у нее аллергия на победителей, а папа воскликнул: «И слава богу, иначе у меня не было бы ни единого шанса!» А еще они гуляли, держась за руки.

И оба обожали библиотеку. Когда я был маленьким, мы отправлялись туда каждое воскресенье после обеда. А первым рождественским подарком, который я помню, стал ярко-голубой конвертик, и в нем читательский билет.

Вспоминая наши визиты в библиотеку, я почему-то всегда думаю о первом снеге. И вижу, как папа сидит за исцарапанным деревянным столом в зале периодики, под витражным окном, где изображен средневековый монах, склонившийся над манускриптом, и в свете лампы с зеленым абажуром читает «Атлантик». Мама ведет меня в детский зал с огромными диванами простых и ярких цветов — красными, синими, зелеными — и оставляет там на воле. Если она мне понадобится, я всегда знаю, где ее найти: сидит под огромной пластмассовой совой в очках и читает Дороти Сейерс.

Для них это было важное место. Мои родители и познакомились в библиотеке — в каком-то смысле. Мама жила в соседнем городке Фивер-Крик, в кирпичном домике при церкви, со своим отцом — мрачным и нервным англиканским священником. Папа проводил в Крике лето, работал на свалке у своего дяди. Каждую неделю в Фивер-Крик приезжал из Кингсворда Библиобус: в нем-то они и встретились. В те дни в библиотеках можно было брать не только книги, но и грампластинки. Стояло Лето Любви — и мои тогда-еще-не-родители поспорили о том, кому достанется единственный экземпляр «Портрета Джоан Баэз». Наконец заключили соглашение: пластинку возьмет мама, но папа сможет приходить в дом священника, когда захочет, чтобы ее послушать. И все лето напролет — сначала на полу в спальне, потом и в кровати — они вместе слушали Джоан Баэз.


* * *


Я никогда не думал стать библиотекарем. И пришел сюда через пять недель после похорон только с одной целью: вернуть книгу, просроченную на много лет.

Папа и мама оставили по себе гору неоплаченных медицинских счетов и еще долг в сотню тысяч долларов за кредит, взятый для моего высшего образования. Напрасная трата денег. Я получил степень бакалавра английской литературы в Бостонском университете, но в чисто финансовом смысле это дало мне куда меньше, чем двухмесячный курс водителей грузового транспорта.

Я остался без работы с двенадцатью сотнями в банке и без всяких надежд на страховку: какая там страховка при самоубийстве! Адвокат отца, Нил Беллак, посоветовал избавиться от всего, что я точно не хочу сохранить на память, и продать дом. Если повезет, это позволит мне оплатить неподъемные родительские долги и оставаться на плаву, пока не подвернется работа еще в какой-нибудь транспортной компании.

Так что я распахнул настежь двери отцовского дома, закупил пару сотен больших и прочных мусорных мешков, взял напрокат вакуумный пылесос и принялся за работу. В последний год папа и мама запустили дом. Им было тяжело всем этим заниматься, а мне теперь тяжело на это смотреть: везде горы пыли, мышиные какашки на паркете, половина лампочек перегорела, на обоях в темном коридоре между гостиной и хозяйской спальней завелась плесень. Пахло кремом «Бен-гей» и заброшенностью. Я понял вдруг, что это я забросил родителей в последний год их жизни, — и теперь был рад поскорее от всего этого избавиться. С каждой выброшенной вещью — все меньше мыслей о злосчастных последних месяцах, о подступающей слепоте и деменции, с которыми им пришлось бороться в одиночку, о том, как они готовились к последнему путешествию на старом «кадди», как решились уехать от всех своих горестей, не выезжая из гаража. Груды одежды и заплесневелые одеяла я отнес в «Доброе дело». Диван выволок во двор и повесил картонку с надписью большими буквами: «БЕСПЛАТНО». Даже бесплатно никто не забирал, но я оставил его там: пусть гниет под дождем.

Сунув метлу глубоко под кровать и пошуровав там в надежде вымести пыль, я извлек пару папиных носков и мамину обувную коробку. Заглянул туда, думая, что найду туфли, — но вместо туфель с удивлением обнаружил квитанции неоплаченных штрафов за неправильную парковку и превышение скорости почти на две тысячи долларов. Самый ранний штраф за нарушение правил парковки был выписан в Бостоне в 1993 году! Еще там лежал неоплаченный счет от зубного, от 2004 года, видеокассета «Когда Гарри встретил Салли», взятая напрокат в «Блокбастер-видео», и книга в бумажной обложке под названием «Еще одно чудо». Книга была библиотечная; с первого взгляда я понял, что ее мама тоже взяла в прошлом веке — и так и не вернула. К заднему форзацу приклеен конвертик из плотной бежевой бумаги, в нем пожелтевшая карточка-формуляр, на карточке штамп с датой возврата. Реликвия из древней, сказочной эпохи до «фейсбука». Если за просрочку в библиотеке взимают по десять центов в день, возможно, мы задолжали библиотеке целый дом. Или, по крайней мере, стоимость самой книги.

Зубной врач, которому мама так и не заплатила, в 2011 году вышел на пенсию и переехал в Аризону. «Блокбастер-видео» давным-давно сменился магазином мобильных телефонов. О штрафах за парковку можно было не думать: что взять с мертвой? Оставалась книга. И я сунул «Еще одно чудо» в карман мешковатой армейской куртки и двинулся в путь.

Был конец сентября, но погода стояла совсем летняя. Вокруг старинных кованых фонарей на углах улиц вилась мошкара. На одной лужайке трое аккордеонистов в полосатых рубахах и штанах с подтяжками развлекали нескольких слушателей. На веранде кафе-мороженого все столики занимали детишки и их родители. Не будь автомобилей, легко было бы вообразить, что на дворе 1929 год. Я шел в библиотеку — и впервые за месяц с лишним не чувствовал, как изуродован горем. Не то чтобы оно прошло, но, пожалуй, немного отпустило.

По белым мраморным ступеням я поднялся в величественное здание городской библиотеки, под медным куполом восьмидесяти футов высотой. Шаги эхом отдавались от стен. Я не помнил, когда был здесь в последний раз, и жалел, что так долго сюда не заглядывал. Библиотека походила на собор: то же возвышенное, величественное спокойствие. Только пахло здесь не ладаном, а книгами.

Я подошел к внушительной стойке розового дерева, ища глазами ящик, в который можно опустить книгу. Но ящика не было. Вместо него на стойке стояла табличка, гласившая: «ВСЕ ВОЗВРАТЫ ПРОСИМ СКАНИРОВАТЬ». И рядом черный лазерный сканер с пистолетной рукоятью, вроде тех, что можно увидеть на выходе из супермаркетов. Я осторожно подошел ближе, думая провести сканером по обложке и пуститься наутек, но пожилая дама за стойкой помахала мне рукой, призывая подождать. Другой рукой она прижимала к уху телефон. Показала пальцем на сканер, а затем выразительно провела ладонью по горлу, словно перерезала себе глотку. Не работает! Что ж, сказал я себе, подожду, пока она освободится, попрошу обновить мой читательский билет, и, когда библиотекарша отвернется, как-нибудь незаметно суну просроченную книгу за стойку. Обсуждать штрафы за просрочку мне не хотелось, смерть мамы — тем более.

Подойдя к застекленной витрине, я принялся разглядывать новые поступления местных авторов. Среди них нашлась книжка в картинках с безумного вида коалой на обложке, под названием «Это есть нельзя!», и мемуары женщины, которую в детстве похитили инопланетяне, потом она выучила язык дельфинов, а теперь добивалась официального разрешения на брак с морской свиньей. Изданные за свой счет, разумеется. «Ну и дали бы ей выйти замуж за свинью, в чем проблема?» — подумал я. А в центре, конечно, романы Брэда Долана, любимого сына Кингсворда. Я с ним однажды встречался: он выступал у нас в школе перед восьмым классом. Меня в нем очаровало все: старомодные усы, кустистые брови, раскатистый бас, клетчатое пальто и кепка, и даже то, как он изучал нас немигающим взором, суровым и пристальным — так смотрит полководец на карту вражеской территории.

Вскоре после этого я прочел все тринадцать его романов. Читал с утра до вечера, даже в школе под партой; тут мне частенько приходилось зажимать себе рот, чтобы заглушить смех. Вы, конечно, знаете эти книги: все названия с восклицательными знаками. «Умри, смеясь!» — роман о вьетнамской войне: авиация США применяет во Вьетнаме новое химическое оружие, от которого люди начинают безудержно хохотать над всем вокруг и умирают в конвульсиях, а единственным противоядием оказывается секс. «Крибле-крабле-бумс!» — о мире, в котором волшебные палочки защищены второй поправкой, а герой ищет человека, который распилил надвое его жену. «Все под знамя!» — о том, как вице-президентом Рональда Рейгана становится шимпанзе Бонзо, потомок той самой обезьяны, с которой молодой Рейган снимался в фильме «Бонзо пора спать». Стало ли в этих уморительных историях меньше веселья от того, что Долан покончил с собой? Вряд ли. Хотя, пожалуй, какая-то горчинка в них появилась. Словно ешь сахарную вату, когда у тебя сломан зуб: чувствуешь сразу и сладость, и боль. И сахарное облако, и кровь.

— Нет, мистер Галлахер, привезти вам книгу мы не сможем, — говорила тем временем по телефону библиотекарша. — Могу придержать для вас Билла О’Рейли, но вам придется прийти за ним самому. И не забудьте захватить те книги, которые сейчас у вас на руках.

Я обернулся. Библиотекарша напоминала хоббита: маленькое квадратное личико, седые кудряшки. Она встретилась со мной взглядом и грустно покачала головой. Из трубки доносилось неразборчивое, но явно негодующее кваканье.

— Дорогой мой, мне очень жаль, поверьте, меня это тоже совсем не радует. Но наш библиобус попал в аварию и восстановлению не подлежит. И даже будь у нас библиобус, мистер Хеннесси больше у нас не работает. У него отобрали права. Да. Да, именно это я и сказала. И читательский билет тоже! А мистер Хеннесси — единственный водитель, у которого была необходимая квалифика...

С того конца провода донесся возмущенный вопль, а затем мистер Галлахер с грохотом швырнул трубку. Библиотекарша поморщилась.

— Еще один довольный клиент? — сказал я.

Она вздохнула.

— Это мистер Галлахер из апартаментов «Сиринити». Читает только Билла О’Рейли и Энн Коултер, только печатные издания в твердых обложках, и помоги нам бог, если мы не привезем ему то, чего он хочет! Начинает выяснять с пристрастием, на что же мы тратим городской бюджет, в который он платит налоги. Иногда очень хочется ему ответить: «Лично на ваши налоги, мистер Галлахер, мы выписываем „Еженедельник социалиста“!»

— Не знал, что вы еще и развозите книги по домам, — заметил я. — А пиццу заодно не делаете?

— Дорогой мой, мы ничего больше не развозим, — покачала головой библиотекарша. — С тех пор как новый библиобус превратился в груду металлолома, а...

— Дафна, сколько можно называть его «новым»? — донесся мужской голос из задней комнаты. — Он на ходу с 2010 года — вполне почтенный возраст. Пусть совершеннолетия еще и не достиг, но судить его за содеянное уже можно!

Дафна закатила глаза.

— Наш бедный более новый библиобус ни в чем не провинился, чего не скажешь об этом несчастном пьянчуге — его водителе! Люди вроде Сэма Хеннесси наводят меня на мысль, что смертная казнь не так уж плоха!

— Послушай, он просто разбил машину, — отозвался голос из задней комнаты. — Даже ни одного ребенка не задавил... слава богу. И в свою защиту могу заметить, что у него имелись оба качества, необходимых для этой работы: нужные нам водительские права — и готовность работать за скромную плату!

— А какие водительские права вам требуются? — услышал я вдруг собственный голос. — Класса Б?

Послышался скрип офисного кресла на колесиках, и в поле моего зрения появился человек из задней комнаты. Возраст неопределенный — такому может быть и пятьдесят пять, и семьдесят пять. Серебристая седина, в которой еще виднеются золотистые нити, яркие голубые глаза, пристальный взгляд. Пожалуй, есть что-то от фотомодели преклонного возраста, из тех пожилых, но бодрых джентльменов, что сплавляются на каноэ где-нибудь посреди рекламы «Виагры». Одет в твидовый костюм, заметно потертый на локтях и коленях, галстук свободно болтается на шее.

— Точно, — ответил он.

— У меня есть права класса Б. И если тот библиобус, что помоложе, восстановлению не подлежит, — значит, где-то у вас есть и другой библиобус, постарше?

— Постарше? — повторила библиотекарша. — Да это настоящее ископаемое!

— Ну-ну, Дафна! — примирительно отозвался человек в твидовом костюме. — Хотя что верно, то верно, в последние годы мы его вывозим только на парад Четвертого июля.

— Ископаемое! — повторила Дафна, уже обращаясь ко мне.

Человек в твиде почесал горло, откинулся в кресле, чтобы лучше меня разглядеть.

— Вы занимаетесь грузоперевозками?

— Занимался, — ответил я. — Пришлось уволиться, чтобы уладить кое-какие семейные дела. Скажите, о какой машине речь?

— Хотите взглянуть? — предложил человек в твиде.


* * *


Несколько секунд я разглядывал этот библиобус молча, а потом спросил:

— Слушайте, а на чем он ездит? На неэтилированном бензине? Или на кальянном пару?

Ральф Таннер вынул изо рта свою ливерпульскую трубку и ответил так:

— Как-то раз этот библиобус остановил на дороге патрульный и начал выяснять, кто его разрисовывал. Сказал, что арестует художника за нарушение общественных приличий. А нынешний наш начальник полиции очень строго подходит ко всему, что связано с наркотиками, поэтому требует, чтобы мы держали библиобус здесь, в четырех стенах и взаперти.

Помимо просторной стоянки под открытым небом, которую библиотека делила с мэрией и отделом городского благоустройства, в ее распоряжении находился старый каретный сарай. Лошадей здесь уже почти сто лет не бывало, но все еще пахло лошадьми. Большое, неуклюжее дощатое здание походило на амбар: через щели в крыше и в стенах сочился дневной свет, на стрехах под крышей ворковали голуби. Отдел благоустройства держал здесь большую поливальную машину и маленький, с машинку для гольфа размером, снегоочиститель для тротуаров и парковок. А позади них стоял старый библиобус.

Это был переоборудованный грузовой автофургон, «Интернэшнл харвестер» 1963 года, трехосный, с двенадцатью колесами — и весь покрытый вырвиглазной психоделической росписью. Над пассажирским сиденьем расположился Марк Твен с открытым ртом, из которого, бурля и пенясь, вытекала Миссисипи всех цветов радуги. Гек и Джим, и с ними Гусеница из «Алисы» с трубкой во рту, плыли на плоту вдоль правого бока фургона. Гусеница выдыхала мощную струю дыма: дым заворачивал за угол и на заднем бампере превращался в океан. Здесь из волн появлялся Моби Дик, а на нем висел Ахав и целился гарпуном ему в глаз, тут же в ярко-лазурных глубинах мелькал «Наутилус». На левом боку фургона океанская пена взмывала ввысь и собиралась в облака; дождь лился на Шерлока Холмса, который ползал по земле с лупой, не замечая, что над ним, высоко в грозовых тучах, парит Мэри Поппинс со своим зонтиком.

— Кто же его водил в те годы? Чич и Чонг? — спросил я. Бросил косой взгляд на Ральфа Таннера и добавил: — Или вы сами?

Он рассмеялся в ответ.

— Боюсь, шестидесятые я проворонил. Эра Водолея наступила для других, а я в это время смотрел «Остров Гиллигана». И эпоху диско пропустил. Даже ни разу не надел брюки клеш. Вместо этого носил галстуки, жил в Торонто и работал над диссертацией о Блейке, надеясь сказать новое слово в литературоведении; а потом научный руководитель вернул мне этот «кирпич», приложив к нему флакон жидкости для розжига. Слишком поздно я понял, что молодость стоило провести иначе. Заглянете внутрь?

Он кивнул на дверцу в задней части фургона. Я распахнул дверь, и складная лесенка из двух изъеденных ржавчиной ступенек с грохотом выпала мне навстречу, приглашая зайти.

Стальные полки были пусты, с флуоресцентных ламп на потолке свисали клочья паутины. С некоторым удивлением я увидел позади кабины водителя замечательный стол красного дерева, сверху обитый кожей и прикрепленный к полу. Середина «библиотечного зала» застелена ковровой дорожкой цвета шоколада. Я провел ладонью по пустой полке — рука немедленно покрылась серой пыльной перчаткой.

— За сорок лет все изрядно запылилось, — заметил Таннер у меня за спиной. — Но машина на ходу и, думаю, сколько-то еще протянет. Был бы лишь водитель...

Я уже понимал, что хочу получить эту работу. Понял еще прежде, чем узнал, что работа для меня здесь есть.

Имелось практическое соображение: я сидел на мели, а низкооплачиваемая работа — все же лучше, чем никакой. И потом, какие часы они ни предложат — определенно выйдет меньше, и значительно меньше, чем за рулем грузовой фуры, где порой приходится проводить по десять-двенадцать дней, не заезжая домой.

Но, честно говоря, все эти практичные мысли пришли мне в голову уже задним числом. Просто... видите ли, каждый день, с утра до ночи, с ночи до утра, я проводил в доме, где умерли отец и мать, — а теперь вдруг почувствовал, что... даже не знаю... как будто они прислали за мной этот фургон. Это они дают мне возможность сбежать из самого тоскливого и безрадостного летнего лагеря на свете. «Садись за руль, сынок, это твой шанс!» — словно услышал я, и по рукам побежали мурашки. Я не мог отделаться от мысли, что мама специально не стала возвращать в библиотеку «Еще одно чудо», чтобы книгу вернул я — и сам вернулся туда, где началась их с папой история.

— А что, вы сказали, случилось с прошлым водителем? — спросил я.

— Пока ничего не говорил, — ответил Ральф и, дернув губами, перекинул незажженную трубку в другой угол рта. — Этот Сэм Хеннесси, местный парень, бросил работать на полную ставку, чтобы сосредоточиться на двух своих любимых занятиях: чтении и варке домашнего пива. Но права класса Б у него остались, и он сам предложил водить наш новый библиобус — просто чтобы совсем без дела не сидеть. Увы, Сэм любил не только варить пиво, но и потреблять — и в обеденный перерыв тоже. Ну и вот, месяц назад едет он на нашем библиобусе — другом, том, что поновее, — и вдруг чувствует: что-то его в сон клонит. Надо бы выпить чашечку кофе, решает он. И сворачивает в ближайший «Макдоналдс». В прямом смысле. Проломил стену и въехал в зал. Слава богу, у него на пути никто не сидел! Но как подумаешь, сколько там всегда детишек... — Ральф вздрогнул, а затем спросил, хочу ли я заглянуть в кабину водителя.

По дороге к переднему бамперу он показал мне панель в правом борте фургона. За ней находился дизельный генератор, подающий ток для отопления и освещения «библиотечного зала».

— В том библиобусе, что поновее, у нас даже стояла пара компьютеров для посетителей. А в этом, думаю, можно держать для той же цели пару планшетов. Регистрировать книги очень легко, для этого есть приложение в телефоне... — И он начал рассказывать о разных тонкостях библиотечного дела, как будто уже принял меня на работу.

Я залез на подножку и заглянул в кабину. Посреди нее торчал из пола переключатель скоростей, похожий на трость джентльмена — массивный, гладкий, с полированной круглой рукоятью орехового дерева. Пол был усыпан сухими листьями. Радио, судя по виду, работало только на средних волнах.

— Ну, что скажете? — спросил он.

Я открыл дверь, огляделся кругом и сел на водительское сиденье боком, свесив ноги наружу.

— Хотите знать, что я думаю о машине? Или об этой работе?

Ральф неторопливо утрамбовал большим пальцем табак в трубке, поджег его спичкой из коробка, втянул в себя воздух — и наконец, выпустив из угла рта серый клуб дыма, ответил:

— Слышали присказку о парне, который съездил в Англию и потом рассказывал, какая там кошмарная еда? Все в ней, говорит, хуже некуда — и качество, и количество! Так вот, о вашей зарплате и о часах, которые мы вам предлагаем, можно сказать то же самое. Это не то что не полная ставка — даже не полставки. Во вторник и четверг шесть часов, в среду восемь. Деньги? На школьном автобусе вы куда больше заработаете!

— Зато водителю школьного автобуса приходится вставать в шесть утра. Нет уж, спасибо! И потом — как я и сказал, мне здесь нужно уладить кое-какие семейные дела.

— Понимаю, — медленно ответил Ральф. И мне вдруг подумалось: он что, знает? Кингсворд — не такой уж маленький город, четвертый по величине в штате... но все же, как ни крути, довольно маленький. — А с биографией у вас все в порядке?

— Вроде ничего из ряду вон. Пять лет водил фуры в «Винчестер Тракинг», и ни один «Макдоналдс» на моем пути не пострадал. А профессиональная подготовка мне не требуется? Не нужно иметь диплом по библиотечному делу — или как это сейчас называется?

— У Сэма Хеннесси не было никаких дипломов. Лорен Хейес — тот, что водил вот этот библиобус почти тридцать лет, — до того, как пришел к нам, работал в технической библиотеке ВВС США, но и у него никаких званий и регалий не было. — Подняв брови, Ральф окинул библиобус ласковым взглядом. — Вот удивится старина Лорен, когда увидит, что его машина снова на ходу!

— А он еще жив?

— Конечно! Живет в апартаментах «Сиринити», там же, где и наш друг мистер Галлахер, готовый читать что угодно, лишь бы автор работал в «Фокс-ньюс». — Помолчав немного, Ральф добавил: — Лорен любил эту машину. И в две тысячи девятом, уходя, отдал мне от нее ключи. — Он перевел на меня задумчивый взгляд. — Мы готовы были отправить ее на пенсию, и он решил, что уйдет вместе с ней. У него, видите ли, произошел неприятный случай за рулем. Ничего особенного, но Лорен чертовски перепугался. Ехал по городу и вдруг перестал понимать, где находится. Да и до того случались разные странности: Лорен говорил, например, что кто-то попросил у него такую-то книгу, а потом оказывалось, что этот человек умер лет десять назад.

— Как жаль! — ответил я, сразу подумав о прогрессирующей деменции — и о маме. — А вы уверены, что он узнает машину, если теперь ее увидит?

Ральф поднял на меня недоуменный взгляд.

— Э-э... да, конечно! Боюсь, я создал у вас неверное впечатление. Может, Лорен и стал забывчивым, но не больше, чем любой другой в его возрасте. А так-то ум у него ясный. По-прежнему обыгрывает меня в «пьяницу». Мы с ним играем в карты в последний четверг каждого месяца, и он всегда выигрывает. Нет, уверяю вас, Лорен не глупее нас с вами!

— Но... вы сказали, он ехал по городу и вдруг перестал понимать, где он?

— Именно так, — ответил Ральф. — И это его сильно потрясло. Он даже не понимал, какой сейчас год: шестьдесят пятый, семьдесят пятый или какой-то еще. Все вокруг менялось, в каждом квартале — свое десятилетие. Он испугался, что так и не найдет дорогу домой, в двадцать первый век. — И, взглянув на часы, переменил тему: — Ладно, мне пора возвращаться к работе. Перерыв на кофе и так затянулся. Пришлите мне свои данные по электронной почте, хорошо? Мой мейл найдете на сайте библиотеки. Надеюсь, очень скоро мы с вами продолжим разговор.

Я вышел за ним следом, подождал, пока он запрет каретный сарай, и пожелал доброго вечера. Потом стоял и смотрел, как он идет прочь, и сизый дымок из его трубки сливается с серым туманом, стелющимся вдоль дороги. Пока мы были внутри, сгустился туман.

Он уже скрылся в библиотеке, когда я вдруг сообразил, что «Еще одно чудо» так и осталось у меня в кармане.


* * *


Кажется, я видел их несколько раз прежде, чем понял, что они такое. Призраки — называл я их про себя поначалу. Теперь знаю, что был не прав.

«Запоздалые» — такое имя дал им Лорен Хейес. Но этого названия я не знал, пока в один сырой и пасмурный день сразу после Рождества не услышал из его собственных уст.

Однажды — всего через пару недель после того, как сел за руль старого библиобуса, — я увидел на тротуаре девочку с мамой. Девочка в шапке с ушами, как у Микки-Мауса, прыгала через лужицы, оставленные недавним дождем. Мать, в цветном платке на голове, несла большой бумажный пакет с надписью «Вулворт». Помню, я еще подумал: странно, во времена моего детства «Вулворт» в центре Кингсворда действительно был, но он ведь закрылся в 1990-м! Остановившись на светофоре, я взглянул в зеркало заднего вида — но девочки с мамой уже не было. Кто они? «Запоздалые»? Не знаю.

В другой раз в Пансионе святого Михаила — одном из домов престарелых, куда я заезжал по вторникам, — в фургон поднялись две сморщенные старушки, похожие, как сестры. Ко мне не обращались, а сразу начали рыться в книгах, что-то обсуждая между собой. Прислушавшись, я понял, что они говорят о Теде Кеннеди и инциденте в Чаппакуиддике. «В этой семье все мужчины распутники!» — сказала одна, а другая ей возразила: «При чем тут это? Он просто свернул не в ту сторону!» И только когда они ушли, я вдруг сообразил: они ведь говорили в настоящем времени. Как будто все произошло на днях, и Тед Кеннеди еще жив.

В начале ноября я впервые понял, с чем столкнулся. Впервые по-настоящему встретился с Запоздалым — человеком, поднявшимся ко мне в фургон из другого времени.

По четвергам мой путь пролегал через Уэст-Фивер, жалкий недогородишко на самом краю округа. В границы Уэст-Фивера входит немного пастбищ, куда больше болот, несколько заправок и единственный торговый центр, известный в округе как «Мужской». Связано это название с ассортиментом. В «Мужском» имеется лавка фейерверков, оружейный магазин, винный магазин, тату-салон и магазин для взрослых с пип-шоу в задней комнате. Отправившись в «Мужской» в пятницу вечером с сорока долларами в кармане, вы сможете напиться в хлам, получить минет от стриптизерши, вытатуировать на плече ее имя, пальнуть ракетой в небеса, а заодно купить ствол, чтобы наутро было из чего пустить себе пулю в лоб.

Два акра незаасфальтированной стоянки «Мужской» делит с приземистым двухэтажным зданием — комплексом малогабаритных квартир. Приличное число матерей-одиночек с маленькими детьми и пожилых опустившихся пьяниц называют это место... нет, не домом. Вряд ли хоть кто-то из них скажет: «Здесь мой дом». Когда живешь в малогабаритке, «дом» — это либо то, что ты потерял, либо то, что надеешься приобрести когда-нибудь, в неопределенном будущем. А здесь — просто что-то вроде дешевой запущенной гостиницы, куда пускают постояльцев на долгий срок, так что можно перекантоваться, пока не подвернется что-нибудь получше. Хотя для многих «перекантоваться» растягивается на годы.

Этого Запоздалого я увидел, когда заезжал на стоянку. Он был в красной стеганой куртке и клетчатой кепке с большими ушами вдоль розовых от мороза щек. Поднял руку в перчатке и мне помахал, я помахал в ответ и больше о нем не думал. День стоял холодный и сырой, стоянка тонула в сером тумане. Десять часов утра, а ощущение такое, словно уже сумерки.

Я нажал красную кнопку на приборной доске — и держал до тех пор, пока генератор у меня за спиной не пробудился к жизни; затем вышел из кабины и пошел открывать заднюю дверь. Человек в кепке с ушами уже меня ждал. Он улыбнулся, но как-то неуверенно.

— А где тот, другой парень? Заболел, что ли? — спросил он; при каждом слове с губ срывались облачка пара.

— Мистер Хеннесси? У него произошла авария, и он сейчас не работает.

— А я-то думал, что стряслось! — проговорил он. — Все нет вас и нет — как будто полвека назад в последний раз заезжали!

Мне показалось странным, что он не заметил разницы между старым библиобусом, на котором приехал я, и новым, на котором Хеннесси врезался в «Макдоналдс». Однако я промолчал — просто открыл заднюю дверь и впустил его в фургон.

Здесь гудели обогреватели и жужжали флуоресцентные лампы. Мужик в кепке с ушами протиснулся мимо меня; я придержал ему дверь, глядя в сторону многоквартирного дома. Обычно приезд библиобуса вызывал среди местных общее оживление: шумные детишки и их замученные матери толпой высыпали на улицу. Но сейчас тут не было ни души. Над дорожками, ведущими к дому, клубился густой серый туман; все напоминало пейзаж из фильма об апокалипсисе. Я поднялся по ступенькам и закрыл за собой дверь.

— Надеюсь, мне от вас не слишком достанется. — С этими словами «ушастый» извлек из кармана книгу в выгоревшей на солнце твердой обложке, когда-то землянично-розового цвета. Роберт Хайнлайн, «Тоннель в небо». — Задержался я с возвратом, это уж точно! Но не я виноват. Если бы мог добраться до библиотеки своим ходом, уж будьте уверены, не стал бы вас дожидаться!

— Если бы все в округе могли добраться до библиотеки своим ходом, я остался бы без работы. Так что не беспокойтесь, — ответил я. — И штраф за просрочку вам платить не придется. Поскольку библиобус некоторое время не работал, всем его клиентам мы прощаем просрочки.

— Вот так-так, дела-делишки! — воскликнул он — ни дать ни взять какой-нибудь веснушчатый парнишка-фермер из «Шоу Энди Гриффита». — Хотя за просрочку такой книжки и пару пенни заплатить не жалко! Она того стоит!

— Согласен, — кивнул я. — Тоже люблю раннего Хайнлайна.

Он повернулся к полкам, с широкой довольной улыбкой обвел их взглядом.

— Да, чтиво что надо! Все как и должно быть в отличной истории. Никаких долгих предисловий — сразу к делу. На первой же странице герой попадает в хорошенькую переделку — и ты уже оторваться не можешь, ждешь, как же он выпутается. Я, знаете ли, всю неделю стою за прилавком в хозяйственном. И когда сажусь вечером с книжкой, хочу попасть в какую-то другую жизнь. Такую, какой у меня никогда не будет. Поэтому и люблю читать что о троллях, что о копах, что о разных знаменитостях. И еще мне нравится, когда герои в книжке умно рассуждают — представляю себя на их месте и примеряю их мысли.

— Только не слишком умно — иначе разрушится иллюзия.

— Тоже верно. Что нужно для хорошей книги? Парень, у которого жизнь поинтереснее, чем у нас с вами, — раз. Какая-нибудь передряга — два. А еще люблю, когда дело происходит в каких-нибудь таких краях или временах, где нам никогда не побывать: в Москве, на Марсе или там в двадцать первом веке. На службу в НАСА я точно не попаду, на билет в Европу денег не хватит. Честно сказать, с деньгами сейчас туго — слава богу, хотя бы библиотека работает бесплатно!

— Вам никогда не побывать в двадцать первом веке? — переспросил я. В первый миг мне подумалось, что он оговорился.

— Ну сейчас мне шестьдесят шесть, так что посчитайте сами, — спокойно и просто ответил он. — Конечно, теоретически все может случиться — но мне ведь будет уже сто два года! А если бы в сорок четвертом, под японским шквальным огнем, мне кто сказал, что еще двадцать-тридцать лет проживу, — я бы перед ним на колени бухнулся и ноги ему целовал от счастья! Так что не стоит жадничать. Куда мне тянуть еще тридцать лет? Хватит и того, что уже прожито.

Что я ощутил при этом ответе? Легкий мороз по коже головы, но никакого страха — только озадаченность и любопытство. Ни на секунду не подумал, что он меня разыгрывает, хотя пришла другая мысль: возможно, он психически болен. Одинокие старики из малогабаритных квартирок нередко путают реальность с фантазиями. Даже в странном восклицании: «Вот так-так, дела-делишки!» — чувствовалось что-то ребяческое, как будто в теле взрослого мужчины обитал подросток.

— Сейчас две тысячи девятнадцатый год, — произнес я медленно и отчетливо, прежде всего желая посмотреть на его реакцию. — Будущее уже наступило.

— Это в какой книжке? — отозвался он, скользя взглядом по полкам. — Про путешествия во времени тоже люблю! Но больше всего мне нравятся боевики про ракеты и бластеры.

Немного подумав, я попробовал зайти с другой стороны:

— У нас есть пара романов Брэда Долана о путешествиях во времени. Правда, они не похожи на Хайнлайна. Долан пишет более... как бы сказать... литературно.

— Брэд Долан? — переспросил «ушастый». — Как же, знаю этого парнишку! Газеты мне привозил. Точнее, матушка его привозила, а он обыкновенно спал на пассажирском сиденье. Давненько это было! — Мужчина потер шею, и улыбка его стала тревожной. — Он ведь сейчас там, верно? За океаном. Как же время летит! Кажется, только вчера тащил тюк с газетами — а теперь, гляди-ка, М-16 через плечо и продирается где-то там сквозь джунгли. Опять все как с Кореей, та же история. И что мы там забыли, вот чего я понять не могу? Что мы все куда-то лезем? И тогда в Корею, и теперь во Вьетнам. Своих проблем, что ли, мало? У нас вон церкви стоят пустые, парни ходят с волосами до жопы, а девчата в таких коротеньких юбочках, что хочется им пальто одолжить прикрыться... Сказать по правде, и книгомобиль этот ваш выглядит так себе. Ну зачем вы его так размалевали? Что сказать-то хотели? Непонятно, что развозите — книжки или коноплю!

Я рассмеялся, однако почти сразу оборвал смех, заметив, что мой собеседник недоуменно поднял брови и смотрит на меня с вежливой, но напряженной улыбкой. Как бы говоря: «Не понимаю, что тут смешного, — но ладно, не будем спорить, просто оставим эту тему».

Он изучал полки с книгами, а я изучал его. Голову под волосами еще странно покалывало, в остальном я чувствовал себя прекрасно. Если этот старикан все-таки меня разыгрывает, думал я, то играет он великолепно, полностью отдавшись своей роли. Однако на притворство это не похоже. Сама мысль, что этот человек действительно явился из середины шестидесятых, чтобы вернуть библиотечную книгу и, возможно, взять почитать что-то еще, не оказала на меня того действия, какого естественно было ждать. Это не пугало. Не тревожило. Скорее я чувствовал... больше всего тут подойдет слово «изумление» в старинном его смысле: восторженное благоговение перед неисчислимыми чудесами мира. Изумление — и что-то вроде благодарности.

Вдруг у меня мелькнула новая мысль — и, даже не дав себе труда ее додумать, я начал действовать.

— «Тоннель в небо» вам понравился, верно? Тогда могу предложить вам кое-что интересное. Читали «Голодные игры»? — С этими словами я снял с полки книг для подростков экземпляр «Голодных игр» и протянул ему.

Мужчина взглянул на обложку — гладкую черную обложку с вытисненной на ней золотой птицей — как-то неуверенно улыбнулся и поднес два пальца к левому виску.

— Нет, кажется, эту пропустил. А это тоже Хайнлайн, или... ох, извините. С глазами у меня, что ли, что-то неладно — никак не могу разглядеть, что на обложке нарисовано...

Я посмотрел на книгу. Все та же простая обложка. Перевел взгляд на читателя. «Ушастый» взирал на книгу сосредоточенно, даже с легкой тревогой. Нервно облизнул губы. Протянув руку, осторожно взял книгу у меня... и лицо его разгладилось, на нем снова появилась улыбка.

— Просто голова закружилась, — объяснил он. — И неудивительно: все утро лопатой махал — расчищал от снега проезд к дому сестры. А сегодня снова обещают снегопад, и завтра тоже... — Тряхнув головой, он снова взглянул на книгу и довольно улыбнулся: — Что ж, судя по картинке, почитать стоит! — И прочел вслух девиз на обложке: — «В далеком будущем Игры смертельно опасны... опаснее только любовь!»

Я тоже взглянул на книгу — и на миг в глазах у меня потемнело, все «поплыло», как будто я слишком быстро встал с постели.

Странный читатель держал в руках «Голодные игры», но я не сразу их узнал. Обложка по-прежнему бумажная, по-прежнему черная, но теперь на ней девушка в пламенеющем фантастическом мини-платье натягивает тетиву какого-то механического лука с лазерным прицелом. На лице у девушки ужас, но глаза горят праведным гневом. За спиной у нее — психоделические джунгли. Типичная обложка бульварного фантастического романа начала шестидесятых, точная во всех деталях, вплоть до цены в верхнем левом углу: «35 центов». О книжных иллюстраторах того времени мне кое-что известно, и я сразу подумал, что автор обложки — скорее всего, Виктор Кейлин. Или, может быть, Митчелл Хукс. Поищите их работы в Гугле, и сразу поймете, о чем я. Обложка была потрепанная, словно книга уже давно переходила из рук в руки.

Что-то остро и болезненно вонзилось мне в череп, за глазами, — словно чьи-то пальцы с двух сторон давили на виски. «Ушастый» смотрел на меня с беспокойством.

— Эй, приятель, с вами все нормально? — забеспокоился он.

Я не ответил. Вместо этого попросил:

— Можно взглянуть? — и забрал у него книгу.

Я держал ее в руках и по-прежнему видел цену: 35 центов. Но когда перевернул книгу, чтобы взглянуть на заднюю сторону обложки — это снова была простая, черная, блестящая обложка из моего времени. Перевернул обратно — вновь блестящий черный фон и вытисненная золотая птица. Я поднял голову и посмотрел на «ушастого». Он отвернулся и теперь, задрав голову, разглядывал верхнюю полку.

— Что-то я не все там вижу, — заметил он. — Названий не могу прочесть, все слова расплываются. Кое-что вижу ясно: вон «Дерево из Бруклина», вон книжки про Нарнию. Но те, что посредине... — Между «Деревом» и «Нарнией» стояли семь томов «Гарри Поттера». — Никак не разгляжу. Что такое? Мистер, может, у меня удар?

— Да нет, вряд ли, — ответил я.

Он вздохнул, улыбнулся мне и снова приложил ладонь к левому виску.

— Ладно, возьму книгу и пойду. Похоже, мне нужно прилечь.

— Подождите, я вас зарегистрирую, — попросил я.

Я сел за стол красного дерева, а он протянул свой читательский билет: Фред Мюллер, Гилеад-роуд, 46. Билет номер 1919. Штрих-кода, который можно просканировать телефоном, на нем, разумеется, не оказалось. Впрочем, если бы он и был... достав смартфон, я увидел черный экран и мерцающий на нем белый кружок, словно телефон завис и тщетно пытался перезагрузиться.

Мюллер, кажется, вовсе не заметил телефона. Скользнул по нему взглядом, как по пустому месту. Перед ним было воплощение будущего; двадцать первый век собственной персоной явился ему в облике айфона, изобретения куда более прекрасного и научно-фантастичного, чем все выдумки Хайнлайна или первого «Звездного пути»... а для него это было что-то не сложнее и не поразительнее карандаша. Впрочем, это меня не удивило. Ведь книг о Гарри Поттере он тоже не видел — не мог увидеть. И, кажется, я понимал почему. Там, откуда он пришел, этих книг нет. Они еще не случились. А вот «Голодные игры» увидел — но не раньше, чем я передал книгу ему в руки, из настоящего в прошлое; и, оказавшись в его времени, книга из будущего приняла знакомую и понятную ему форму.

Впрочем, не уверен, что сразу все это осознал. В тот момент я скорее напоминал слепца, который ощупывает ногу слона и начинает смутно подозревать, что, возможно, это не ствол дерева, а огромное животное. По моим ощущениям, происходило нечто непостижимое; однако я чувствовал, что какая-то логика в происходящем есть — нужно только ее раскрыть.

— А печать поставить разве не надо? — спросил «ушастый», снова протягивая мне книгу.

И опять передо мной было дешевое издание шестидесятых с обложкой кисти Виктора Кейлина, хотя на сайте Кейлина, где собраны все его работы пятидесятых-шестидесятых, вы ее не найдете. Да и откуда ей там взяться? Ведь «Голодные игры» вышли в свет в 2008 году. К этому времени Фред Мюллер был мертв уже почти полвека. Умер он в январе шестьдесят пятого, мгновенно, от сердечного приступа, когда расчищал от снега подъезд к дому своей сестры. Скорее всего, вы об этом уже догадались. А я прочел в тот же вечер, выйдя в интернет с телефона — того самого, которого Фред не мог разглядеть. Я узнал, что он участвовал в битве при Суригао, одном из самых кровопролитных боев Тихоокеанской войны, и получил медаль «За доблестную службу». Еще узнал, что у него был сын, который на момент смерти отца, согласно некрологу, изучал математику в Англии, в Кембридже.

Фред положил на стол Хайнлайна, сунул под мышку невозможное издание «Голодных игр» и двинулся к выходу — к двери в боку фургона. Уже положив руку на дверную ручку, вдруг остановился, поколебавшись, взглянул на меня. Улыбнулся как-то неуверенно. Мне показалось, что он побледнел, и по левому виску стекает капля пота.

— Эй, — произнес он, — а можно вам задать странный вопрос?

— Конечно, — кивнул я.

— Вам никто не говорил, что вы похожи на привидение? — И, неловко рассмеявшись, коснулся лба, словно у него снова закружилась голова.

— Я, глядя на вас, хотел спросить о том же, — ответил я и засмеялся с ним вместе.


* * *


Едва он закрыл за собой дверь, как в эту дверь энергично застучали. Я вышел из-за стола, открыл — и увидел перед собой толпу матерей с сопливой малышней. День был солнечный, ясный, небо такое синее, что больно смотреть. Пока я говорил с Фредом Мюллером, владельцем читательского билета номер 1919, проживающим в доме 46 по Гилеад-роуд, Фивер-Крик, холодный серый туман рассеялся и исчез.

Я чуть шею не вывернул, оглядывая огромную стоянку и всю прилегающую территорию, — но не увидел ни следа Фреда Мюллера в красной стеганой куртке и кепке с ушами.

Не скажу, что это меня удивило.


* * *


Когда я вернул библиобус на библиотечную стоянку, было всего четыре часа, но уже стемнело и, кажется, собиралась метель. Я дошел пешком до кофейни по соседству, взял чашку кофе, вынул телефон и стал искать информацию сначала о Фреде Мюллере, потом о его сыне. На момент смерти отца сыну было двадцать с небольшим; сейчас ему за семьдесят, он вышел на пенсию и живет на Гавайях. В семидесятых годах он изобрел протокол, позволяющий компьютерам связываться друг с другом через телефонные сети. Стал одним из дюжины парней, что по праву называются отцами интернета. В кругах компьютерных гиков его считают гением. Он снимался в камео в фильме «Звездный путь: следующее поколение»; его имя упоминается в романе Уильяма Гибсона; он стал прототипом героя-ученого в одной из картин Джеймса Кэмерона. Зайдя к нему на сайт, я покрылся холодным потом. С фотографии смотрел на меня крепкий жилистый старик с клочковатой бородой, под пальмой, с доской для серфинга в руках. В пляжных шортах и... в футболке с надписью «Голодные игры». В «Фактах о себе» сообщал, что это его любимая книга. Он даже был научным консультантом фильма. Впрочем, он многие фантастические фильмы консультировал.

Я не мог отделаться от мысли, что, возможно, он прочитал эту книгу задолго до ее издания. Задолго до того, как появилась на свет Сьюзен Коллинз, которая ее написала. От этой мысли и вспотел. А от следующей меня натурально затрясло: что, если бы вместо «Голодных игр» я подсунул мистеру Мюллеру книгу про одиннадцатое сентября? Быть может, его сын смог бы предотвратить теракт?

В реальности всего произошедшего я не сомневался. Как тут усомниться? В кармане у меня лежала потрепанная книжка землянично-розового цвета с именем Хайнлайна на обложке. В кармашке на заднем форзаце у нее формуляр, и последнее имя читателя в нем — Фред Мюллер. И штамп с датой возврата: 13 января 1965 года. А умер он 17 января того же года, всего четыре дня спустя.

Успел ли он дочитать «Голодные игры» прежде, чем отказало сердце? Я надеялся, что да. Для меня, вечного книжного червя, нет ничего ужаснее, чем умереть над увлекательным романом, в пятидесяти страницах от конца.

— Не нарушу ход ваших мыслей, если присяду к вам за столик? — поинтересовался из-за моего левого плеча Ральф Таннер.

— Не беспокойтесь, — ответил я, оборачиваясь. — Ничего не нарушите — мои мысли топчутся на месте.

В одной руке он держал незажженную трубку, в другой чашку кофе. Если бы я хоть на миг об этом задумался, понял бы, что, скорее всего, здесь с ним столкнусь. Настало время вечерней трубки и последней порции кофеина, а других кофеен вблизи от нашей библиотеки не было.

— Ну как вам работа книгоноши? — поинтересовался Ральф, садясь на табурет напротив.

При виде его полуулыбки и пристальных голубых глаз меня вдруг пронзила мысль: он знает. Вспомнился наш первый разговор — и то же ощущение: он знает о моих родителях, только из вежливости не поднимает тему. К тому времени мне стало казаться, что Ральф Таннер обо всем знает чуть больше, чем говорит.

— Неплохо, — ответил я. — Сегодня один читатель вернул просроченный экземпляр «Тоннеля в небо» Роберта Хайнлайна.

— А, это для юношества! По мне, намного лучше того, что Хайнлайн писал для взрослых.

— Книга была очень сильно просрочена. Взял он ее в декабре тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Вернуть должен был в январе шестьдесят пятого, но внезапно умер и из-за этого сильно запоздал с возвратом.

— А, — сказал Ральф и отхлебнул кофе. Взгляд его скользнул в сторону. — Один из них.

— Значит, для вас это не новость? — уточнил я, вертя чашку в руках.

— С Лореном Хейесом время от времени такое случалось. Я вам об этом рассказывал. Хотя, должен сознаться, не стал уточнять, что он действительно встречал мертвых. Поначалу такое случалось раз, может быть, два раза в год. А потом — все чаще и чаще.

— Он поэтому ушел?

Ральф кивнул, по-прежнему не глядя на меня.

— Он считал... считал, что, когда был моложе и лучше умел концентрироваться, ему легче давалось удерживать библиобус здесь, в настоящем, где его место. А потом постарел, сделался рассеянным — и библиобус начал все чаще и чаще проваливаться в прошлое. Все больше наших клиентов оказывались... такими, как тот, кого вы сегодня встретили. Лорен называет их Запоздалыми.

Он снова отхлебнул кофе и продолжал — спокойно, неторопливо, так, словно мы обсуждали течь в бензобаке или запах грязных носков от обогревателя.

— Знаете, ведь, если вдуматься, ничего удивительного в этом нет. Зачем люди ходят в библиотеку? Чтобы поговорить с мертвыми. У нас на полках собраны лучшие умы давно ушедших поколений. Стоят и ждут, чтобы их заметили, чтобы к ним обратились. Ждут возможности нам ответить. В библиотеке живые беседуют с мертвыми постоянно, изо дня в день.

— Остроумная метафора. Однако сегодня утром я встретил совсем не метафору! На нем была мокрая стеганая куртка. Я чувствовал ее запах — запах овчины. И он не был мертв! То есть... погодите... разумеется, он мертв, это я знаю точно, умер больше пятидесяти лет назад. Но там, в библиобусе, он был...

— «Во сне явился мне Джо Хилл, живой, как ты и я», — вполголоса пропел Ральф, и я умолк на полуслове. Эту песню пела Джоан Баэз. И папа с мамой, услышав ее, всегда начинали подпевать.

— Он взял у меня другую книгу и, кажется — я не знаю точно, но так думаю — унес ее с собой. «Голодные игры». Господи, я дал ему книгу, написанную через полвека после его смерти!

К моему удивлению, Ральф широко и радостно улыбнулся:

— Отлично! Молодец!

— «Отлично»? А что, если я на хер... простите, к чертовой матери поломал пространственно-временной континуум? Ну, знаете, теперь Джона Леннона не убьют, или что-нибудь такое?

— Не убьют — и слава богу.

— Ну... да, но... черт, вы же понимаете, о чем я! Эффект бабочки. — Ральф все улыбался, и это начало меня злить. — А что бы произошло, если бы я дал ему книгу о Колумбайне?

— Разве он просил что-нибудь о массовых убийствах в школах?

— Нет.

— Значит, и думать об этом нечего. — Должно быть, Ральф заметил на моем лице досаду — и улыбнулся иначе, добрее, и даже дружески подтолкнул меня в плечо. — Лорен Хейес, с которым вам непременно надо познакомиться, считал, что они находят путь к нашему библиобусу лишь в конце жизни — и берут только такие книги, которые не смогут им навредить. И не нарушат естественного хода событий. Тот человек, с кем вы сегодня разговаривали, — он не все книги одинаково хорошо видел, верно? Некоторые не мог разглядеть?

Я молча кивнул. По спине бежали мурашки. Я не испугался, встретив человека из шестьдесят пятого года; но вести об этом спокойную, рассудительную беседу за кофе с работодателем оказалось по-настоящему жутко.

— Так вот: он мог взять только те книги, которые никому и ничему в его времени не угрожают. Скажу даже больше: только те, что ему подойдут. Как бы вам объяснить... Представьте себе: вы живете в пятидесятых, обожаете Агату Кристи — и вдруг, вообразите, прямо перед смертью вам выпадает возможность прочесть «Пропавшую девушку»! Да вы точно умрете... от счастья! И, судя по всему, что мы знаем, с человеком, которого вы сегодня встретили, это и произошло.

— Не говорите так, — попросил я, поморщившись. — Это ужасно.

— Да почему же? Право, смерть с хорошей книгой в руках — вовсе не самая страшная смерть. Особенно если речь о книге, которую вы просто не могли прочесть — книге, которая выйдет в свет через много лет после вашей кончины. Если вы не решите уволиться, то время от времени будете встречать и других... Запоздалых. И никогда не дадите им ничего такого, что может им навредить.

— А если то, что я им дам, изменит историю?

— Откуда нам знать? — снова загадочно улыбнулся Ральф. — Быть может, вы уже изменили историю! И за все, что мы здесь видим... — широким самодовольным жестом он обвел кофейню — посетителей, уткнувшихся в смартфоны, официантку, набирающую заказ в приложении, — ...вы один в ответе! Не беспокойтесь об этом. Никакой другой истории, кроме той, которую мы знаем, у нас нет. И потом, люди приходят в библиотеку, чтобы стать умнее, или узнать что-то новое о мире, или развлечься. Что в этом может быть дурного? На мой взгляд, те Запоздалые, что посещают наш старый библиобус, просто балуют себя литературными десертами перед тем, как закроется ресторан.

— Что же, выходит, это награда от бога за праведную жизнь?

— Или от библиотеки, — ответил он, — за то, что эти обязательные люди даже после смерти стараются вернуть книги. Так что же, увольняетесь?

— Нет, — возразил я — и сам услышал в своем голосе ребяческое упрямство. — Я сейчас слушаю роман Майкла Кориты и могу сосредоточиться на аудиозаписи только за рулем.

Ральф рассмеялся.

— Надеюсь, вы его не покупали? У нас в библиотеке отличная подборка аудиокниг! — Он встал и взял со стола свою трубку. — Выйду-ка на улицу. Вряд ли здесь разрешено курить в зале. А вы не хотите как-нибудь сыграть в «пьяницу» со мной и с Лореном? Уверен, вам с ним найдется о чем поговорить.

И он направился к дверям.

— Мистер Таннер! — окликнул я.

Уже взявшись за дверную ручку, он обернулся.

— А вы никогда не думали сесть за руль библиобуса самому? И посмотреть, кто вам встретится?

Он улыбнулся в ответ.

— У меня нет прав класса Б. Большие машины меня пугают. Спокойной ночи, Джон.


* * *


Следующие, должно быть, дней десять я ездил, прилипнув к окну и разглядывая тротуары в поисках людей, которые выглядят словно вышли из черно-белого кино. И колотило меня так, точно в фургоне библиобуса лежала тонна взрывчатки.

В кабине водителя никак не удавалось отрегулировать температуру. Обогреватель жарил на полную мощность, наполняя воздух неповторимым ароматом грязных носков; скоро я начинал обливаться потом, и рубашка прилипала к спине. Но стоило обогреватель выключить — и за несколько минут температура падала до нуля, начинали неметь ноги в ботинках, а пот на спине грозил замерзнуть. Что снаружи, то и внутри: меня бросало то в жар, то в холод, от нетерпения к тревоге. То я страстно желал встретить кого-нибудь не из нашего времени, то этого страшился.

Но дни шли, ничего не происходило; и пару бесплодных недель спустя я понял, что жду напрасно. Никто больше не придет. Эта мысль тяжело меня поразила. Не просто разочаровала — из меня словно сердце выдернули, и на смену тревоге пришло какое-то тупое оцепенение. В то время я приписывал свою депрессию тому, что произошло, когда попытался убраться в гараже, однако теперь, задним числом, понимаю; началось раньше.

Я уже закончил разбор спальни и маминого кабинета. Все туфли и шарфы отправились в «Доброе дело». Я опустошил шкаф с бумагами, все ненужные измельчил и выбросил, нужные сложил в стопку, чтобы разобрать как-нибудь потом. Выволок из дома еще с десяток огромных, набитых под завязку мусорных мешков.

И наконец, ясным воскресным утром, решил заглянуть в гараж. Весь дом купался в солнечном свете, блестели островки снега под деревьями. В такой светлый день, казалось мне, можно решиться на все — даже войти туда, где умерли твои отец и мать.

В гараже, сочась сквозь грязные, затянутые паутиной окна, солнечный свет бледнел, словно прокисшее молоко. Старого «кадди» не было, его увезла полиция, но осталась жирная черная копоть на белом потолке. Я вдохнул — и бросился прочь, кашляя и задыхаясь от вони выхлопных газов и тухлого мяса. Теперь думаю, что, скорее всего, запах мне просто почудился — да что проку? Игра воображения или нет, а тошнило меня по-настоящему.

Прикрыв рот и нос тряпкой, я заставил себя вернуться и включил автоматическую дверь в гараж. Взревел мотор, дверь приподнялась всего на какие-нибудь четверть дюйма, громко лязгнула и остановилась. Застряла. Я попробовал подтолкнуть ее вверх; но, похоже, пазы проржавели, и дверь не трогалась с места. Я огляделся вокруг, рассчитывая найти что-нибудь, чем можно хорошенько по ней ударить — и вдруг увидел тапочку отца. Он носил такие синие мокасины на плоской подошве. Должно быть, тапочка слетела с ноги, когда его доставали из «Кадиллака» и переносили в «Скорую». Я поднял ее; из нее вынырнул паук и побежал по моей руке. С криком я стряхнул паука на пол и бросился в дом. Это и стало последней каплей.

После этого я бросил разбирать вещи. Разыскал в шкафу в гостиной старую приставку Sega, подключил ее к телевизору и стал играть в «Волейбол» по пять-шесть часов кряду. Играл в «Соника-2» и дошел до самого конца. Играл в темноте, пока не начинала раскалываться голова и сверлить в висках, а потом играл еще. Когда не мог больше играть — включал телевизор и смотрел все подряд: реалити-шоу, новости по кабельным каналам... я был непривередлив. Чувствовал себя так, как бывает, когда выздоравливаешь после серьезного отравления. Только все никак не выздоравливал.

Книги я всегда любил страстно, однако теперь мне не хватало душевных сил хоть что-нибудь дочитать до конца. Все казались слишком длинными. На каждой странице слишком много слов. За все это время я сумел прочесть целиком лишь один роман, «Еще одно чудо» Лори Колвин, — и только потому, что он коротенький, читается в один присест, и плетением словес Лори Колвин не злоупотребляет. Роман о молодой женщине, которая недавно вышла замуж, забеременела — и вдруг, сама толком не понимая, как и почему, влюбляется и заводит роман с человеком намного ее старше. Слыша о женщине, которая изменяет мужу, мы склонны автоматически ее осуждать. Но эта книга не о пороке: в ней все добры, все желают друг другу счастья. Мне подумалось вдруг, что этот роман — прощальный привет или завещание нашему поколению от того, предыдущего; от этой мысли я разревелся и долго не мог успокоиться. А потом подумал: хорошо, что мама до последних дней сохраняла светлый, романтичный взгляд на мир. Надо быть очень светлым и романтичным человеком, чтобы любить Лори Колвин.

Я собирался прочесть роман и незаметно подбросить в библиотеку, но в конце концов вернул в коробку для обуви, к неоплаченным штрафам за парковку. Теперь, когда я прочел эту книгу, мне казалось, что она стала моей.

Из дома я выходил только на работу. Ездил, как автомат, по привычным маршрутам, читателей почти не замечал. И ту женщину — следующую Запоздалую, решившую нанести мне визит, — не заметил, пока она не разрыдалась.

Она вошла последней, в хвосте шумной очереди из ребятишек и их мам. Случилось это в Квинсе, деревушке к югу от Кингсворда, на стоянке между начальной школой и бейсбольным полем. Зима покрыла поле полузамерзшей грязью; над ним вился запашок оттаявшего собачьего дерьма. День был под стать моему настроению: серый, пасмурный, с тяжелыми тучами, нависшими над землей, словно крышка гроба. В какой-то момент я увидел, что в фургоне осталась только одна женщина: маленькая, худенькая, в каком-то пестром мужском рединготе, который был ей велик, наверное, размера на три. Я сканировал возвращенные книги и на нее не смотрел, пока не услышал приглушенный всхлип. Женщина сжимала в руках большую, старую на вид книгу в твердой обложке, красноватую и с коричневым корешком, раскрыв ее на последней странице. Заметив, что я на нее смотрю, она подняла взгляд, слабо улыбнулась и смахнула слезы со щек.

— Не обращайте, пожалуйста, внимания, — попросила светским тоном. — Просто аллергия.

— На что у вас аллергия? — спросил я.

— Ну... — Она подняла глаза к потолку, стараясь сдержать слезы; но они все текли и текли по тонкому бледному лицу. — На несчастье, скорее всего. Еще на лаванду и пчелиные укусы. Но чаще всего такое случается, когда мне просто очень плохо.

Я выудил пачку бумажных салфеток, встал из-за стола и подошел к ней.

— Надеюсь, это не из-за того, что вы не смогли найти книгу, которую искали?

Она рассмеялась дрожащим, жалобно-благодарным смешком. Взяла у меня салфетку, шумно высморкалась.

— Конечно, нет! У вас здесь столько книг! Я вдруг подумала, что никогда не читала «Шерлока Холмса» и что загадочные преступления с английским акцентом отлично подойдут к вечернему чаю с вафлями. Смотрю на формуляр и вдруг вижу имя своего сына. Ну конечно же! Он уже брал у вас эту книгу! Кажется, даже помню, как ее читал, когда болел и не ходил в школу.

Она открыла «Приключения Шерлока Холмса» и показала мне бумажный кармашек, приклеенный к заднему форзацу, и в нем формуляр с именами читателей. По спине у меня поползли мурашки: в тот миг я понял, что передо мной одна из них — из Запоздалых. Ведь в современных библиотечных книгах никаких кармашков и формуляров нет — только штрих-коды, которые мы считываем сканером.

В формуляр были вписаны карандашом с полдюжины имен. И первое из них: Брэд Долан, 13.04.59. Женщина перевернула формуляр и подчеркнула ногтем то же имя чуть ниже: Брэд Долан, 28.11.60.

Я словно проглотил одним махом стакан ледяной воды: внутри все заледенело, и к горлу подступила тошнота. Один из последних великих романов Брэда Долана называется «Расследуй это!» Главный герой — детектив по имени Шелдон Хомс, способный при помощи дедуктивного метода из самых незначительных деталей делать поразительные выводы: например, увидев у женщины обгрызенные ногти, может определить, что месячные у нее начались в одиннадцать лет и что когда-то у нее жил кот по кличке Аспирин. Еще мне смутно помнилось, как, выступая перед нашим классом, Брэд Долан говорил: всегда любил истории о Шерлоке Холмсе за то, что они утешают нас прекрасной ложью. Уверяют, что мир разумен, что все на свете имеет свою причину и цель. Но во Вьетнаме он убедился, что это не так. Там американские солдаты сжигали напалмом детей, чтобы победить политическую идеологию, основанную на мысли, что люди должны друг с другом делиться. Почему? Зачем? Ни одному, даже самому гениальному детективу вовек не разгадать сию загадку.

Я уже знал, что женщина забрела в библиобус из прошлого — понял по холоду внутри, — но, чтобы окончательно удостовериться, попросил у нее книгу. Взял в руки и закрыл.

У нее в руках это было старинное издание, должно быть, тридцатых или сороковых годов, с выцветшим переплетом и почти неразличимым рисунком на нем. У меня в руках оказалась ярко-малиновая бумажная обложка, на которой спешили куда-то по лондонским улицам Бенедикт Камбербетч и Мартин Фримен. «Этюд в багровых тонах» с предисловием Стивена Моффата.

— Брэд Долан? — повторил я. — Кажется, знакомое имя.

— Может быть, он доставлял вам газеты, — рассмеявшись, ответила женщина.

— Скорее уж это были вы. А он спал на пассажирском сиденье.

Я вернул ей книгу — и смотрел, как у нее в руках книга вновь обретает твердый переплет, коричневый корешок и выцветший почти до неразличимости рисунок: золотую трубку, вытисненную на красноватой обложке.

— Спасибо за салфетку, — сказала женщина. Лицо у нее распухло от слез. — И извините меня.

— А чем он сейчас занимается? Ваш сын?

— Он там, за океаном, — ответила она. — Пошел добровольцем. Отец его погиб в Корее, ну и... и Брэд решил, что не может в такое время отсиживаться дома. Он очень храбрый, мой Брэд. — Тут лицо ее сморщилось, она прикрыла глаза рукой, и плечи мелко затряслись. — Простите, — повторяла она сквозь судорожные всхлипы, — простите! Не знаю, почему... Раньше со мной такого не бывало.

Я неловко положил руку ей на спину, между лопаток, и позволил уронить голову мне на плечо. Кто знает, может, в ее времени мужчины запросто обнимали плачущих незнакомок, — но я-то вырос в другое время и чувствовал себя странно.

— Чего не бывало? Раньше вы не плакали? Это в первый раз? Не беспокойтесь, это прекратится, как только устанут глаза.

Она засмеялась сквозь слезы.

— Да нет, плачу-то я почти каждый день! Просто впервые разревелась на людях. Не считая церкви — но там никому до этого дела нет. Что-то я в последнее время совсем расклеилась. Как будто все тело — один сплошной синяк. Все ноет, от любого усилия устаю и все время плачу. Знаете, он уже два месяца мне не пишет. Никогда еще не было таких долгих перерывов. Каждое утро я сажусь в гостиной и жду почтальона — жду и жду, часами, ничего не могу делать, кажется, даже и не дышу толком... наконец почтальон приходит, — а письма снова нет.

«Что-то я в последнее время совсем расклеилась», — сказала она; при этих словах я ощутил укол тревоги. Фред Мюллер явился прочесть последний в своей жизни фантастический роман за неделю до того, как упал замертво, расчищая снег во дворе у сестры. Ральф, кажется, считает, что так это и работает — Запоздалые находят дорогу к библиобусу, лишь когда смерть подступает к ним вплотную. Вспомнилось мне и кое-что еще из того, чем делился с нами в школе Брэд Долан. Он упомянул, что, пока бегал по вьетнамским джунглям и пытался остаться в живых, его мать дома, совсем одна, умирала от рака матки. И еще сказал: ни о чем так не жалеет, как о том, что разбогател лишь после ее смерти. Что все эти щедрые гонорары ничем ей не помогут и не порадуют. Она мечтала увидеть Париж или хотя бы Форт-Лодердейл, но ни разу не выезжала за пределы Новой Англии. Ни разу не была в отпуске. Не могла купить ни машину, ни хотя бы новое платье — всю жизнь одевалась в «Армии Спасения». Десять процентов своего заработка каждый год отдавала в церковь; а через много лет выяснилось, что местный священник растлевал маленьких мальчиков и пропил большую часть церковных средств.

— Скажите, Брэд вернется домой? — спросила она со слабой улыбкой, подняв на меня глаза.

Внутри у меня что-то затрепыхалось, словно рыба на крючке, и я поскорее отвернулся, не желая, чтобы она прочла по лицу мои чувства.

— Я... верю, что он вернется, миссис Долан. Уверен в этом. И вы верьте.

— Я стараюсь, — ответила она. — Но, знаете, все больше и больше чувствую себя маленькой девочкой, которая подслушала разговор взрослых и поняла, что никакого Санта-Клауса нет. Вы ведь смотрите новости с Кронкайтом? Видели, что там творится? Я хочу верить, что Брэд вернется — и останется собой. Таким же добрым. Таким же честным. Не сломленным. И каждый день молюсь, чтобы умереть раньше него. Счастье — когда дети переживают своих родителей, верно? Быть может, это единственный счастливый конец, доступный человеку.

Если бы она так не сказала, именно такими словами — я бы ничего не сделал. Но она повторила почти дословно строчку из прощального письма отца, умершего пять месяцев назад.

Ральф говорил: мы не можем дать им ничего такого, что им повредит. Но... Ральф ведь никогда не сидел за рулем старого библиобуса. И ни разу не встречал Запоздалых.

Я потянулся за первым романом Долана: «Умри, смеясь!» Это было издание, вышедшее одновременно с премьерой фильма, с Томом Хэнксом и Зэкери Квинто на обложке; но, когда я протянул книгу миссис Долан, она превратилась... нет, не в первое издание. Не совсем. Скорее в некую фантазию о том, каким это первое издание могло бы быть. Обложку, кажется, рисовал Фрэнк Келли Фриэс, известный тогдашний иллюстратор: он изобразил солдата, содрогающегося от хохота, верхом на М-16, словно на детской деревянной лошадке. Настоящая обложка первого издания (я увидел ее позже) была очень похожа на эту, и рисовал ее действительно Фриэс, только там на заднем плане изображен еще второй солдат: он, истерически хохоча, жонглировал гранатами.

Миссис Долан недоуменно смотрела на обложку, с ценой «25 центов» в левом верхнем углу и девизом по нижнему краю: «Война — дело невеселое... но иногда можно умереть от смеха!» Вот она прочла имя автора — и вскинула взгляд на меня.

— Что это? Шутка?

Я молчал — просто не знал, что ответить. Миссис Долан смотрела на меня с застывшей улыбкой, в которой не было ни капли радости.

— Возьмите эту книгу, — сказал я наконец. — Она очень хороша. Одна из лучших у Брэда.

Она снова взглянула на обложку — и, когда опять подняла глаза, улыбка ее была холоднее льда.

— Вероятно, вы видите что-то забавное в том, чтобы предлагать мне книгу, написанную тезкой моего сына, — но, простите, мистер, у меня такое чувство, словно вы надо мной насмехаетесь. Наверное, я сама напросилась, когда начала лить слезы над «Шерлоком Холмсом». И все же некрасиво с вашей стороны. — С этими словами она бросила книгу на пол и двинулась к выходу.

— Мэм, — тихо окликнул я ее. — Я не смеюсь над вами. Не уходите! Подождите минутку!

Миссис Долан уже взялась за ручку двери, но, услышав мои слова, остановилась. Она была очень бледна.

— Ваш сын вернется домой и станет писателем. Напишет целую гору романов. Это первый из них. Попробуйте взглянуть на него сейчас — и вы увидите, что книга расплывается перед глазами, и вы не можете прочитать название. Потому что в вашем времени этой книги еще нет. Не помню, когда она была напечатана. Кажется, в семидесятом. Подойдите же! Взгляните на нее!

Опустив голову, она посмотрела на книгу, лежащую на полу — книгу в яркой бумажной обложке, на первом плане суровый Том Хэнкс, за спиной у него хохочущий Зэкери Квинто с руками в крови.

— О-ох! — протянула она, приложила руку к левому виску, пошатнулась и зажмурила глаза. — Что со мной? Что-то вроде... как будто укачало... — Она вновь открыла глаза; губы ее были белыми, во взгляде застыл страх. — Что вы со мной делаете? Вы мне что-то дали? Какой-то наркотик? Я слышала, ЛСД действует прямо через кожу, достаточно его коснуться, и...

— Нет, мэм. — Я поднял книгу и сунул ей в руки. Взглянув на нее теперь, миссис Долан снова увидела обложку работы Фриэса и с облегчением перевела дух. — Когда вы ее не держите, она выскальзывает из вашего времени и возвращается в мое. Поэтому при взгляде на нее вас одолевают головокружение и тошнота. Но когда она у вас в руках — она в вашем времени, и вы можете спокойно ее прочесть. — В памяти мелькнуло давнее воспоминание — из тех дней, когда я читал этот роман сам, — и я добавил: — Кажется, эта книга посвящена вам. Точно не помню, посмотрите сами.

Миссис Долан раскрыла книгу. Да, вот оно, посвящение: Линн Долан, без которой эта книга была бы невозможна.

Вот только я совсем забыл, что идет дальше: (1926–1966).

Теперь тошнота и головокружение явились по мою душу.

— О господи! Простите... простите ради бога... я забыл... читал очень давно, еще в школе...

Но когда она вновь подняла голову, в лице ее больше не было ни страха, ни горя — лишь благоговение. Она выглядела как человек, ставший свидетелем чуда. Только в этот миг я понял, как она красива: тонкие черты, огромные темные глаза. Так прекрасна, что больно смотреть. Быть может, я бы в нее влюбился, не будь она давным-давно мертва.

— Так это правда! — прошептала она. — Это не шутка! Эту книгу напишет мой сын через несколько лет?

— Да, миссис Долан... простите... я не должен был...

— Вы сделали именно то, что должны были сделать. Спасибо! Теперь вижу, что вам можно верить. Я ведь знаю, я скоро умру, — продолжала она, и губы ее дрогнули в слабом подобии улыбки. — Вот уже несколько недель. И это всего страшнее. От Брэда нет вестей, и я боюсь умереть, так и не зная, жив ли он, вернется ли домой. Но как вы... — Она сжала губы и умолкла.

— Сегодня утром, — ответил я, — когда я выехал на библиобусе по нашему обычному маршруту, был декабрь две тысячи девятнадцатого года. Такое иногда случается. В библиобус заходят взять книгу люди из прошлого. Недавно я встретил человека по имени Фред Мюллер...

— Фред Мюллер! — воскликнула она. — Давно я не слышала это имя. Он, бедняга, жил в Уэст-Фивере.

— Да, он самый. Несколько недель назад он вошел в библиобус, и я предложил ему книгу, которой в ваше время еще не было. Надеюсь, она ему понравилась. По-моему, вещь как раз в его вкусе.

— Несколько недель? — повторила миссис Долан. — Он умер десять месяцев назад. Хотела написать об этом Брэду, но потом решила, что не стоит. Пусть получает из дома только хорошие новости. Там ведь каждый день может стать последним, и лучше ему не забивать себе голову всяким... — Она снова взглянула на книгу и умолкла. Повертела в руках, раскрыла на первой странице, поморщилась. — Не могу разглядеть дату издания. Вроде вот она, но стоит присмотреться — и цифры куда-то уплывают. — Она перелистнула несколько страниц. — А все остальное нормально читается! — И, подняв на меня сияющий взгляд, спросила: — Я ведь смогу ее прочесть? Вы дадите мне эту книгу?

— Все, что мне нужно, — читательский билет, — ответил я, и она рассмеялась, легко и радостно. — И вернуть то, что вы брали в прошлый раз. Вы ведь брали какую-то книгу и задержали ее, верно? Обычно это так работает.

— Ах да! — воскликнула миссис Долан и, открыв черный кармашек на боку своей бесформенной сумки, достала оттуда «Долину кукол». Щеки у нее раскраснелись, глаза блестели. — Такая ерунда, если честно! — добавила она, смущенно хихикнув.

— Еще бы! Но чертовски популярная! — ответил я, и мы рассмеялись вместе.

Я подвел миссис Долан обратно к столу. Шла она нетвердыми шагами, озираясь по сторонам.

— Теперь я вижу! — проговорила она. — Книги. С некоторыми все в порядке. Но многие как-то... дрожат, что ли. Как будто им холодно. Дрожат и расплываются, и никак не прочесть, что написано на корешках. — И снова рассмеялась, на сей раз невеселым, нервным смешком. — На самом деле, конечно, ничего этого нет! Я дома, на диване. Приняла таблетки от... ну я в последнее время плохо себя чувствую. Просто задремала и вижу сон.

— А вы к врачу обращались? По поводу этого... плохого самочувствия?

Шепотом, едва слышно она ответила:

— Нет.

— Может быть, еще не поздно? Подумайте, как будет счастлив Брэд Долан, если вернется домой — к матери!

Она плотно сжала губы; в тот миг я вдруг понял, что эта маленькая хрупкая женщина внутри куда крепче и бесстрашнее, чем кажется на вид.

— Я тоже была бы счастлива встретить его дома. Но это невозможно. Восемь лет я проработала в больнице Кингсворда, в раковом отделении. Знаю, как это бывает. У меня еще очень хороший вариант. А в ваше время изобретут лекарство от рака?

— Ну... можно сказать, что да.

— Повезло вам! Но, боюсь, пятьдесят лет мне не протянуть. А мой сын? Как он там, у вас, в следующем веке?

Я ощутил пустоту и какой-то сквозняк внутри, но ответил, надеюсь, как ни в чем не бывало:

— Он очень популярен. Его романы входят в учебные программы, по ним снимают кино.

— А внуки у меня есть?

— Честно говоря, не знаю. Люблю его книги, но биографию не гуглил.

— Не гуголь... что?

— А? Ну да. В смысле, не искал о нем информацию. Гугл — это в двадцать первом веке что-то вроде энциклопедии.

— И он там есть? В этом гугле?

— Еще как есть!

— Надо же! Мой сын в гугле! — в полном восторге воскликнула миссис Долан. А затем, подумав, спросила: — Но как такое возможно? То есть... если это действительно возможно. Если я не сплю у себя на диване, и мне все это не снится. А то в последние дни постоянно устаю и все время клюю носом.

— Все это происходит на самом деле. Но как и почему — мне неведомо.

— И вы — не ангел? Не посланник Господень?

— Да нет. Просто библиотекарь.

— Для меня это теперь одно и то же, — тихо ответила миссис Долан.

И, прежде чем я проштамповал ее читательский билет, нагнулась через стол и поцеловала меня в щеку.


* * *


Зимним вечером, холодным и пасмурным, я постучал в дверь номера 309 в апартаментах «Сиринити». Из-за двери донеслись неразборчивые голоса. Скрипнули по полу ножки отодвигаемого стула. Дверь распахнулась, и передо мной появился Ральф Таннер. Сегодня он был в джинсах серо-стального цвета, голубой рубашке с высоким воротничком и синем кардигане — видимо, так представлял себе одежду для отдыха.

— Пароль? — строго поинтересовался он.

Я поднял бутылку, которую держал в правой руке.

— Принес бурбон.

— Смотри-ка, с первого раза запомнил! — заметил он и пропустил меня внутрь.

Я оказался в довольно большой комнате, совмещающей в себе гостиную, спальню и кухню. Думаю, эти «апартаменты» не слишком отличались от малогабаритных квартир в Уэст-Фивере, только классом повыше. Телевизор с выключенным звуком настроен на канал «Майкрософт»: Рейчел Мэддоу в своем полосатом костюме (он, кстати, очень ей идет) что-то серьезно говорит в камеру. Перед телевизором за столом, словно выпиленным из какой-то коряги, сидят еще двое. Одного я сразу узнал. Терри Галлахер: сегодня он нахлобучил рыбацкую шляпу с огромными полями и украсил ее значком с надписью: «Запри бабу дома!» С Галлахером я встречался каждый четверг с утра, когда в апартаменты «Сиринити» приезжал библиобус. Терри с трудом забирался по ступенькам в фургон, долго перебирал книги за авторством «проклятых леваков», к коим относил и Майкла Мура, и Элизабет Уоррен, и Доктора Сьюза, о каждом пространно сообщал свое нелестное мнение, а затем брал новую книжку Лоры Ингрэм. Второго человека за столом я никогда не видел — должно быть, это и был Лорен Хейес. Он сидел в массивном кресле на колесиках с электроприводом, из носа торчала кислородная трубка. На меня он недоверчиво уставился выпуклыми, налитыми кровью глазами.

Лицо у него было крупное, все в морщинах, словно изжеванное; и глаза, и рот, и нос — все казалось как будто специально увеличенным. Фигура... «полный» — это еще мягко сказано; и все же голова выглядела слишком большой даже для таких телес. Странности его виду добавляла прическа: абсолютно черные волосы, масляно блестящие и зачесанные назад, как у Рейгана. Лорен был в белой футболке с Иэном Маккеленном под радужным флагом: Иэн и флаг растянулись по его необъятному животу, а поперек груди шел лозунг: «Гэндальф — гей, а если тебе это не нравится, возможно, ты орк».

— Во что играем? — спросил я, садясь за стол. Ральф уже взял у меня бутылку, откупорил и теперь разливал бурбон по четверке выщербленных кружек и пластиковых стаканчиков.

— В старую любимую игру, — проворчал Галлахер. — Включить «Майкрософт» и смотреть, долго ли Терри Галлахер выдержит эту муть, пока не свихнется. Все равно что лобстера варить: бросили в холодную воду и поставили на огонь! Хотят дождаться, когда я брошусь наутек.

— Откройте окно, кто-нибудь, — предложил Лорен. — Мы на третьем этаже. Вдруг повезет и он выскочит в окошко?

Ральф сел рядом со мной.

— Может, партию в «червы»? Нас как раз четверо. Ну же, мистер Галлахер, смотрите: специально для вас мы выключили звук. Эта злая тетка вас не тронет. Ваши предрассудки в полной безопасности!

— Главное, лицом к ней не поворачивайся, — добавил Лорен Хейес. — А то знаешь, как с ведьмами бывает? Взглянешь в глаза — и все, пиши пропало!

Галлахер устремил на меня умоляющий взгляд.

— Их двое против одного, они вечно в большинстве! Может, хоть вы меня поддержите? Как насчет канала «Фокс»? Нам здесь очень не хватает старины Такера!

— На прошлой неделе я встретил женщину, которая смотрела новости только от Уолтера Кронкайта, — заметил я. — Такие дела.

За столом вдруг стало очень тихо. Ральф молча сдавал карты. Галлахер переводил взгляд с меня на Лорена и обратно. Лорен сложил свои карты веером, поднес к лицу и сосредоточенно рассматривал.

— Знаете, мистер Хейес, — сказал я, — в нашем библиобусе теперь есть пандус для колясочников.

— Правда? — откликнулся Хейес. — Вот это что-то новенькое. При мне такого не было! А откуда он взялся?

— Сняли с того библиобуса, что поновее, — объяснил Ральф. — Который разбился.

— Так что, если будет настроение что-нибудь почитать... — начал я.

— Когда у меня есть настроение почитать, я заказываю книги по интернету, — отрезал Хейес. — В библиобус я больше не ходок. Еще не хватало получить от вас роман, который выйдет только лет через десять, и узнать наверняка, что этот сукин сын, — он кивнул на Галлахера, — меня переживет!

Пару ходов мы сделали в молчании.

— Вы когда-нибудь что-нибудь меняли? — спросил я. — Пробовали что-то изменить?

— Например? — отозвался Хейес.

— Ну, допустим... дать кому-нибудь биографию Джона Леннона, чтобы предотвратить его убийство?

— Если бы я дал кому-то книгу об убийстве Джона Леннона и это предотвратило бы его убийство, — сипло отозвался Хейес, — то не было бы никакой книги об убийстве Джона Леннона!

— Ну знаете, бывают... временные петли... или параллельные вселенные... может быть...

— В параллельной вселенной у меня нет пиковой дамы, а здесь есть, — злорадно сообщил Хейес и выложил свою пиковую даму. — Так что забирайте свои тринадцать очков. Не знаю уж, мистер Дэвис, кого вы хотите спасти, — но спасти их нельзя. Можете мне поверить. Я пробовал.

— Но тогда зачем? — спросил я. — Какой смысл встречать людей из прошлого, если это никому не приносит ничего хорошего?

— Почему же не приносит-то? Разве я сказал, что не приносит? Я только сказал, что спасти их нельзя.

— Кого спасти? — уточнил я, чувствуя, что перестаю понимать, о чем речь. Глоток бурбона, сделанный чуть раньше, жег желудок, словно кислота.

— Да все равно кого! — ответил он и взглянул мне прямо в лицо. Один глаз был затянут мутной пленкой катаракты. — Говорю же, я пробовал. Решил отправить письмо в прошлое и спасти Энди Соммерса. Лучше друга, чем он, не было у меня на всем белом свете. Стоял девяносто первый год, и Энди лежал в хосписе. Умирал от той чумы, что наших тогда косила, всеми проклятый и забытый. Родные от него отреклись: они из церкви не вылезали, так что сами понимаете, как отнеслись к сыну-пидору. Дружки все разбежались — боялись заразиться через кашель или как-нибудь еще. А я... я просто хотел, чтобы не случилось всего этого! — Голос его дрогнул, и он выронил карты.

— Ладно, хватит об этом! — сказал Галлахер. Взял Хейеса за руку, смерил меня сердитым взглядом. — Какого хрена вообще? Приперся тут какой-то и портит нам игру!

— Мистер Дэвис тоже потерял близких, — очень мягко ответил Ральф Таннер. — Он просто хочет поступать правильно. И он столкнулся с тем, что Лорен понимает лучше всех нас.

Так я впервые точно понял, что Ральф знает о моих родителях. Скорее всего, знал с самого начала. Я ведь уже говорил: Кингсворд — город не маленький, но и не такой большой, чтобы в нем легко было хранить секреты.

— Я написал письмо, — медленно заговорил Хейес. — Подготовился на совесть. Раздобыл марки разных лет: от начала шестидесятых до середины восьмидесятых, ну и все годы между ними. Никогда ведь не знаешь, откуда придут Запоздалые. И вот однажды входит женщина. Красотка такая: грудастая, рыжая. Но в костюме и в очках — и по лицу видно, что стерва. Этакая, знаете, строгая госпожа. Из правых, это уж точно! Галлахер, ты бы ее только видел — тебя бы удар хватил! Богом клянусь, ты бы ее захотел еще сильнее, чем импичмента Клинтона! Ну вот, разговорились мы, и вдруг она спрашивает: как-то там эти еврейские спортсмены в Мюнхене, неужели террористы их убьют? Тут-то я и сообразил: из этих она. Из Запоздалых. Искала юридический триллер. Я ей вручил тогдашний последний бестселлер Скотта Туроу. А потом попросил отправить письмо. Она посмотрела на конверт, засмеялась и стала тереть глаза. Ну я просто сунул конверт ей в книжку. Ладно. Возвращаюсь в свое время. А она в свое. В ее времени, в семьдесят втором, она работала помощницей адвоката, завела роман с коллегой, об этом узнал ее бывший муж, пришел к ним в офис и пристрелил обоих. А в моем времени Энди Соммерс по-прежнему лежал в хосписе, весил сорок килограммов и весь почернел. Саркома Капоши. Я не мог понять, что пошло не так. Попробовал с ним поговорить. Спросил, не получал ли он в десять лет письмо от незнакомца — и вдруг он стал белее своей простыни. Да, говорит, получал. Начал читать, прочел, что окажусь геем, порвал письмо и выкинул. А потом блевал еще несколько дней. Не только от того, что прочел, но и от самого письма. Написано оно было как-то чудно: буквы расплывались, слова прыгали. Позже, уже взрослым, он решил, что все это ему просто привиделось. Изобрел такую теорию: его подсознание, мол, пыталось как-то до него донести, что он гей, примирить его с этой мыслью, вот и преподнесло ему воображаемое письмо. Да, говорит, про болезнь там тоже что-то было. Только он решил, что это в нем говорит чувство вины. Чего-чего, а этого чувства у него в юности хватало! Вот так. И ничего я не смог изменить, — закончил Хейес.

В его налитых кровью глазах блестели слезы.

Я понял, что и Ральф, и Галлахер эту историю уже слышали. Понял по тому, как внимательно Ральф разглядывал свои карты и с какой нескрываемой ненавистью смотрел на меня Галлахер. Признаюсь, меня порадовала эта ненависть, порожденная болью за друга.

— Ну что? — сказал Галлахер. — Получил, что хотел? Теперь вали.

— Жаль, что вы не смогли ему помочь, — проговорил я.

— Нет, — ответил Ральф, — он все же ему помог.

— Вот уж не знаю чем! — проворчал Хейес.

— И все же помог, — повторил Ральф. — Ты сказал, что в юности Эндрю страдал от чувства вины. То самое чувство, от которого молодые люди порой сводят счеты с жизнью. Даже сейчас подростки-геи нередко кончают с собой, — а тогда такое случалось гораздо чаще. Но твое письмо стало для него доказательством, что кому-то в будущем он станет нужен и дорог. Ты не смог предотвратить заражение смертельной болезнью, — но дал ему причину и силы жить. — Он снова опустил взгляд на свои карты, но добавил: — Или вспомни историю с Гарри Поттером! По-моему, из нее вполне ясно, что ты, Лорен, действительно творил добро.

— Не знаю, какое уж там добро! — ворчливо повторил Хейес.

— А что за история с Гарри Поттером? — спросил я, хотя, кажется, уже догадывался.

Лорен Хейес посмотрел долгим задумчивым взглядом на Терри Галлахера, затем опустил голову и снова начал рассказ:

— Это случилось в две тысячи девятом. Последний год, когда я водил библиобус. В то время по понедельникам я заезжал в больницу. Порой — когда им бывало получше — к нам заходили детишки из ракового отделения. И вот входит однажды девчушка в такой, знаете, шляпе маскарадной, как у волшебников, — и прямо дрожит от ярости. «Как же так? — говорит. — Как же так? Эта мерзкая Роулинг оборвала свою мерзкую книгу на самом интересном месте! А я скоро умру — и так не узнаю, чем же все закончится!» И швыряет мне на стол книгу про Гарри Поттера, предпоследнюю. Тут-то я все и понял. В моем времени последний «Поттер» уже вышел, у нее — еще нет. Она хотела волшебства. И я подарил ей волшебство.

— Эта девочка прочла заключительную книгу в серии раньше, чем Роулинг ее написала, — подняв бровь, закончил Ральф. — Когда она скончалась, кто-то из родных позаботился о том, чтобы вернуть библиотечные книги. «Гарри Поттер и Дары Смерти»: я сразу ее заметил, ведь в нашем времени ее еще не было. И изъял из обращения. Но перед этим, конечно, прочитал сам. Может, я и чересчур осторожен иногда — но все же не настолько, чтобы не заглянуть заранее в конец и не узнать, чем кончит Снейп!

— А вы что скажете? — обратился я к Терри Галлахеру. — Вы ведь уже слышали все эти безумные истории, верно? И что же? Верите им?

Галлахер глянул на меня как-то странно. Уже не с ненавистью, даже не мрачно — скорее устало.

— А как вы думаете, кто вернул «Дары Смерти» в библиотеку? Дочка моя после смерти внучки совсем расклеилась. Пришлось мне. Сэм очень любила эти книжки. — Он помолчал, дернул себя за густой седой ус и добавил: — Эту, последнюю, читал ей я. Она так ослабела, что уже и книгу в руках держать не могла. И, знаете, мне тоже было невтерпеж узнать, чем там дело кончится.

— Я много лет об этом думаю, — снова заговорил Хейес. — Все пытаюсь понять. Вот что мы знаем: люди, которые приходят в библиобус из других эпох, приходят потому, что чего-то очень хотят. Желание — вот единственное, что дает силы дотянуться до будущего. И просто невозможно дать им то, что им не нужно. Внучке Терри нужно было узнать, окажется ли Снейп хорошим или плохим. А знать про все то дерьмо, что случится после ее смерти, про убийства, теракты, катастрофы и прочее — на хрен не надо. Она просто хотела знать, чем закончится ее любимая книга — прежде чем конец наступит для нее самой. Ради этого пришла ко мне. И это я смог для нее сделать.

— Так и работает библиотека, — философски заметил Ральф. — Люди сами выбирают, что им прочесть.

— Вот что мне любопытно, — заговорил Терри Галлахер, — ведь где-то, наверное, есть и кинотеатр с фильмами, которые еще не вышли! А? Или кабельный канал с сериалами, которых еще нет. Для тех, кому нужно знать. Может, и есть! Может, мир добрее к нам, чем мы думаем.

— Мистер Галлахер, — сказал я, — мы с вами встречаемся каждую неделю. Вы один из самых постоянных моих клиентов. Скажите честно: не испугаетесь, если в какой-нибудь прекрасный день, когда вы подниметесь в библиобус, я предложу вам еще не изданную книгу?

— На это и рассчитываю, — совершенно спокойно ответил он. — Если это произойдет — буду знать, что пора привести в порядок свои дела. И порадоваться напоследок хорошему чтиву.

— А какую книгу из будущего вы надеетесь прочитать, мистер Галлахер? — поинтересовался Ральф, заново сдавая карты.

На несколько секунд Галлахер задумался, уставившись в потолок.

— «Наука побеждать: мой третий президентский срок», автор — Дональд Дж. Трамп, — торжественно объявил он наконец.

— Случись такое, — отозвался Хейес, — буду точно знать, что этот долбаный мир ломаного гроша не стоит!


* * *


Во вторую неделю января Линн Долан снова нанесла мне визит.

Влетела в фургон и подошла к столу так стремительно, что я и встать не успел. И выглядела куда хуже, чем в прошлый раз. Исхудала еще сильнее, на лбу и на щеках блестела маслянистая пленка пота. Даже через стол, что разделял нас, я чувствовал исходящий от нее жар. И запах — тонкую, едва уловимую вонь гнилой крови.

— Я хочу взять остальные, — заявила она. — Мне нужны остальные. Пожалуйста. Все книги моего сына.

С тихим скрипом захлопнулась дверь у нее за спиной. В моем мире стоял мерзкий мокрый январь: шел непрерывный дождь, все раскисло и почернело, парковочные места превратились в скромных размеров плавательные бассейны. Но в эту долю секунды в проеме двери я увидел другой мир: там летели с небес крупные пушистые снежинки, и неторопливо ехал по дороге черный автомобиль конца пятидесятых. На миг возникла безумная мысль: если сейчас я оттолкну Линн Долан и выскочу из фургона — смогу ли сбежать в прошлое?

Но Линн преграждала мне путь — едва стоящая на ногах, изнемогающая от жара, со зрачками не больше булавочной головки и сухими, растрескавшимися губами. Я обошел стол и взял ее за руку.

— Присядьте, — сказал я. — Пожалуйста, садитесь.

И помог ей опуститься на мой стул.

— Вам можно вставать с постели? — спросил я.

Она вытерла мокрую щеку ладонью, затем обхватила себя руками:

— Со мной все хорошо.

— Черта с два!

— Ладно. Со мной все плохо. Я умираю. Вы же и так знаете, верно? Но мне нужны книги моего сына, и у вас они есть. Вы же из будущего. Я хочу прочесть все, что написал мой сын. — Она смотрела на меня сверкающими глазами, полными слез, но не плакала — и уголок ее рта подергивался в гримасе, очень напоминающей улыбку. — До чего же смешно он пишет! Брэд у меня такой — всегда умел смешить. — И после недолгого молчания: — Не надо было ему туда идти. И никому из наших мальчиков не надо. Это неправильная война. Книга вышла смешная, но и страшная... какая же страшная! — И снова улыбнулась: — Так вот, значит, в чем дело? Всего-навсего? Он подхватил триппер и не знает, как мне признаться, — поэтому и не пишет?

Мы с ней поменялись местами: она, как библиотекарша, сидела за моим столом, а я стоял перед ней, словно пришел за интересной историей.

— Может быть, — ответил я. — Он вообще не очень понимал, как рассказать о том, что видел. И чтобы как-то все объяснить, начал писать книгу. Может быть, уже начал. Там, в вашем времени.

— Да, — как-то странно, напряженно откликнулась она. — Начал. Почти наверняка.

Я повернулся к полке художественной литературы. Собрание сочинений Долана мы держали на видном месте: на него, как на местного, всегда был большой спрос. Провел пальцем по корешкам... и остановился.

Не поворачиваясь к ней, я спросил:

— Что вы хотите с ними сделать... потом?

По голове под волосами поползли мурашки — совсем как при встрече с первым Запоздалым, Фредом Мюллером. Мне было очень не по себе. Должно быть, от того напряженного тона, каким Линн подтвердила, что сын ее на другом конце света почти наверняка уже начал писать свой первый роман.

Она молчала.

Я повернулся — и увидел, что грудь ее бурно вздымается, а влажные глаза сияют торжеством.

— А что, вы думаете, я сделала с первой книгой? — ответила она. — Пусть у моего мальчика будет причина жить дальше.

Внутри у меня все заледенело.

— Подождите, — сказал я, — нельзя отправлять Брэду его же собственные книги, еще не написанные!

— А может быть, если не отправлю, он их и не напишет, — ответила она. — Об этом вы не подумали?

— Нет, нет! Если он просто скопирует книги, которые я отправлю ему в прошлое через вас, то... кто же тогда их написал?

— Мой сын. Один раз написал, и снова напишет. И снова я их прочту и передам ему.

В тот вечер с Терри Галлахером, Лореном Хейесом и Ральфом Таннером я уговорил три полных стакана бурбона, — но даже тогда голова не кружилась так, как сейчас, когда я, трезвый как стеклышко, стоял посреди библиотечного фургона и разговаривал с мертвой.

— Мне кажется, путешествия во времени так не работают, — проговорил я наконец.

— Еще как работают, — спокойно ответила она. — Книги моего сына существуют. Вот они. И будут существовать, прочту я их или нет. Так что, мистер, вам решать. Позволите ли вы мне сделать последнее в жизни доброе дело? Совершить еще одно чудо?

— Что? — переспросил я. — Что вы сейчас сказали?

В этот миг я покрылся потом, как она, — и, пожалуй, ощутил такую же слабость и лихорадку.

— Вы позволите мне уйти спокойно и счастливо? — терпеливо повторила она. — Или нет? Решать вам. Я могу провести последние дни так, как всегда хотела. Мой сын — пусть не во плоти, но в своих историях — будет рядом. Вы готовы стать тем человеком, который откажет мне в последнем желании?

Нет. Я не готов был стать таким человеком. Я повернулся к полке и молча грохнул на стол разом все собрание сочинений Брэда Долана.


* * *


Свой последний роман Брэд Долан тоже посвятил матери. Это посвящение звучит так: Еще одна книга для моей матери, без которой я не написал бы ни единого слова.

Можно голову сломать, пытаясь понять, что это значит! Однако мне ломать голову не пришлось. Ибо в июне, через полгода после второй встречи с Линн Долан, я получил письмо из прошлого — письмо от мертвеца.

Адресовано оно было в Публичную библиотеку Кингсворда, «нынешнему водителю библиобуса». Брэд Долан застрелился в девяносто седьмом, вскоре после выхода в свет последнего романа — и все эти годы письмо хранилось в юридической фирме, управляющей его наследием. В своем завещании он указал, когда это письмо следует опустить в почтовый ящик — и день, и месяц, и год.

Дорогой сэр!

Большую часть сознательной жизни не перестаю думать о вас: кто вы, как живете, как вам удается на библиобусе Кингсвордской публичной библиотеки путешествовать в прошлое? Я ничего о вас не знаю — кроме того, разумеется, что вы добрый человек. Быть может, все остальное и неважно.

Впрочем, уверен, что мы с вами встречались. Каждый год, не пропуская ни одного, я выступаю с лекцией перед восьмым классом Кингсвордской средней школы. Так что, скорее всего, я уже смотрел на вас сквозь очки, а вы смотрели на меня (вполне возможно, ковыряя в носу и размышляя о том, когда же этот нудный старпер наконец заткнется).

Я пишу это письмо солнечным осенним утром. За окном гоняется друг за другом парочка жирных бурундуков: кажется, у них роман. Вам сейчас, должно быть, лет четырнадцать или пятнадцать, — а когда прочтете это письмо, будет уже за тридцать. Как видите, вы не единственный, кто умеет натянуть рогатку времени и пульнуть кому-нибудь в глаз!

Возможно, вас смущает моя смерть. Быть может, вы хотите знать, не потому ли я покончил с собой, что книги из будущего закончились, а с ними ушла и возможность плагиатить у самого себя? Неужели я действительно переписывал их, год за годом, строчку за строчкой, расчетливо оставляя приличные промежутки между публикациями? Начиная с самой первой — той, которую получил в 1966 году в провинции Де Нанг, почти одновременно с известием о смерти матери? А потом вернулся домой и нашел в шкафу, в картонной коробке, остальные двенадцать томов? Или, может быть, я, с пересохшим ртом и сильно бьющимся сердцем, долго разглядывал их обложки и названия, а потом, не читая, все спалил в камине? А какая разница? У меня была своя жизнь — и она почти закончена. У книг своя — и она продолжается. Но когда я сожму зубами дуло револьвера — через несколько дней или часов, еще не решил, — это случится не потому, что мне не о чем больше писать. Я не хочу больше жить, потому что тоскую по матери, и еще потому, что в 1975 году разбился на мотоцикле и сломал себе спину, и с тех пор меня мучают боли. А еще потому, что во Вьетнаме убил безоружную женщину — и не могу себе этого простить. Она пряталась под одеялом в темной комнате. Когда я ткнул в одеяло, вскочила, заорала, и я ее пристрелил. Подошел мой сержант, посмотрел на тело, вложил ей в руку гранату и сказал: все нормально, рапорт я напишу как полагается, тебя еще к награде представят. Вот так я стал героем войны. Вот почему три последних месяца не писал матери. Не из-за триппера. Кажется, где-то говорил про триппер, — так вот, это вранье. Вот почему уже тридцать лет сочиняю забавную ложь — потому что правда для меня невыносима.

По крайней мере, большая часть правды. Но есть и другая. Когда мама умирала, ей явился человек из будущего — и сделал так, что она умерла счастливой. Спасибо этой правде — благодаря ей я прожил куда дольше, чем собирался.

Я купил револьвер, я уже знаю вкус ствола, но еще не спустил курок. Каждый день хожу прогуляться. Иногда прохожу по парку, где по утрам в четверг останавливается библиобус. И каждый раз меня тянет зайти. Вдруг нам с вами найдется о чем поговорить? А еще, честно говоря, чертовски хочется узнать, что напишет после моей смерти Филип Рот. Может, поэтому многие из нас не торопятся расставаться с жизнью? Даже когда кажется, что все позади, — хочется прочесть еще одну увлекательную историю.

Надеюсь, у вас все хорошо. Желаю вам жизни, полной хороших книг и свободной от чувства вины. Увидимся как-нибудь?

С наилучшими пожеланиями

Брэд Долан.


* * *


Солнечным и жарким днем в середине лета, под неумолчное жужжание насекомых в кронах деревьев, я вошел в гараж через боковую дверь, а потом возился с автоматическими воротами, пока не сумел сдвинуть их с места. В бетонное помещение ворвался свежий воздух, и с ним аромат свежескошенной травы и маминых роз. Весь день до вечера я подметал, чистил, выносил мусор — и был счастлив. Подключил через блютуз колонки к телефону и слушал Джоан Баэз. Сильный, сладкий, полный надежды голос из тысяча девятьсот шестьдесят пятого летел ко мне, в двадцать первый век, и говорил, что я не одинок. Прошлое всегда рядом — так близко, что его можно услышать и подпеть, когда захочешь.

В гараже я нашел несколько коробок, которые, пожалуй, стоило отнести в библиотеку: в одной папина коллекция альбомов «Роллинг Стоунз», в другой книжки про Дэнни Данна, которые я читал мальчишкой. Мне пришло в голову, что вместе с ними можно вернуть наконец и мамин просроченный роман. Я стал его искать, но нигде не мог найти. Весь дом обшарил — книги Лори Колвин не было. Словно сквозь землю провалилась. Или... куда-то ушла.

Так что теперь я думаю: может быть, мама скоро зайдет ее вернуть?

Я готов увидеть маму. Подобрал пару книг, которые ей наверняка понравятся. И несколько поздних романов Филипа Рота отложил, на всякий случай. Никогда ведь не знаешь, кто заглянет к тебе в библиобус.

Я готов увидеть «Еще одно чудо».

А вы?



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг