Джонатан Мэйберри

Почувствовать вкус родины


Бар аргентинца немецкого происхождения, Кампана, деревушка Эль Шалтен, провинция Санта Круз, Аргентина


31 октября 1948


— Джентльмены, не желаете ли чего-нибудь свежего из духовки?

Двое мужчин, сидевших у столика возле окна, настороженно подняли глаза. Этот вопрос задал очень пожилой человек, лицо которого, казалось, состояло лишь из носа и морщин, из которых помаргивали ясные голубые глазки. В руках он держал плетенную из лозы корзинку, содержимое которой прикрывала сложенная красная салфетка.

— Нет, — сказал тот из двух сидевших, который был старше, с очень черными волосами. Ему было около сорока лет. Его рот походил на тире, окруженное с обеих сторон круглыми скобками. Вероятно, эти морщины появлялись, когда он улыбался, но не сейчас. — Мы ничего не заказывали. — По-испански он говорил неловко, с сильным акцентом, который, по-видимому, пытался скрыть.

— Уверен, что вам обоим понравится то, что я хочу вам предложить. — Помешавший их разговору подвинул корзинку на дюйм ближе к столу.

В баре было тихо. Несколько мужчин, сидевших небольшими группами, вели рассудительные разговоры, согнувшись над высокими пивными стаканами. Никто не смеялся. Музыка не играла. Никто не входил сюда, весело смеясь или громогласно приветствуя друзей. В камине ярко пылал огонь, потому что температура в этот облачный день упала и поперек Фолклендского течения дул сильный ветер.

Второй человек за столиком был широкоплечий молодой блондин.

— Знает ли хозяин, что ты толкаешь здесь свое дерьмо?

— Сэр, — сказал старик, — я пекарь, а хозяин бара — мой постоянный покупатель.

Черноволосый мужчина чуть наклонился к корзинке, затем посмотрел на своего друга.

— Чувствуешь запах?

— Запах чего? — сказал тот, что был моложе и сидел дальше от корзинки.

Ободренный выражением лица черноволосого мужчины, пекарь сказал:

— У меня тут кое-что, что может вам понравиться, друзья мои.

— Сомневаюсь.

— Позволите показать? — спросил пекарь с подобострастной, но искренней улыбкой. — Ручаюсь вам обоим, такого вы здесь больше нигде не найдете. Даже в домах ваших друзей, которые разбираются в подобных вещах. Увы, нет. Это приготовлено по старому семейному рецепту, который неизвестен местным жителям. Такое вы, вероятно, не думали обонять и видеть, а уж пробовать и подавно. Верно вам говорю.

— Что ж, очень хорошо, — проворчал блондин. — Покажи, что у тебя там, и покончим с этим.

Старик поклонился, взялся за уголок красной салфетки, церемонно отогнул его, открыв взглядам небольшие темные хлебцы. Пар поднимался от них завитками, воздух наполнил восхитительный аромат. Черноволосый мужчина улыбнулся и сделал долгий тихий выдох. Его друг широко раскрыл глаза.

— Schwarzbrot?..[1]

— В самом деле, друзья мои, — сказал пекарь. — Очень рад, что вы слышали о нем, даже здесь в Аргентине. Да, это Schwarzbrot. Приготовлен по немецкому рецепту, передававшемуся от бабушки моей бабушки. С австрийским привкусом, разумеется. Лучшая пшеничная и ржаная мука, смешанная с кунжутным, анисовым, фенхельным семенем и чуть-чуть кориандра. И конечно, гвоздика, шамбала, сладкий клевер, семена сельдерея и кардамон. Все эти ингредиенты я вручную перемалываю, а затем перемалываю все вместе и добавляю в тесто. Все делается по старинке. Все делается как следует, потому что такие вещи, согласитесь, требуют точности.

Мужчины рассеянно кивали, не сводя глаз с горячих хлебцев. Оба сглатывали снова и снова, у них текли слюнки.

— Печь хлеб — традиция столь же достойная, как и всякая другая, — продолжал пекарь. — В Австрии и Германии каждая семья пекарей ревниво хранит в тайне свои рецепты изготовления Schwarzbrot. Что же, друзья мои, попробуйте.

Мужчины переглянулись, оба кивнули, взяли по хлебцу, втянули аппетитный запах и осторожно откусили. Пекарь, следивший за их глазами, увидел, как веки у них затрепетали, и улыбнулся. Мужчины прожевали, проглотили и откусили по второму разу, уже побольше.

— Mein Gott![2] — пробормотал черноволосый. — Райский вкус. Просто райский. Никогда не думал... — Он замолчал, покачал головой и откусил в третий раз, оставив между большим и указательным пальцами лишь крошечный кусочек.

Молодой блондин съел весь хлебец без комментариев и затем посмотрел на корзинку.

— Сколько стоит еще один?

Пекарь улыбнулся и положил хлебец на стол.

— Считайте это подарком. Для меня большое удовольствие знать, что они вам не просто понравились, но что вы их по достоинству оценили. Так что, пожалуйста, испытайте вкус прежней родины.

Мужчины схватили из корзины по второму хлебцу и запустили в них зубы. Через несколько мгновений неприкрытого наслаждения черноволосый, энергично жуя, поднял взгляд на пекаря.

— Какой именно старой родины? Мы аргентинцы. Из Санта-Крус. Мы здешние.

— Разумеется, — согласился пекарь, кивнув и подмигнув. — Ясное дело, мы все аргентинцы.

— Да, — сказал черноволосый.

— Да, — подтвердил блондин. — Никогда не выезжал за пределы Аргентины. Родился и вырос здесь.

— Конечно-конечно, — согласился пекарь.

Все они с улыбкой переглянулись. Двое сидевших за столом доели свои хлебцы и заглянули в корзинку. Она оказалась пуста. Оба разочарованно посмотрели на пекаря.

— У меня в лавке есть еще, — быстро проговорил он. — Это здесь рядом, в переулке возле площади. «Хлебцы Бекера и выпечка».

— А вы и есть Бекер?

— Джозеф Бекер, сэр, — сказал старик. — А вас, джентльмены, как прикажете?..

— Я Роберто Сантьяго, а это Эдуардо Гомез, — сказал черноволосый.

— Сантьяго и Гомез? — оживившись, сказал пекарь. — Конечно.

Сантьяго посмотрел на него.

— У тебя не испанская фамилия. Ты аргентинец немецкого происхождения?

— Я не потомок иммигрантов, — сказал Бекер, — в отличие от вас, вероятно.

— Точно, — сказал Гомез не слишком уверенно. — Именно так.

— Моя прабабушка родилась в Берлине, но вышла замуж за австрийца, и я родился в Халльштатте, это в Австрии, — сказал Бекер. — Вероятно, вы о нем слышали. Такое чудесное место в Зальцкаммергуте, что лежит на юго-западном берегу озера. Те из нас, кто из Халльштатта, очень гордятся тем, кто мы такие, что собой представляем и что перенесли.

— Никогда не слыхал о Халльштатте, — осторожно сказал Гомез.

— Неужели? — сказал Бекер, огорчившись.

— Мы аргентинцы, — настаивал Сантьяго. Кожа под бровями над веками образовывала у него по складке.

— Конечно-конечно, — умиротворяюще подхватил Бекер. — Как и многие другие здесь в провинциях Санта-Крус, в Буэнос-Айресе, Мисьонесе, Ла-Пампе, Чубуте и в сотне маленьких деревень.

Мужчины ничего не сказали.

— Мы аргентинцы, потому что Аргентина — такое прекрасное место, — дружелюбно продолжал Бекер. — Прекрасное и очень безопасное. Ночами дует свежий бриз, текила...

Сантьяго и Гомез слушали напряженно, очень внимательно, их взгляды были тверды, как сжатые кулаки. Бекер понимающе кивнул и едва заметно подмигнул.

— Это очень большой мир, друзья мои, и даже здесь, в прекрасном Санта-Крусе, все мы можем иногда чувствовать себя вдали от родины. Я вот чувствую.

— Много говоришь, — сказал Сантьяго.

— Я стар, — сказал пекарь, пожав плечами, — а старики любят поговорить. Это напоминает нам, что мы все еще живы. И... м-да, мир избавился от стольких людей, что часто вся моя компания — лишь мой собственный голос. Так что, да, я говорлив. Болтаю, журчу себе и вижу, что испытываю ваше терпение. В конце концов, разве люди, молодые и здоровые, как вы, друзья мои, пожелают тратить время на болтовню старика?

— Этот вопрос приходил и мне в голову, — сказал Сантьяго. — Мне невероятно хотелось бы узнать, почему ты считаешь возможным встревать в чужой разговор.

Гомез отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— Я позволяю себе такую вольность, друзья мои, — невозмутимо отвечал маленький пекарь, — потому что сегодня второй день Seelenwoche[3]. Неделя всех душ. Вы об этом знаете?

Гомез начал было отвечать, но Сантьяго остановил его легким прикосновением к руке.

— Нет, — сказал он. — Мы не знаем, что это такое.

— Конечно, не знаете. Это австрийский праздник, а вы никогда не бывали в моей стране, как вы сказали. Позвольте мне объяснить. В Австрии мы не отмечаем Хэллоуин, как американцы или ирландцы. Для нас Seelenwoche связан с размышлением, с молитвами за тех, кто взят от нас, с приношениями духам наших любимых умерших. Все мы потеряли так много народу за время войны.

Гомез не сводил глаз с Бекера, Сантьяго же смотрел на свои руки.

— Война закончилась, — тихо сказал Сантьяго.

— Действительно ли закончилась, если живы люди, которые ее помнят? — мягко спросил Бекер. — Может ли она закончиться, если живы те, кто помнит довоенные годы и может сосчитать людей, которых потеряли? Членов семьи, друзей...

В углу бара, где разговаривали Бекер, Сантьяго и Гомез, стало очень тихо.

Бекер подвинул себе стул и сел.

— Seelenwoche никогда не был временем праздновать, а теперь, после войны, нам остается подводить итоги. Мы почитаем наших мертвых, не только вспоминая их, но и вспоминая, за что они боролись и за что умерли.

Сантьяго кивнул, поднял стакан с пивом и мрачно уставился в него. Кивнул, сделал большой глоток и очень осторожно поставил стакан на стол.

— Зачем вы говорите о таких вещах? — спросил Сантьяго.

— Потому что у нас в семье всегда отмечали Seelenwoche. Наша семья очень... ах... очень была привержена обычаям и традициям.

— «Была»? — спросил Гомез.

— Была.

Сантьяго и Гомез посмотрели на Бекера, и, хотя оба молчали, он кивнул, как если бы они спросили, так же как многие бледнокожие жители Санта-Крус кивали последние несколько лет.

Бекер прикоснулся к изогнутой ручке своей плетеной корзинки.

— Мы любим наших мертвых. То, что они умерли, не делает их менее важными для нашей семьи. Мы видим пустоты в мире, соответствующие по форме каждому из них. Понимаете?

Сантьяго и Гомез кивнули.

— Мы верим, что во время Seelenwoche, — продолжал Бекер, — души наших умерших любимых приходят и сидят за столом вместе с теми немногими из нас, кто уцелел. Мы знаем, что умершие страдают. Знаем, что они задерживаются в мире между миров, потому что церковь говорит нам, что все души попадают в чистилище в ожидании суда. Священники говорят, что лишь идеально чистые затем возносятся к небесам, но остальные должны ждать суда за грехи свои, ждать решения своей судьбы. Это то, что должны испытать все души, ибо, в конце концов, был ли кто-нибудь без греха? Вероятно, Иисус, но кто еще? Никто, если верить священникам, с которыми мне довелось говорить.

Сантьяго и Гомез молчали, но и не прогоняли Бекера от своего столика.

— Священники говорят, что в день страшного суда души всех мертвых либо вознесутся, либо будут сброшены в яму. А до тех пор они ждут и ждут. Так что заботиться о них должны мы. Помнить их и молиться о прощении их грехов здесь, на земле, давать возможное утешение. Вот почему у нас есть этот праздник. Он напоминает нам, что надо помнить их. И помнить, что они помнят, как были живыми. Может, они и мертвы, и не имеют земных тел, которые мы можем видеть, только когда завеса между мирами тонка — как, например, на этой неделе, — но они все чувствуют. Голод и жажду, радость и отчаяние, восторг и боль. И страх. Да, друзья мои, они очень хорошо знают, что такое страх. Во время Seelenwoche мы оставляем хлеб и воду, чтобы они могли утолить голод и жажду. Мы зажигаем фонари, чтобы мертвые знали, что мы рады приветствовать их в наших домах, и, по крайней мере эту неделю, им будет не так одиноко и не так страшно во тьме. Это хорошие обычаи, потому что они напоминают нам о сострадании, о наших лучших качествах, среди которых и милосердие. Вот зачем нам нужны традиции, не так ли? Чтобы мы помнили то, что важно помнить. Вот почему мы так часто ходим в церковь на этой неделе. Мы ходим молиться за мертвых и умолять Господа призвать их к себе на небеса.

Сантьяго начал было говорить, но Гомез остановил его, прикоснувшись к его руке. Молодой блондин свирепо посмотрел на Бекера.

— Наверно, в ваших интересах теперь уйти.

— Нет, пожалуйста, еще минутку, — взмолился пекарь. — Я пришел сюда не истории о привидениях рассказывать, не испортить вам вечер.

— И все же вы делаете именно это, — проворчал Гомез.

— Все это я сказал, чтобы сказать вот что, — просияв, сказал Бекер. — Я открыл здесь маленькую пекарню, не только чтобы сохранить рецепты нашей семьи. Я открыл ее, чтобы прославить себя и свою родину. В конце концов, я могу жить здесь жизнью изгнанника, но я австриец, ныне и навеки. Конечно, вы можете принять это во внимание, хотя напряженность отношений между моей родиной и вашей теперь, по окончании войны, усиливается. Одно время казалось, что мы станем одной страной, одним народом, забудем старые различия и все вместе пойдем под единым флагом. — Он помолчал и рассмеялся. — Конечно, я говорю это так, будто вы немцы, что, разумеется, не так. Простите меня. Просто я чувствую, что искушенные люди вроде вас поймут, что, говоря о «старой родине», я имею в виду страну, которую покинул и из которой должны были приехать ваши, ах... предки. Ибо хотя вы явно не европейцы, вы вполне могли бы сойти за немцев.

— Очень может быть, что в моих жилах есть немецкая кровь, — сказал Сантьяго.

Гомез промолчал.

— Итак, — сказал Бекер, — в том случае, если вы, что, я понимаю, маловероятно, захотите попробовать выпечку, приготовленную по другим семейным рецептам, почему бы вам не зайти в мою лавочку завтра вечером. Я был бы счастлив приготовить вам традиционный ужин со всеми вкусностями, которыми мы, Бекеры, так славимся, вернее, славились.

Гомез склонил голову на сторону.

— Вроде чего? Я имею в виду... Я слышал о вашей кухне, потому что здесь живет несколько выходцев из Австрии и Германии, но я ничего не пробовал.

— Как печально, — сказал Бекер и просиял. — Что ж, друзья мои, я был бы в восторге, я почел бы для себя честью познакомить вас с Tafel-spitz, это вареная постная говядина, подаваемая с соусом из яблок, хрена и шнитт-лука. Или, если хотите, есть гуляш, который подается горячим в горшке, его лучше всего есть с Semmelknödel, хлебными клецками, которыми моя матушка гордилась по праву.

Гомез на мгновение закрыл глаза и медленно вдохнул через нос. Сантьяго, должно быть, толкнул его ногой под столом, потому что молодой человек вдруг открыл глаза и прочистил горло.

— Вы так завлекательно описываете, — сказал он, — что я прямо чувствую вкус... хоть я и совершенно не знаю этих блюд.

— Конечно-конечно, эти названия для вас должны быть совершенно чужими, — сказал Бекер, чуть подмигнув. — Позвольте мне околдовывать вас и далее. Если придете на ужин, можете попробовать Selchfleisch[4] с квашеной капустой и клецками. А потом можете попробовать Marillenknöde, абрикосы и сливы-мирабель в тесте по рецепту моей тети. Клецки варят в слегка подсоленной воде, покрывают хрустящими жареными хлебными крошками и сахарной пудрой и запекают в картофельном тесте.

— Gott im Himmel[4], — пробормотал Гомез, и Сантьяго снова толкнул его ногой под столом. На этот раз, однако, Гомез покачал головой и сказал Бекеру:

— Вы меня убиваете.

— Так придете? — с надеждой спросил Бекер. — Предоставите ли мне большую честь приготовить такой ужин для джентльменов, которые, я в этом ни минуты не сомневаюсь, оценят его по достоинству? Здесь, в этом городе, я простой пекарь. Большая часть дня у меня уходит на приготовление местных мучных изделий. Aljafor[5], chocotorta[6] и, помоги мне Господь, tortas fritas[7]. Этого хотят покупатели, и, поскольку надо как-то жить, я это и продаю. Но я не таков. Эта не та пища, которую я понимаю, но я не могу продавать публике блюда австрийской кухни. Даже здесь не могу. По крайней мере, открыто. От этого начнутся многочисленные неприятности, а в отличие от вас, джентльмены, у меня нет документов, удостоверяющих, что я здесь родился. Все знают, что я австриец, хотя для подозрительных и недоброжелательных глаз я немец, а теперь все ненавидят немцев.

Гомез повернулся и сплюнул на пол.

— Аргентина — тихая гавань по названию, но не на деле, — сказал Бекер, понизив голос. — Люди ищут немцев. Определенного типа немцев. Нет, нет нужды ничего говорить, потому что я знаю, вы люди искушенные и такие вещи понимаете. Я хочу сказать — признаю, что, как и все старики, я не сразу перехожу к тому, что у меня на уме: я хочу сказать, что я если хочу жить спокойно, то должен быть хорошим немцем. Это означает забыть о значительной части моей культуры. Забросить ее, отречься от нее и сделать вид, что она никогда для меня ничего не значила.

Бекер умолк, притронулся к уголку глаза, рассмотрел мазок слизи на кончике пальца и вытер его о рубашку.

— Мне пришлось стать чужаком человеку, которым я был прежде, — сказал он. — Таким чужаком, что, если бы кто-то из моей семьи был жив, меня бы не узнали, если бы не знали того, что я готовлю втайне. Для себя. Для них. Вот почему я приглашаю вас, джентльмены, прийти ко мне в лавку после закрытия и разделить со мною пир по случаю Seelenwoche... чтобы вспомнить всех тех, кого мы любили и кто не дожил до конца войны. Окажете ли вы мне такую любезность? Согласитесь ли и далее терпеть компанию такого говорливого и печального старика, который не хочет ничего иного, как только предложить вам попробовать вкус родины? Моей... родины. Удастся мне вас соблазнить? Попробуете ли вы то, что мне так хочется приготовить для вас?

Сантьяго и Гомез долго не отвечали. Наконец, Сантьяго вымолвил одно слово:

— Да.


Знаменитая пекарня Бекера, деревушка Эль Шалтен, провинция Санта-Крус, Аргентина


1 ноября 1948 года


В дверь негромко постучали, и Джозеф Бекер сразу открыл дверь.

Он отворил дверь и отступил, пропуская мимо себя двух мужчин, и быстро осмотрел из конца в конец видимую часть кривой улочки. Уличные фонари не горели, но холодный лунный свет расписал булыжник мостовой серебряным и голубым. Вдалеке залаяла собака. На свес крыши дома напротив, лавки ювелира с закрытыми ставнями, сел тукан, прилетевший издалека из джунглей. Улица была безлюдна, лишь из дома за углом прохладный бриз доносил смех вечеринки.

— Заходите, друзья мои, — сказал Бекер, похлопывая по спинам входивших мужчин. Когда оба вошли, он закрыл дверь и запер тяжелым ключом, повернув его в замочной скважине дважды.

Лавка была мала, но все пространство в ней разумно использовалось. Часть его занимал прилавок, обращенная к покупателям часть которого была застеклена. Внутри на прямоугольных подносах была разложена выпечка: маленькие пирожные, покрытые сахарной пудрой; круглые шоколадные, состоящие из двух вафель с шоколадной прослойкой; бисквиты из кукурузного крахмала, покрытые крошкой кокосового ореха; поблескивавшие кубики айвы, ванильное суфле «дамские пальчики» и многие другие сладости, обычные для Аргентины. Были тут и французские, и итальянские печенья, и конфеты, и даже кое-какие кондитерские изделия, придуманные в Северной Америке.

Но возвышались над всем этим разного рода многочисленные хлебцы. Aajdov kruh, словенский хлеб из гречишной муки и картофеля; черный русский хлеб из дрожжевого теста, хрустящие японские мелопаны из обычного теста, покрытого тонким слоем особого теста для печений; итальянские michetta, иранская тафта, десятки других изделий из десятков других мест, и среди них целый поднос сахарных pan de muerto[8]. И разумеется, в центре всего этого располагались хлебцы из Австрии и Германии. Легкие Brötchen, булочки из пшеничной муки; Vollkornbrot из цельных рисовых зерен, Dreikornbrot из пшеничной, овсяной и рисовой муки; Fünfkornbrot с семенами пяти пряных растений. И даже толстые темные солоноватые Brezels.

Двое гостей стояли, широко раскрыв глаза и глядя через стекло в витрину. Их губы раскрылись — у обоих разыгрался аппетит.

— Джентльмены, — сказал лучившийся от гордости Бекер, — могу сказать, не опасаясь возражений, что большего разнообразия выпечки нигде в провинции Санта-Крус не найти.

— И нигде во всей этой богом забытой стране, — выдохнул Сантьяго.

— Гордыня — грех, — захихикал Бекер, — так говорят, но, если это и так, я приму любое наказание, которое мне присудят, ибо я очень горд.

Гомез все облизывался, как ребенок.

— Позвольте мне... — начал было он, но замолчал и быстро взглянул на Бекера. — Это на продажу?

— Тут ничто не продается, — сказал Бекер и, увидев, как приуныли его гости, рассмеялся. — Я шучу. Тут ничто не продается вам, поскольку вы мои гости. Это значит, что все в этой витрине для вас, только скажите. Давайте, не стесняйтесь, мы поужинаем, а затем выпьем вина и поговорим, а когда вы будете уходить, я нагружу вас сумками и кульками с выпечкой, которые вы возьмете домой. Прошу, джентльмены, проходите в гостиную и усаживайтесь.

По-прежнему хихикая, Бекер прошел за портьеру и взмахом руки пригласил гостей следовать за собой, и через минуту все уже сидели за большим деревянным столом возле потрескивавшего в камине огня. Красивая льняная скатерть покрывала стол, перед каждым местом поверх нее была расстелена особая салфетка. Сантьяго нахмурился, глядя на три дополнительных прибора.

— Мы ожидаем кого-то еще? — спросил он.

Бекер хмыкнул, потом улыбнулся.

— Ах, не забывайте, что это Seelenwoche, друг мой. Я поставил по дополнительному прибору для каждого из нас, чтобы мы могли предложить еду и питье тем, кого потеряли, и, возможно, побудить их принять участие в нашем застолье, обогреться у огня и в нашей компании.

Сантьяго смутился, но кивнул. Гомез взглянул на свой стул.

— Предпочтете ли вы, джентльмены, местное красное вино какому-нибудь вину моей страны? — Бекер особенно подчеркнул слово «моей», и оба гостя насторожились.

— А что у вас есть? — спросил Гомез.

— Да, — поддержал его Сантьяго, — если это из вашей страны, было бы интересно попробовать и оценить.

— Замечательно! — сказал Бекер, вскакивая с места, и из большого глиняного сосуда, где охлаждалось вино, принес тяжелую бутылку. Он откупорил ее и наполнил шесть стаканов, стоявших на столе, затем извлек пробки из второй и третьей бутылок и поставил их рядом. — Это рислинг из Вахау, так называется один из австрийских регионов. Возможно, в его вкусе вы заметите тонкий намек белого перца.

— Замечательное вино, — сказал Сантьяго, сделав глоток.

— За что пьем? — спросил пекарь. — Позвольте мне предложить тост?

— Это ваш дом, — сказал Сантьяго. — Первый тост ваш.

— Вы очень добры, — сказал Бекер, поднял стакан и сказал, — Genieße das Leben ständig! Du bist länger tot als lebendig![9]

Гости чуть подождали, кивнули и выпили.

Снова наполнив стаканы, Бекер ушел на кухню, откуда вернулся с первым из многочисленных блюд. Он не только приготовил деликатесы, которыми завлекал к себе на пир Сантьяго и Гомеза, но пошел гораздо дальше и ставил на стол одно блюдо за другим. Угощения было больше, чем могли съесть три человека. Больше, чем мог съесть десяток. От каждого подаваемого блюда пекарь отделял небольшую часть на тарелки, поставленные для мертвых. Вскоре на этих тарелках уже лежали куски мяса, твердых сыров и овощей, от которых шел пар, а рядом стояли миски с супом и рагу.

Гомез взял вилку и нахмурился.

— Простите, но у меня нет ножа.

— Разве вы не знаете обычая? — подняв брови, спросил Бекер. — На Seelenwoche многие прячут ножи, чтобы не искушать злых духов, которые могут пошалить. Разумеется, это обычно делается в вечер Хэллоуина, но в моем городе принято прятать ножи на всю неделю. — Он вздохнул. — Тем не менее шалости все равно происходят.

После недолгой паузы гости набросились на угощение и думать о ножах перестали. Как и было обещано, жареная говядина, вареная свинина и печеная курятина были так нежны, что мясо легко разделялось вилками. Временами за столом воцарялось молчание, все ели, и слышны были только звуки, сопровождающие жевание и глотание, да стук вилок и ложек по тарелкам, да восторженные вздохи. Бутылки откупоривали и опорожняли. Лица гостей и хозяина раскраснелись.

По мере того как желудки наполнялись, стал завязываться разговор. Сначала это были вопросы и ответы об ингредиентах блюд и о происхождении рецептов. Бекер рассказал, что одна из его тетушек готовила некое блюдо одним способом, а кузина — другим, но так же хорошо. Бекер говорил о городских ярмарках, рождественских и свадебных пиршествах, о поминках и перечислял подходящие для этих случаев блюда. Затем, в очередной раз наполнив бокалы, он откинулся на спинку стула и сказал с тоской:

— Но все это было, а не есть, друзья мои. Мы говорим о призраках, не так ли?

— Призраках? — переспросил Гомез, рот которого был занят большим куском шницеля, столь пряного, что пот выступил бусинами у него на верхней губе и на лбу.

— Конечно, — сказал Бекер. — О призраках всех тех, кто создавал рецепты блюд, которые мы едим. Все это рецепты чужие, разумеется, но придуманы они членами моей семьи. Сестрами и тетями, кузинами и племянниками, моими дорогими матушкой и бабушкой. Даже мой отец на кухне был сущий демон. Schweineschnitzel[10], которая вам, по-видимому, так нравится, приготовлена по его рецепту. Как будто, когда я готовил ее, его дух стоял рядом со мной, как будто призраки всех, кого я любил, находились со мной на кухне, руководя мною. Я часто чувствую их присутствие рядом, хотя, возможно, из-за того, что сейчас праздник, на этой неделе их присутствие ощущается особенно сильно. Не сомневаюсь, что каждый из них добавил что-то в блюда от себя, пока я не видел.

Гомез проглотил, взял стакан и при этом пролил немного вина.

— Тогда давайте выпьем.

— Ja, — сказал Сантьяго, — Zum wohl![11]

— Zum wohl, — буркнул Гомез, и эхом откликнулся Бекер. Все они подняли стаканы в направлении никем не занятой части стола и осушили стаканы до последней капли. Бекер снова налил вина.

Сантьяго, откинувшись на спинку стула и опустив голову так, что подбородок касался груди, посмотрел на тарелки с нетронутой едой, стоявшие напротив него.

— Что с ними случилось? — спросил он. — С вашими близкими, я хочу сказать.

Пекарь вздохнул.

— Они умерли во время войны.

Гомез нахмурился.

— В Халльштатте? Я не знал, что этот город бомбили.

— О, они погибли не от бомб, — сказал Бекер и, отодвинув стул, встал. — Позвольте, я уберу со стола.

Гомез уныло взглянул на свою тарелку и, по-видимому, удивился, что лежавшее на ней горой угощение исчезло.

— Теперь пришло время для чего-то особенного, — сказал Бекер, собирая тарелки и составляя их в стопку на буфете. — Надеюсь, у вас в желудках еще осталось место. Немного места, по крайней мере.

Сантьяго благоразумно расстегнул брюки, чтобы умерить давление на вздувшийся желудок, а Гомез, как казалось, готов начать пир сызнова. Бекер ушел на кухню и через несколько секунд вернулся с небольшим серебряным подносом в руках, на котором были пирамидкой сложены небольшие круглые пирожные, толщиной примерно по полсантиметра. Бледные, чуть подрумянившиеся по краям с отпечатком креста сверху. Пар шел от них, ибо Бекер только что достал их из духовки, и замечательный аромат, в котором можно было различить мускатный орех, корицу и гвоздику.

— В каждой деревне свой рецепт печенья или хлеба для душ, — сказал Бекер, ставя поднос точно посередине стола. — Одни пекут из такого же теста буханочки, другие — печенья. По краям хрустящие, но в серединке мягкие, как сливочное масло, и легкие, как перышко.

Гости не сводили взглядов с горки печений.

— Помню, столько раз я помогал маме печь их. Мы делали сразу по пятьдесят килограммов печений для душ, чтобы раздавать бедным детям, стучавшимся в нашу дверь всю Seelenwoche. Видите крест на каждом? Это означает, что это милостыня и потому праведный дар всякому, кто попросит. Это так похоже на маму: она отворяла дверь на стук всякого и приглашала зайти в дом. И мысли не допускала о том, чтобы отпустить из нашего дома голодного, ведь мы, как пекари и повара, всегда имели достаток.

Бекер прикоснулся кончиками пальцев к месту на груди возле сердца так же, как делают, касаясь креста, но на нем не было никаких ювелирных украшений.

— Нам повезло больше других, ибо мы никогда не знали голода. Мы знали о нем, конечно. Мы все знали об ужасах голода, нужды, невыносимой нужды. О том, что есть люди, лишившиеся жилья, которым никто не рад, перед которыми все двери закрыты. Поэтому, когда мои предки поселились в Халльштатте и открылись двери нашей пекарни, как мы могли отказать людям, приходившим к нам и просившим еды? Корка хлеба — ничто для тех, кто имеет так много, но она может накормить голодающего ребенка или дать силы человеку проработать еще день в надежде обеспечить любимых. Голодающий ребенок, возможно, больше ничего и не ел в тот день, кроме этих печений. Как мог человек, имеющий сердце, не обращать внимания на стук в дверь, каким бы нерешительным и слабым этот стук ни был?

— Вы молодец, — сказал Сантьяго.

— Нет, не я, — сказал Бекер. — Моя мама молодец. Она была самой доброй в нашей семье, как и ее мать, и ее сестры. Добрая, щедрая отчасти потому, что такова была ее натура, отчасти потому, что она сама помнила голод и нужду.

— Пахнут эти печенья восхитительно, — сказал Гомез.

— В самом деле? Знай моя мама, что вам нравится запах, она была бы рада.

— Тогда давайте съедим по печенью в ее честь, — предложил Гомез.

— Конечно, мой друг, конечно — Бекер приподнялся и потянулся через стол за печеньем, осторожно взял его двумя пальцами, опасаясь повредить нежную корочку, положил на небольшую тарелку и поставил ее перед Гомезом. Затем проделал все то же для Сантьяго. Наконец, взял одно печенье себе и сел.

Сантьяго кивнул в сторону пустой части стола.

— Вы ничего не забыли?

Бекер взглянул на тарелки с нетронутой едой.

— Ах, это так любезно с вашей стороны. Но нет, друг мой, печенья для душ — только для живых.

— Ох, — сказал Сантьяго, явно не слушавший.

— Еще одна вещь, — сказал Бекер, когда гости потянулись за своими печеньями. — Последний момент, касающийся церемонии, если позволите. Я люблю следовать традициям, и букве, и духу. — Он подошел к буфету и достал небольшой фонарь, проверил, есть ли в нем масло, и перенес его к столу.

— Нет ли у кого-нибудь из вас спичек?

Гомез достал из кармана коробок спичек, зажег одну о подошву ботинка и протянул ее Бекеру. Глаза старика замерцали голубым огнем, он взял руку Гомеза и поднес спичку к фитилю лампы. Пламя перескочило со спички на фитиль, и в тот же момент Гомез вздрогнул.

— Что с тобой такое? — спросил Сантьяго.

— Я... ничего, — сказал Гомез. — Просто испугался. Уже прошло.

Бекер поправил фитиль и поставил фонарь на стол рядом с тарелками нетронутой еды.

— Чтобы души умерших могли найти дорогу сюда и присоединиться к нашему пиру.

— Простите меня, герр Бекер, — сказал Сантьяго — его неестественный испанский уступал место немецкому, — но вы не находите, что в этом есть нечто дьявольское?

— Вы так думаете? — сказал удивленный Бекер. — Какая проницательность.

— Что?

— Ничего. Шутка. — Бекер снова наполнил стаканы тем, что оставалось в последней бутылке рислинга, положил руки ладонями на стол и удовлетворенно вздохнул. — А теперь, друзья мои, — сказал он также по-немецки, — прежде чем мы преломим хлеб, позвольте мне рассказать кое-что об этих печеньях. Их пекут с помощью волшебства. Особого волшебства, которое, стоит только раз откусить, может переносить нас в другие места и времена. Вот почему я пригласил сюда вас обоих.

— Что вы хотите сказать? — спросил Сантьяго. — Почему именно нас?

— Потому что вы не более аргентинцы, чем я, и даже не потомки эмигрантов, а собственно эмигранты. Вы такие же сыновья Германии, как я сын Австрии. Нет, пожалуйста, не отрицайте. Мы здесь все друзья. Мы здесь одни, в безопасности и можем быть теми, кто мы есть на самом деле. Тут нет шпиков. Ни американцев, ни британцев. Никаких мстителей из нового государства Израиль. Нам нечего бояться друг друга, и это позволяет нам дышать свободно, быть самими собой.

— А что, если мы немцы? — грозно спросил Сантьяго и холодно посмотрел на Бекера.

— Тогда я среди своих соотечественников, — сказал Бекер. — Я пригласил вас разделись со мной праздничный пир, потому что я знал — я знал, — что вы сможете оценить его так, как только и могут оценить сыны нашего отечества.

— Откуда нам знать, что вы не еврей? — спросил Гомез.

— Я ведь ел с вами свинину, — сказал Бекер. — И говядину в сливочном соусе. Потому что я говорю, что я не еврей. Потому что, будь я еврей, здесь вас ожидал бы десяток вооруженных людей, а не гостеприимство, не пир с хорошим вином.

— Он не еврей, — сказал Сантьяго.

— Не еврей, — согласился Бекер. — Я пекарь из Австрии, и моя семья на протяжении нескольких поколений жила в Халльштатте. — Он потрогал поверхность печенья для душ, лежавшего у него на тарелке. — Я пригласил вас сюда разделить со мной трапезу по случаю этого особого, священного праздника. Преломить со мной хлеб, попировать со мною и духами моей семьи, потому что я здесь один и одинок и я знал, что вы меня поймете. Ведь никто из вас не имеет здесь семьи.

— Моя погибла в Дрездене, — сказал Сантьяго.

— Um Gottes willen[12], — сказал Гомез, но Сантьяго покачал головой.

— Довольно, Эрхардт, — сказал Сантьяго. — Он прав. Мы здесь одни. Мы здесь в безопасности, как нигде.

— Я... я...

Сантьяго повернулся к Бекеру.

— Меня зовут Гейндрих Гебблер, а это Эрхардт Бем, мы рады разделить с вами эту трапезу. Боже! Как хорошо быть самим собой, хоть и ненадолго.

Гомез-Бем чертыхнулся и хлопнул ладонью по столу так, что вино в стаканах затанцевало.

— Будь мы все прокляты. Да, да, я Эрхардт Бем. Слышите, я сказал это! Теперь довольны?

— Очень довольны, — сказал Бекер. — И благодарю вас за доверие. Поверьте мне, эту тайну я унесу с собой в могилу.

— Да, уж лучше унесите, — предостерег Гебблер. — Ибо мы очень сильно рискуем.

— Ну а теперь можно съесть эти проклятые печенья? — спросил Бем.

— Погодите-погодите, — сказал Бекер. — Как я и говорил, все должно делаться в точности как следует. Съесть печенье для душ — дело серьезное, особенно в такой момент, как сейчас. В конце концов, мы стали свидетелями того, как сгорел наш мир. За время войны мы потеряли многих любимых, разве нет?

Гости кивнули.

— Так разве мы не почтим мертвых, пригласив их присоединиться к нашему застолью?

— Конечно-конечно, — сказал Бем, — пригласите Гитлера, и Гиммлера, и Геринга ради всего, что мне небезразлично. Мертвые мертвы, а я голоден.

— Мертвые мертвы, но они также и голодны, герр Бем, — сказал Бекер. — Я зажег этот фонарь, чтобы они могли найти нас, и я приготовил для них угощение, потому что мертвые всегда голодны. Всегда.

— Опять какая-то дьявольщина, — пробормотал Гебблер.

— Возможно. — Бекер указал на печенье. — Знаете ли вы, что в момент размола зерно обретает величайшую силу. Оно может давать жизнь. Тесто для печенья для душ должно готовиться, пока мука жива и свежа. Чтобы это печенье стоило есть, оно должно содержать в себе жизнь.

— Что-то я не понимаю, — сказал Бем.

— Сейчас поймете, — сказал Бекер. — А теперь, пожалуйста, попробуйте печенье для душ.

Гости переглянулись, пожали плечами, взяли печенье, и каждый понемногу с опаской откусил.

— Очень вкусно, — сказал Бем.

— Никогда такого вкусного не пробовал, — сказал Гебблер.

— Замечательно! — воскликнул Бекер, хлопнув в ладоши. — Угощайтесь. Берите сколько угодно.

Бем придвинул поднос и переложил к себе на тарелку еще четыре печенья, затем предложил то, что осталось, Гебблеру. Несмотря на то что оба обильно поужинали, ели они с наслаждением, перепачкав себе лица сахарной пудрой и засыпав крошками свои рубашки. Пока они ели, Бекер тихо рассказывал о празднике.

— Во время Seelenwoche, — говорил он, — души выходят из могил и скитаются по земле, как голодные призраки. Такие фонари, как этот, приглашают их к ужину с нами в надежде, что призраки попируют, утолят голод и умиротворятся.

— Так вы твердите, — сказал Гебблер, у которого изо рта торчало печенье, — но, откровенно говоря, герр Бекер, я не очень хороший католик. И никогда таковым не был, и особенно с тех пор, как наш мир распался на части. Все, что мне дорого, сожжено. Проклятые русские, британцы и американцы отняли у нас все. Наши надежды, мечты и все ценное, что у нас было. Мы — призраки в этом мире, в котором на самом деле уже больше не живем.

Бекер кивнул.

— Отвечу вам откровенностью на откровенность, герр Гебблер, я ведь тоже не очень хороший католик.

— Но не еврей? — спросил Бем, щеки которого распирало печенье для души.

— Не еврей.

— Тогда, если вы не католик, — сказал Гебблер, — зачем прилагать столько усилий, чтобы следовать этим ритуалам?

— Потому что я такой католик, — сказал Бекер. — Мой народ перенимает обычаи стран, где живет. Благодаря этому нам и удалось выжить в эти годы. Да... так же как уже удалось однажды. Ясно, что мы не смешивались с местным населением. Но за нами по-прежнему приходят, окружают нас и забирают. Впрочем, войне это в вину не поставишь. Мои сестры и братья, дяди и тети, кузины... они все умерли вдали от полей сражений. Сомневаюсь, что они слышали хоть один выстрел или видели падение бомбы.

Гости вдруг перестали жевать и посмотрели на хозяина с неожиданной подозрительностью.

— Что это значит? — спокойно спросил Гебблер.

— Это значит, что я не еврей, не гомосексуалист, не поляк, не славянин, то же относится и к моим близким, и все же они умерли в лагерях. В Берген-Бельзене и Заксенхаузене, в Бухенвальде и Дахау, в Маутхаузене и Равенсбрюке, — он слегка наклонился вперед и печально улыбнулся: — Я цыган.

— Проклятый цыган! — Бем выплюнул полуразжеванное печенье на стол. — Это ловушка. Он отравил нас.

Оба немца вскочили на ноги.

— Нет-нет-нет, — сказал Бекер, выставляя руки ладонями вперед. — Я бы никогда не осквернил семейных рецептов ядом. Ничто не скрывается в мясе, хлебе или чем-нибудь еще. Разве я не ел вместе с вами?

— Ты не ел печенья, — рявкнул Гебблер и грозно сделал шаг к пекарю.

— Да, не ел, но это не потому, что они отравлены, — запротестовал по-прежнему сидевший Бекер, — но потому что они приготовлены специально для вас. Для сегодняшнего вечера. Они приготовлены для празднования Seelenwoche.

— Это ловушка, Гейндрих, — сказал Бем. — Давай-ка посмотрим, сколько надо от него отрезать, прежде чем он скажет нам, кто еще знает о нас...

— Нет, — сказал Бекер. — В этом нет нужды, обершарфюрер[13] Бем. Не удивляйтесь. Думаете, я действовал наугад? Я приехал в этот город, чтобы найти вас и обершарфюрера Гебблера. Я приехал, чтобы разыскать вас обоих, поскольку оба вы были в Маутхаузене, куда отправили моих маму и бабушку. Вы забирали их золотые зубы и отрезали пальцы, чтобы снять кольца. Вы работали на коменданта, Франца Цирайса, и под его руководством заставляли их работать, морили голодом и похоронили то, что от них осталось, в братских могилах. То же было и с моими братьями и сестрами. И с моим отцом. Со всеми. Довели до голодной смерти и закопали, как мусор.

Бекер говорил тихо, спокойно, не спеша.

— Ну, так они умерли, — усмехнулся Гебблер. — И что? Вы, цыгане, — мусор и всегда были мусором, и мир стал лучше без вас. Вы даже хуже, чем евреи. Те, по крайней мере, хоть не отрекались от своей веры, когда мы держали их детей над пламенем костра. Вы, цыгане, отречетесь от чего угодно, чтобы выжить. Твоя мать, вероятно, предлагала раздвинуть ноги, чтобы мы могли попользоваться, и, может быть, мы и попользовались.

— Может быть, и предлагала, — сказал Бекер. — Может быть, умоляла и, может быть, сказала, что отказывается от своей веры, от своей культуры, от своего народа. А что еще она могла сказать? Почему бы ей — или любому из тех, кто попал в такое положение, как она, — не испытать все возможные способы, чтобы уцелеть? Что такое отречение, если не слова? Почему отречение более постыдно, чем уничтожение невинных людей сотнями тысяч и миллионами?

Бекер, говоря это, ни разу не повысил голоса, с его лица не сходила любезная улыбка.

— Посмотрим, что ты пожелаешь обещать, — сказал Бем, потянувшись за большой вилкой с двумя длинными зубцами.

— Нет, — сказал Бекер. — Не посмотрите. Вернее, это не будет иметь значения. Ничто из того, что вы можете мне сделать, не будет больше иметь ни малейшего значения.

Бем и Гебблер посмотрели на окна и на дверь.

— Не беспокойтесь, — сказал Бекер, — никакой полиции. Здесь, в Аргентине, никого не волнует, кто вы такие и что у вас в прошлом. Вот почему сюда едут нацисты. Тут была тихая гавань. Однако «безопасность» — забавное слово. Его смысл зависит от допущений, касающихся устройства мира.

— Болтаешь, — сказал Гебблер.

— Нет, — ответил Бекер, — я объясняю. Допущение, что вы в безопасности с точки зрения политики Аргентины — и вы в безопасности. Допущение, что вы не можете быть экстрадированы — и вас не выдадут. Допущение, что никакая земная власть не причинит вам здесь зла — и это почти совершенно верно.

— Тогда какого черта ты тут несешь? — сказал Гебблер.

— Ошибка в том, — сказал Бекер, — что я не полагаюсь на земные власти в том, чтобы наказать вас. Не полагаюсь. Я совсем не верю в правительства, агентства и суды.

Бем наставил на Бекера вилку.

— Говори ясно, а не то...

— Ш-ш, — сказал Бекер. — Остановитесь на минутку и подумайте, где находитесь и что я вам только что сказал. Подумайте, какое сейчас время года.

Гебблер и Бем непонимающе уставились на Бекера.

— Мой фонарь светит не очень ярко, — сказал Бекер, — но все же достаточно ярко. О да, он светит достаточно ярко, чтобы быть видимым для духов моих любимых умерших, хоть их кости и погребены на другом конце света. Но что такое расстояние для призраков?

Пламя фонаря вдруг заколебалось, как будто от дуновения бриза, хотя все окна были закрыты, и отбросило на стену странные тени. Бекер улыбнулся.

— Я был хорошим хозяином, — сказал он. — Я приготовил лучшие блюда по рецептам своей семьи, и вы хорошо поели. Очень хорошо. Некоторые праздники требуют откормленных тельцов, но, по-моему, и откормленные свиньи вполне сгодятся.

Бем снова вздрогнул, и Гебблер на этот раз — тоже. Их шумное дыхание наполнило собой столовую. Колеблющиеся тени на стене странным образом напоминали силуэты людей. Многих людей. Старых и молодых, высоких и приземистых, мужчин и женщин. Они были повсюду вокруг стола.

— Мертвые всегда голодны, — сказал Бекер. — А вы для них станете напоминанием о вкусе родины.

Он откинулся на спинку стула и смотрел, как тени напали на двух бывших немецких обершарфюреров. Улочка была тихая, окна закрыты ставнями, и если кто-то и слышал крики, то не явился выяснять, кто и отчего кричал.


-----

[1] Черный хлеб? (нем.)

[2] Боже мой! (нем.)

[3] Неделя души (нем.)

[4] Копченое мясо (нем.)

[5] Бог небесный (нем.)

[6] Традиционное кондитерское изделие, которое можно найти в некоторых областях Испании и странах Латинской Америки. Основная его форма состоит из двух слоев сладкого круглого печенья, соединенных между собой слоем молочной карамели или джемом и покрытых сахарной пудрой.

[7] Шоколадное печенье.

[8] Оладьи из пресного теста.

[9] Хлеб мертвых.

[10] Всегда наслаждайтесь жизнью! Вы мертвы дольше, чем живы! (нем.)

[11] Свиная котлета (нем.)

[12] Да, будем здоровы! (нем.)

[13] По воле Божьей (нем.)

[14] Звание в СС и СА, которое соответствовало званию фельдфебель в вермахте.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг