Джонатан Томас

Манящий Провиденс


Еще месяц назад Джастин полагал, что никогда не вернется сюда, но вот он здесь — тридцать лет и несколько зашедших в тупик карьер спустя — ни больше ни меньше как «почетный выпускник». Память его не подвела — комната и вправду напоминала больничную палату с выкрашенными в унылый стерильно-белый цвет, подобно множеству других галерей, стенами. Выставка фотографий Джастина «Обреченная красота: последнее слово» приехала в Провиденс на две недели, прежде чем отправиться в Бостон и Филадельфию.

Начав с простых фотографий покосившихся красных амбаров, со временем он стал снимать через поляризационный фильтр мелкозернистые, обработанные нитратом серебра изображения чарующих пейзажей, зданий и деревушек, предназначенных под снос. Его работы задели чувствительную струнку общественного сознания, принеся Джастину гранты, статьи в «Нью-Йорк таймс», интервью на Национальном общественном радио и контракты на съемку календарей. Меж тем ирония организации выставки в здании, построенном на месте прелестного особняка, явно ускользнула от профессоров, съехавшихся выпускников и студентов, благослови, Боже, их неиспорченные сердца. Если альма-матер хочет выставить его напоказ как успешного выпускника, он как-нибудь переживет поток славословий. Да, здание факультета искусств Листа за прошедшие годы совсем не изменилось, разве что призрак Говарда Филипса Лавкрафта вряд ли явится сегодня вечером.

По правде говоря, Джастин больше не бывал в здании после того случая. Он работал в кампусе ночным сторожем в счет платы за обучение и с тех пор отказывался нести вахту в этом здании, даже не скрывая почему. А что толку скрывать? Он видел то, что видел, и юношеский максимализм подсказывал ему резать правду-матку. Да, он действительно изучал биографию Лавкрафта для своей диссертации по сравнительному литературоведению, посвященной писателям-фантастам с местным колоритом, и знал, что старинный особняк Лавкрафта выдернули с корнем и перетащили вверх по холму[1], чтобы освободить место для здания Листа. Нет, он не был под кислотой, как утверждали скептики, изобретающие «разумное объяснение» любому контакту со сверхъестественным. К счастью, в те годы подозрения в употреблении наркотиков не делали человека парией, иначе вся университетская братия перессорилась бы. Довольно и того, что во всех пересказах, которые Джастин краем уха слышал на вечеринках, фигурировал ЛСД; еще неприятнее было напрямую выслушивать все ту же историю про «одного торчка» от незнакомых собеседников.

В любом случае Джастин не был под наркотиками и прекрасно запомнил, как все было. Примечательно, что призрак повел себя, в точности как ему полагалось. В полночь Джастин обходил здание дозором, облачившись в мешковатую синюю форму, и вошел в ту самую комнату, где через много лет устроили выставку его работ. Рельсовые светильники были выставлены на минимальную мощность и едва рассеивали мрак; окон в помещении не было.

Из темноты кто-то вылетел и чуть не столкнулся с Джастином, но в последний момент развернулся и быстро зашагал прочь. Джастин разинул рот и встал как вкопанный. Нарушитель еще раз подошел к нему и умчался. Со второго раза Джастин разглядел короткие волосы с пробором слева над высоким лбом, тонкие губы — рот казался маленьким при сопоставлении с внушительным подбородком — и сухопарую фигуру в костюме тридцатых годов, белой рубашке и черном галстуке. Сходство с фотографиями Лавкрафта на пожелтевшей газетной бумаге, сделанными в неформальной обстановке, было бесспорным.

Выражение лица выходца с того света, как и его стремительная походка, говорило о смятении и ужасе. Вполне естественно для человека, который оказался в унылом зале вместо своей уютной гостиной, для человека, который никогда не верил в потусторонний мир и вот внезапно стал одним из его обитателей. Дрожа, Джастин достал фонарик из чехла на поясе и кротко (он надеялся, что еще и сочувственно) спросил: «Что вы здесь делаете?»

Звуковые волны, должно быть, развеяли сгусток эктоплазмы. Взволнованный Лавкрафт больше не появился из тени. Мечущийся луч фонарика подтвердил, что в галерее никого нет. Джастин выскочил за дверь как ошпаренный и остановился, лишь чтобы запереть замок дрожащими руками. На этом его единственное столкновение с мистикой закончилось.

На открытии не было никого из его педагогов или однокашников. Вот и прекрасно! Вряд ли ему придется выслушивать городские легенды о себе самом. Однако из-за бесплатного вина бесчисленные выпускники — степенные и немолодые или неприлично юные — то и дело заводили с ним нудные запанибратские беседы. Джастин сердечно благодарил собравшихся за пустые похвалы, даже когда какая-то похожая на цаплю вдова с энтузиазмом пожала его руку и воскликнула во весь голос: «Какие милые картинки!» Он не видел смысла скрывать, что живет в горах Катскилл и не собирается на завтрашний «важный матч» с Принстоном, потому что терпеть не может американский футбол. Или что он остановился на Бенефит-стрит в викторианской гостинице типа «ночлег и завтрак» — в точности такой старомодной и претенциозной, как можно подумать, хотя и чрезмерно роскошной, на его вкус. Он путешествует с семьей? О нет, он дважды впопыхах женился и на досуге развелся. «У нас оказались кардинально разные стандарты и ценности, — пояснил он, — но разошлись полюбовно. Бывшим женам хватило совести не вымогать алименты. К счастью, детей у нас нет!» Не казался ли Джастин слишком грубым? Какая разница, лишь бы не пришлось слушать, как подвыпившие родители хвастаются достижениями своих отпрысков. В конце концов, он и сам налегал на вино и уже начал мечтать, чтобы призрак Лавкрафта явился и заставил этих обывателей прикусить языки.

А вот и человек, с которым Джастину нужно переговорить! Доктор Палаццо, глава факультета изобразительных искусств, обласканный журналом «ARTnews» и его глянцевыми собратьями, вошел в двери в сопровождении таких же разряженных гостей. Коренастый доктор Палаццо, облаченный в бирюзовый костюм-тройку с желтым галстуком и щеголяющий волнистой серебряной шевелюрой, слишком роскошной, чтобы быть натуральной, производил впечатление нахрапистого дельца. Он хотя бы карандаш когда-нибудь в руки брал? Не живописец, а какой-то губернатор оккупированных территорий! Джастин собрался с духом и растянул губы в улыбке. Он в последний момент согласился втиснуть эти две недели в маршрут выставки в обмен на оплату проживания. В противном случае фотографии отправились бы на склад в Бостоне или Филадельфии, а Джастину как раз надоело бездельничать дома. В изобилующих опечатками электронных письмах директор галереи уверяла, что компенсация будет перечислена, как только Палаццо поставит подпись, но после целого дня в городе Джастин хотел лично в этом удостовериться.

Джастин отловил Палаццо и представился. Палаццо без особого энтузиазма поздравил его с открытием выставки. Он явно спешил перейти к разговору с более важными собеседниками. Джастин максимально тактично изложил свое дело, размышляя о том, что обсуждаемой суммы не хватило бы и на один ботинок этого надутого щеголя. Палаццо отмахнулся, посоветовав обсудить деньги на мелкие расходы с директором галереи.

— Она направила меня к вам, — с едва заметной насмешкой возразил Джастин.

— Я не могу решить вопрос прямо сейчас.

Да неужели? Денег в заднем кармане Палаццо наверняка хватит на эти «мелкие расходы», еще и останется.

— Давайте я зайду к вам в офис утром в понедельник. В какое время вам удобно?

Джастин еле успел подавить отрыжку.

— Договоритесь с моим секретарем.

Палаццо умчался прочь, прежде чем Джастин успел сказать что-то еще.

Директор галереи все это время маячила на противоположной стороне зала, но Джастин не хотел еще больше испортить ей вечер. Она была вся в мыле. С выпученными глазами и прилипшими к потному лбу темными кудряшками, она разрывалась между сотовым телефоном и мелочным контролем за туповатыми студентами в форме официантов. Доктор Палаццо меж тем вел дружеские беседы с избранными, как будто в зале никого больше не было. Джастин осушил очередной пластиковый бокал шабли, выскользнул за дверь и направился вниз по холму на Бенефит-стрит.

Он проснулся весь в поту под флисовым одеялом. Между мягким пуховым матрасом и шипящим радиатором, включенным на всю мощь еще до Дня Колумба, царила не только жара, но и атмосфера упадка. Джастин подумал, что был чуточку слишком жесток к вчерашним гостям и даже к доктору Палаццо. Разве они виноваты, что пошли иным путем и по-другому смотрят на жизнь?

Цифровые часы на прикроватном столике показывали не так уж много времени. Еще можно успеть позавтракать. Джастин скатился с постели, чумазый и пошатывающийся, как и полагается после бог знает какого количества пластиковых бокалов. В столовой внизу никого уже не было, но официанты еще не начали убирать шведский стол. Джастин взял сразу три чашки кофе на случай, если потом не будет, круассаны и апельсиновый сок. Кофе во второй чашке был еле теплым, но со своей задачей справился. Вычурная обстановка перестала казаться настолько противной, и Джастин мужественно признал, что гостиница, конечно, непомерно дорогая, зато притягивает клиентов, без которых могла бы превратиться в один из экспонатов его выставки. Он был рад обнаружить, что Ист-Сайд практически не изменился, по крайней мере, то, что он успел увидеть, и даже «Сэндвичи у Джеффа» по-прежнему работают на противоположной стороне улицы. Или раньше они были «У Джо»?

Джастин мудро взял с собой приличную цифровую камеру, чтобы извлечь максимум пользы из навязанного отдыха. Владельцы гостиницы сочли встречу выпускников особым случаем и обязали его забронировать три ночи, что оказалось весьма кстати с учетом встречи утром в понедельник. Повинуясь порыву, Джастин направился на юг по замечательно сохранившейся Бенефит-стрит и на первом перекрестке с крупной улицей заметил белую картонку, прикрепленную скотчем под дорожным знаком «Поворот налево запрещен». На картонке большими черными буквами было написано «Шатер выпускников». Изогнутая стрелка указывала на Уотерман-стрит. При виде слова «шатер» Джастину представился цирк, и, хотя шансы на это были невелики, он решил сходить посмотреть, что к чему.

Улица обогнула унылый послевоенный кампус Школы дизайна, здание Листа, старинную Большую лужайку университета, и на углу торговой Тайер-стрит нашлась вторая табличка с призывом пройти еще один квартал, где оказался указатель на север. Джастин поморщился при виде винилового сайдинга на старинных стенах, дисгармонирующего с окрестностями, а затем улыбнулся. На небольшом городском лугу Пемброк-Филд и вправду возвышался цирковой шатер. Связки красных, белых и коричневых воздушных шаров трепетали у входа в шатер и на ограде из сетки-рабицы.

Иллюзия цирка развеялась, как только Джастин оказался в толпе веселящихся выпускников, бредущих сквозь ворота. Он словно снова оказался на открытии галереи, только здесь было намного больше народа да плюс еще младенцы в колясках. Парень в костюме мультяшного медведя позировал для фотографий со счастливыми парочками. При виде кривляющегося маскота Джастин невольно подумал: «Коп под прикрытием», и это его позабавило. На большинстве свитеров и пиджаков висели таблички с именами; из-за столов доносился оживленный галдеж — пикник перед игрой был в самом разгаре. Жизнь в «Пабе выпускников» кипела, и Джастин придушил мелькнувшую было мысль запить завтрак кружкой пива.

Собравшиеся веселились, да и флаг бы им в руки, но чем глубже Джастин погружался в праздничную атмосферу, тем сильнее его сердце сжимала тоска одиночества. Он получил степень магистра в этом университете и имеет полное право здесь находиться, более того, его пригласило руководство факультета! Но он не чувствовал себя «почетным» гостем и подозревал, что директор галереи подпортила отношения с Палаццо, устроив эту выставку. Он также подозревал, что рано или поздно на его унылую физиономию обратят внимание и попросят его удалиться. Джастин не нуждался в стороннем подтверждении своей непринадлежности этому миру. На улице ему сразу стало легче дышать.

Он вернулся на Тайер-стрит и в смятении огляделся по сторонам. Черт бы побрал его яркие воспоминания! На месте ряда классических викторианских особняков с мансардными крышами, резными карнизами и так далее выросло общежитие с красно-зеленым кирпичным фасадом, словно собранное из кубиков «Лего» ребенком-тугодумом. Джастин пошел по Тайер-стрит и немедленно об этом пожалел. Он вспомнил букинистический магазин, печально известный скупкой краденых коллекций, и слесарную мастерскую, исправно поставлявшую незаконные дубликаты ключей от комнат в общежитии для бесчисленных студенческих интрижек, и крошечную лавчонку, в которой ворчливый восьмидесятилетний старик торговал просроченными йогуртами и насмехался над неженками, которые боятся какой-то серой плесени. Эти и другие заведения с яркой индивидуальностью канули в Лету. Им на смену пришли безликие сетевые магазины одежды и рестораны, от претенциозных до низкопробных, но достаточно богатых, чтобы осилить наверняка заоблачные арендные платежи. По улице фланировали разряженные обеспеченные бездельники. Во времена Джастина их было намного меньше. В нем теплилась надежда, что магазин грампластинок, пиццерия и парочка других семейных предприятий еще на плаву, пока не подошел срок возобновления аренды. Обнаружив новое поколение попрошаек перед круглосуточным магазином, он несколько приободрился, но тратить деньги на милостыню не стал. Улица, словно сошедшая со страниц рассказов Дэймона Раньона[2], какую Джастин знал в дни беззаботной юности, практически утратила свою неряшливость и бунтарский дух. Это самое мягкое, что он мог о ней сказать.

За пределами торговой зоны Тайер-стрит выглядела еще хуже. На карте воспоминаний Джастина теснились прелестные домики, популярное кафе для завтрака, магазин одежды, специализировавшийся на вышедших из моды вечерних нарядах, и бакалейная лавка на углу — кажется, «Кабанья голова». Прогресс, наука или капитализм, если в данном случае между ними есть какая-то разница, проехались по ним асфальтовым катком, и на обломках университет возвел гигантские бараки лабораторий и разукрашенные бункеры переполненных общежитий. Джастин еще больше пожалел, что выставил свои работы в этом непомерно разросшемся кампусе. Слава богу, что Лавкрафт не видит эту унылую архитектурную сыпь. Или видит? Что такое призрак и о чем он может знать, что может наблюдать? Погрузившись в подобные раздумья, Джастин вернулся в тихую гавань Бенефит-стрит. Теперь он был уверен лишь в том, в чем был уверен с самого начала: той ночью в Листе он не принимал никаких галлюциногенов.

Сэндвичи в меню «У Джеффа» носили имена незнакомых Джастину местных знаменитостей. Он захватил с собой "Антуанетту Даунинг«[3] и прошел несколько кварталов на север до уединенного старого кладбища за величественной епископальной церковью. Эдгар По обхаживал здесь Сару Хелен Уитман, а Лавкрафт, кажется, свою невесту Соню. Джастин попытался возродить традицию однажды ночью со своей будущей первой женой, но какая-то лишенная чувства юмора старушенция высунулась в окно над церковным двором в обнимку с визгливым мопсом и пригрозила вызвать копов, чтобы «не пугали приличных людей до полусмерти». Джастин уселся на плоском саркофаге на дальней стороне кладбища и спокойно пообедал. Насколько он знал, лишенная чувства юмора старушенция упокоилась где-то рядом.

Вернувшись в гостиницу, он проспал до вечера под флисовым одеялом и даже не вспотел. Он открыл глаза в сумерках, когда очертания предметов смягчились, но мрак еще не сгустился. Снов он не запомнил, но был твердо уверен, что ему что-то снилось. Точнее говоря, у него в памяти отложилось, что нечто нарушило его сон и, как водится, изменило ход событий. Горничная? Незваный гость? Он настороженно оглядел комнату и включил прикроватную лампу. Сумка и вещи, разложенные на комоде, выглядели нетронутыми. Сверхъестественной жути, которой якобы должно сопровождаться явление призрака, также не ощущалось. Если за ним кто-то и наблюдал, то не иначе как голуби на подоконнике.

Что ему сейчас требовалось, так это покинуть номер и прогуляться, желательно в направлении ужина. Послеобеденное безделье вроде бы никак не способствовало повышению аппетита, однако голодные спазмы и нервное возбуждение гнали его за дверь. Ист-Сайд уже достаточно расстроил его сегодня. Он схватил фотоаппарат и направился на запад в полной уверенности, что отлично поужинает на Федерал-Хилл.

К счастью для Джастина, огромная гостиница «Холидей-Инн» на дальней стороне деловой части города служила отличным указателем, своего рода приветственной стелой. Пересекая деловой район, он чувствовал себя крысой в водном лабиринте[4]. Самые, казалось бы, надежные ориентиры развеялись как сон. Жалкие три десятка лет стерли с лица земли эстакаду, мемориал Гражданской войны, крупный универмаг, автовокзал и просторный флигель университета штата. Бурча себе под нос, Джастин лавировал между торчащими как бельмо на глазу свежеиспеченными высотками и пришел в несказанный восторг, наконец очутившись перед голой коробкой отеля. Он зашел в него, хотя вроде не собирался, и спросил равнодушного администратора насчет свободных номеров в понедельник. Якобы нет проблем. Все ученые типы, слетевшиеся в город на женский хоккей или что там, завтра выезжают. Джастин сказал, что, возможно, вернется. Администратор хрюкнул и снова закопался в сборник судоку.

Четырехлапая арка, подобно жирному кресту на карте, ныне отмечала начало Атуэллс-авеню. В качестве замкового камня красовалась здоровенная бронзовая шишка или, может, ананас. Джастин возликовал при виде «Старой кантины» и «Голубого грота», которые хранили столько сладостных воспоминаний и по-прежнему преуспевали, но еще больше его обрадовал теплый свет из окон недорогого ресторанчика «У Анджело». Обитый жестью потолок, глянцевые белые столы и меню, прибитые к большим квадратным столбикам и похожие на таблицы для проверки зрения, вероятно, ничуть не изменились с 1971 или даже 1931 года. В 17:30 Джастин уселся за стол и заказал колбаски, перец, картошку фри и бокал домашнего красного вина у бойкой официантки, которая назвала его «дорогушей». В колбасках не было ни комков жира, ни хрящей, прозрачная кожица словно сама отскакивала от перцев, а картошка фри явно попала на кухню прямо с грядки. Бургундское тоже было неплохим. Джастин постучал по дну бокала, стряхивая в рот последние капли, удовлетворенно отодвинулся от стола и подумал: «Вот это по мне! И нечего тут усложнять». К тому же он успел до вечерней толкотни! Джастин оставил щедрые чаевые и пошел дальше по Атуэллс.

Время от времени он в замешательстве замедлял шаг. Что случилось с некогда монолитным итальянским кварталом? Какой трикстер воткнул в него совершенно неуместные лавки с китайской и карибской едой навынос, кофейню неохиппи, индийский ресторан? И куда двигаться дальше? Вечер только начался. Джастин вспомнил, что в паре кварталов расположено одно из лавкрафтовских мест, которое он упомянул в своей магистерской работе. Быть может, историческое общество наконец повесило на нем мемориальную доску.

Джастин все прибавлял и прибавлял ходу, пока не увидел силуэт церкви с крошечным двором. Он вгляделся и хмыкнул. Не то! Слишком новая и слишком ухоженная для страшных историй. К тому же он прошел слишком далеко. Он давно перевалил через вершину холма и был на полпути в Олнивилл, если память не подводит. Эту церковь, в отличие от места действия рассказа, вряд ли видно из окна Лавкрафта на Колледж-Хилл.

Джастин пошел назад. Как он умудрился проскочить мимо церкви? При виде небольшого сквера на углу Саттон-стрит у него появилось неприятное чувство. Тротуар переходил в небольшую площадку с пепельно-серым диском в центре. Джастин принялся разбирать выгравированный текст при свете фонаря и к третьей строчке разозлился настолько, что не стал дочитывать. Основанная в 1875 году католическая церковь Святого Иоанна играла важную роль для «разных этнических групп» и занимала видное положение в истории местного рабочего класса.

А затем в 1994 году ее просто взяли и снесли. Некие неизвестные Джастину личности разбили на этом месте сквер и передали его в «дар городу».

Джастин с отвращением перевел взгляд с площадки и сохранившихся церковных ступеней на пыльный круг с бордюром по периметру и редкими пятнами жухлой травы. На внешней стороне круга стояла некрашеная скамейка со сломанными рейками. Слева от нее из земли торчали два похожих на поганки бетонных стола с шахматными столешницами. Вокруг одного стола стояли три бетонных стула, вокруг другого — четыре. Уродливая мебель была покрыта толстым слоем рыжей краски, отчего еще сильнее казалось, будто ее умыкнули из какой-то забегаловки. Стало быть, уже в девяностых Провиденс, этот заповедник четких границ и литературного наследия, докатился до такого. Впрочем, стоит ли трепать себе нервы из-за неправильно расставленных приоритетов других людей?

Проволочная ограда за скамейкой отмечала границу сквера. За ней стояли три дома: бежевый с плоской крышей, голубой со скатной крышей и зеленый с шатровой крышей. Мощный фонарь между верхними окнами голубого дома освещал парк неожиданно ярко. Кто-то вынырнул из густой тени за шахматными столами и бросился прямо на Джастина. Не хватало только, чтобы его еще и ограбили!

Джастин в изумлении молчал, у него подкосились ноги при виде человека, который внезапно развернулся и вновь скрылся в темноте. Он не тронулся с места, когда беспокойный призрак Говарда Филипса Лавкрафта снова вылетел из тени и настойчиво поманил за собой с расстояния вытянутой руки, прежде чем вернуться в тень. Когда Лавкрафт подошел в третий раз, профессиональные рефлексы побудили Джастина поднять камеру, сбросить крышку с объектива и включить серийную съемку. У него дрожали руки, но, по крайней мере, автоматическая вспышка не отпугнула Лавкрафта, как когда-то отпугнул голос Джастина. Более того, привидение задержалось чуть дольше и поманило настойчивее. Возможно, на этот раз с ним удастся поговорить. Джастин продолжал снимать, его руки уже не так дрожали. Он смотрел через видоискатель на несчастное лицо Лавкрафта, искренне жалел его и не мог подобрать слов. И все же он не собирался следовать за призраком в слепую неизвестность. Лавкрафт, казалось, еще больше опечалился, ушел и в четвертый раз не вернулся.

Джастин опустил камеру и смущенно огляделся по сторонам. Пешеходов поблизости не было, а случайный автомобилист промчался мимо, как будто не заметил ничего необычного. К тому же, когда привидение перестало метаться туда-сюда и оборудованный датчиком движения фонарь погас, погрузив сквер за церковными ступенями в тревожный и таинственный мрак, Джастин наконец заметил, в какие трущобы забрел.

Разумеется, Джастин был в смятении и замешательстве. Он наклонился, пошарил по мостовой, каким-то чудом нашел отброшенную крышку объектива и внезапно осознал, что умирает от голода, как будто вовсе не ужинал, и к тому же изнывает от предвкушения, словно некая давняя мечта должна вот-вот исполниться. Но что может сравниться с явлением призрака? Он понятия не имел и заключил, что странное предвкушение — лишь обман чувств, вызванный голодом и взвинченными нервами.

Когда он вернулся в «У Анджело», основная толпа уже схлынула. Он присел за тот же столик, и бойкая официантка отметила, что, наверное, ему очень понравилась кухня. Он выбрал самое сытное блюдо — ньокки, а к ним ботву брокколи, баклажан под пармезаном и полграфина красного вина. Официантка просияла, как будто обжорство достойно восхищения, и назвала его «милым». Если по нему и было заметно, что он повстречался с призраком, она не придала этому значения.

Кстати, о призраке... Джастин тонул в водовороте эмоций — смятения, негодования, любопытства, беспокойства, волнения... И все же его мысли то и дело возвращались к определенным деталям увиденного. Расправляясь с едой, он размышлял о том, что эктоплазматический Лавкрафт без труда пересек город, но по прибытии повторил в точности те же движения, что в здании Листа, за исключением единственного жеста. Может, привидения и склонны повторять одни и те же действия, но это объяснение кажется слишком поверхностным.

К тому же на месте Лавкрафта Джастин не стал бы назначать встречу на Саттон-стрит. Конечно, церковь Святого Иоанна имела для него какое-то значение как место действия рассказа, но, насколько Джастину было известно, Лавкрафт видел ее только с расстояния в несколько миль. Рядом с домом было множество более значимых для него мест. Почему бы не материализоваться в одном из них? И почему именно Джастин? Да еще и дважды? Чего бы ни хотел беспокойный дух, имелось множество людей, которые куда больше подошли бы ему в качестве помощников. И тем не менее ему не доводилось слышать, что Лавкрафт являлся кому-то еще.

Джастин уставился на три чистые тарелки и пустой графин. Он мог бы поклясться, что все было вкусно, однако совершенно не помнил саму трапезу. Он поглощал еду как одержимый. К счастью, никто из посетителей не смотрел на него с осуждением.

Он купил канноли, чтобы подсластить обратный путь через деловой район. Начинка из рикотты вытекала сквозь трещины в тесте, и когда он наконец сообразил, что может посмотреть фотографии призрака на экране камеры прямо сейчас, на ходу, у него были перемазаны руки. Не зря он потратился на цифровую камеру! Он еле удержался от того, чтобы не испачкать дорогую игрушку липкими руками. Вернувшись в гостиницу, он тщательно вымыл и вытер руки, но после этого у него едва хватило сил, чтобы раздеться и завалиться в кровать, как будто у него внезапно кончился завод. Возбуждение последних часов схлынуло. Снимки подождут.

Наутро в комнате было жарко, почти душно, и в воздухе стоял противный запах горелой плесени, который Джастин отнес на счет старинного парового отопления. Он проснулся с острым чувством своей непринадлежности, чуждости всему вокруг — эхом того чувства, которое он испытал на Пемброк-Филд, но сейчас, все еще полусонный, он связал это с непомерной жарой. Возможно, владельцы пытаются его выжить, включив отопление на полную катушку? Он приоткрыл окно и обнаружил, что батарея под ним ледяная. Батарея в ванной тоже не грела. Возможно, тепло просочилось сквозь пол? В этих старинных зданиях еще и не такое бывает. Зато раннее пробуждение оставляло ему много времени для завтрака. Весьма кстати, учитывая, что вчерашний волчий голод вернулся. Так что чем скорее он покинет номер, тем лучше. Он вышел за дверь, прихватив фотоаппарат, и обнаружил, что в коридоре стоит лютый холод. К счастью, плесенью здесь не пахло.

На последнем лестничном пролете перед вестибюлем Джастин услышал характерный рокот автоцистерны. Немолодая женщина с короткими рыжими волосами, облаченная в мешковатый зеленый свитер, повернулась к нему от приоткрытой передней двери. Джастин решил, что она входит в число владельцев гостиницы, поскольку женщина извинилась за то, что в печи ночью кончилось топливо.

— Пустяки, ничего страшного, — бросил он на ходу.

Джастин застолбил место рядом со шведским столом и набросился на яйца, бекон и сосиски, положенные ранним пташкам. Он раз за разом наполнял тарелку, объедая менее расторопных постояльцев. Чтобы пресечь на корню любые замечания насчет чрезмерного аппетита, он без нужды сердито глянул на дежурного — рассеянного парня с козлиной бородкой.

Между подходами он упорно разглядывал последнюю серию фотографий, как будто надеялся высмотреть на них то, что хотел увидеть. Если верить бесполезной камере, Лавкрафт был всего лишь галлюцинацией. Его не оказалось ни на размытых, ни на резких снимках. Зато фонарь на голубой стене прямо-таки бросался в глаза. Он состоял из трех ламп в форме перевернутого треугольника и на детальных снимках горел ярко, даже ослепительно, хотя вчера Джастин спокойно на него смотрел. Любопытно, что три части фонаря четко выделялись на снимке, даже если остальная часть кадра была смазана. А на последних снимках лампы и вовсе увеличились в размерах — или же как-то незаметно приблизились. В любом случае они нарушали все законы оптики, но на более глубокий анализ у Джастина не доставало терпения. Он рассеянно разглядывал содержимое кастрюль с подогревом, которое неуклонно таяло. Можно было бы забросить еще несколько порций в бездонную яму, но последние две ничуть его не насытили. Он нетерпеливо вскочил, не в силах дальше здесь оставаться.

Сегодняшняя утренняя прогулка разительно отличалась от вчерашней. Джастин шел на север по Бенефит-стрит явно не с развлекательной целью. Он пока не был уверен, с какой именно, но не собирался больше поддаваться ностальгии или разочарованию. Четыре чашки кофе сами по себе не объясняли того нервного напряжения, которое вынудило его пуститься в путь, и он прошел с полмили мимо элегантных георгианских и федеральных особняков[5], прежде чем осознал, что безотчетно ведет какой-то поиск. В месте, где Бенефит сливалась с Норт-Мейн и впереди лежали лишь унылые новые торговые центры, сборные дома и «центры профессиональных услуг», Джастин повернул направо, на Олни-стрит. Он не сказать чтобы оценивал окружающие здания, а просто чувствовал, что многие из них не годятся для его целей, в чем бы последние ни заключались. На оживленном перекрестке с Хоуп-стрит он с радостью обнаружил, что «Лепешки тортилья», некогда единственное мексиканское бистро в городе, до сих пор работает спустя треть столетия. Джастин дернул ручку двери, и не из ностальгии по старым добрым временам. Самое время попробовать еще раз позавтракать. Увы, бистро еще было закрыто.

Он побрел дальше, в район неоколониальных особняков, вычурных викторианских вилл, чопорных бунгало и ветхих трехэтажных зданий, которые до сих пор отличались более яркой индивидуальностью, чем все, построенное после рождения Джастина. Лишь оказавшись в глубине terra incognita широких авеню и претенциозных «поместий», он сообразил, что Лавкрафт или его бестелесное подобие имеет какое-то отношение к этой загадочной миссии. Гораздо более остро он осознавал, что уже пора обедать, а вокруг лишь помпезное запустение по части ресторанов.

Джастину казалось, что он не ел целую вечность. Наконец он наткнулся на оживленную артерию с солоноватой рекой Сиконк на востоке и кучкой разнообразных заведений на западе. Она казалась смутно знакомой, и на подходе в голове Джастина вспыхнули слова «Уэйленд-Сквер», слегка запылившиеся за тридцать лет неупотребления. Когда-то здесь теснились «элитные» магазины для потомственной денежной аристократии, но сейчас Джастин видел лишь одно: черную с желтым вывеску «Пиццерия Минервы».

Мрачный тощий тип за кассой скрипуче предложил Джастину садиться на любое место. Из-за столика перед широкими стеклянными окнами открывался прекрасный вид на залитую солнцем улицу. Прихожане явно не считали это место подходящим для воскресного обеда, и выпускников тоже не было видно. Несколько младших школьников, приехавших, судя по форме, на соревнования по бегу и прыжкам, обедали вместе с родителями, и больше никого в зале не было.

Джастин изучил меню в поисках чего-то более или менее мясного и выбрал сэндвич с говядиной и сыром. Повинуясь все тому же неясному томлению, он уставился на экран над зеркальной стойкой. Звук был отключен, и работники пиццерии явно забыли про телевизор, иначе давно переключили бы канал. Показывали рыбалку на кипарисовом болоте где-то в южных штатах — на редкость занудный образчик борьбы человека с природой. Тем не менее Джастин не сводил глаз с экрана, пожирая сэндвич. Он не заметил, кто принес заказ. Набивая рот, Джастин то и дело возвращался мыслями к показанной крупным планом наживке, которая ходила туда-сюда под самой поверхностью усыпанной листьями воды. Где-то он это уже видел. Неуловимое сходство не давало покоя. Он отложил сэндвич и задумался.

Наконец его осенило, и у него на мгновение закружилась голова. Мнимый Лавкрафт точно так же ходил туда-сюда как на привязи, точно так же манил за собой. Если он и правда был призраком, то им, похоже, кто-то управлял, но кто и ради чего? Лавкрафт — либо его кукловод — звал Джастина за собой. Та же скрытая сила нарочно или случайно пробудила в Джастине волчий голод и заставила его бесцельно бродить по городу. Он не осмелился строить дальнейшие предположения без дополнительных данных. Он и так был в расстроенных чувствах.

Он уже было поднес ко рту сэндвич со стейком и сыром, но заставил себя положить его на тарелку и уставился в окно, пытаясь перестать думать о еде и сосредоточиться. Единственным возможным источником информации, имеющим отношение к Лавкрафту, двум местам, где Джастин видел Лавкрафта, и их истории, был рассказ Лавкрафта. Но где его раздобыть и как он, кстати говоря, назывался? Джастин разглядывал витрины на противоположной стороне улицы, как будто надеялся прочесть в них ответ. Внезапно он расхохотался и в два счета прикончил остатки сэндвича и пригоршню чипсов, исполнившись новой решимости. Каменный фасад бывшего почтового отделения украшало веерообразное окно. Вычурными строчными буквами — по одной на каждой трапециевидной панели — было написано «Книги для очкариков». Джастин подошел к кассе, не дожидаясь, пока принесут счет, и совсем было выскочил за дверь, но вернулся и сунул двадцать бумажек по одному доллару под свой стакан с водой. Если ему не сидится на месте, возможно, получится направить эту маниакальную энергию в полезное русло.

Он взбежал на крыльцо книжного магазина и попытался взять себя в руки. Ни к чему пугать людей театральным появлением! В магазине оказалось неожиданно просторно для букинистической лавки. Прелестная девушка с длинными черными волосами работала за стойкой — наверное, собирала почтовые заказы. Она провела его к отделу ужасов — отдельному шкафу в дальнем углу. Невероятная удача! На верхней полке, рядом с томиками Толкина в суперобложках, стояла антология Лавкрафта.

— Похоже, вы нашли, что искали, — сказала девушка.

Джастин купил книгу и спросил, нельзя ли почитать ее где-нибудь в уголке. Девушка покачала головой:

— Мы открыты до шести.

Приглядевшись, Джастин понял, что она просто констатировала факт. Два бородатых тюфяка сидели в мягких креслах у журнального столика, уткнувшись в книги. Они напоминали усоногих рачков. Джастин устроился в обитом зеленым шифоном парикмахерском кресле у задней стены. Он старался сохранять внешнее спокойствие, хотя изнывал от нетерпения.

Повинуясь чутью, он начал листать поздние рассказы и не прогадал. Аллюзия на Федерал-Хилл привела его к рассказу «Скиталец тьмы». Джастин решил прочесть его внимательно, несмотря на возбуждение, чтобы ничего не пропустить. Если вкратце, сюжет заключался в том, что уроженец Среднего Запада, поселившийся в Ист-Сайде, случайно вступил в мысленную связь с враждебным пришельцем, изучая следы деятельности некой жуткой секты в заброшенной церкви на Атуэллс-авеню. Джастин уже читал этот рассказ, но очень давно, так что ничего не помнил. К тому же теперь он испытывал к нему отнюдь не академический интерес и реагировал на текст совершенно иначе.

Время от времени ему приходилось останавливаться и любоваться уютным светлым интерьером, чтобы помешать торопливому разуму прийти к преждевременным выводам. То, что главный герой боялся "некоего существа, обещавшего бесконечно преследовать его и следить за ним, никогда не принимая физического облика«[6], напомнило Джастину о незваных гостях, которые якобы наблюдали за ним во время вчерашнего дневного сна. Что же касается «некой святотатственной связи, коя, как ему чудилось, существовала между его сознанием и незримым монстром, таящимся в том храме», разве не могла она принять форму неутолимого голода и навязчивого возбуждения, которое и сейчас звало его в путь и явно шло вразрез с его желаниями?

Он продолжал продираться сквозь текст. Чем больше он старался, тем мрачнее становилась картина. Отчаяние жертвы оттого, что «богомерзкая связь с непостижимым исчадием зла укрепляется в часы сна», напомнило Джастину, какое чувство непринадлежности — и вот именно чуждости — он испытал сегодня утром; а когда герой позднее очнулся от отупляющего дурмана в церкви и вдохнул «невыносимо мерзкое зловоние, откуда на него ритмично накатывались могучие обжигающие волны», Джастин вспомнил, что в номере было нестерпимо жарко и воняло горелой плесенью, хотя печь ночью не топили. Он ощутил себя зажатым в тиски страниц и попытался выглянуть в узкое окно перед креслом, но оно было наполовину заставлено иностранными словарями и затянуто стальной решеткой от воров. К тому же из него открывался вызывающий клаустрофобию вид на соседнюю кирпичную стену. Джастин вновь углубился в книгу.

В повествовании неоднократно подчеркивалось, что зловещее существо боится света, и Джастин задумчиво кивал в знак согласия, поскольку обе его встречи с Лавкрафтом произошли в ночное время. Наконец он дошел до выдержек из дневника, в которых герой бессвязно изливал свое отчаяние перед лицом ужасной судьбы. Кульминационный образ «тройного горящего глаза» напомнил исполненному смятения Джастину о камере, висящей у него на шее, и о снимках фонаря с тремя ослепительно-яркими лампами рядом с тем местом, где стояла церковь. Эти снимки нарушали все правила формирования изображений на фотографиях. И еще вспомнилось, что фонарь странным образом погас, едва Джастин активировал вспышку! Он оторвал взгляд от книги и повернул голову к более широкому окну слева. У магазина был мощеный внутренний двор с уже увядшими цветами гортензии и пожелтевшими листьями снежного дерева. Летом здесь должно быть намного приятнее! Доживет ли он, чтобы увидеть своими глазами? Джастин поморщился. Не слишком ли хрупкое основание для подобной меланхолии?

Солнце село. Как давно он сидит в этом кресле? Лампа дневного света на потолке так и гудела с самого начала? Джастин вскочил, и у него на мгновение закружилась голова. Скрипя суставами, он на негнущихся ногах пошел к стойке, сочиняя извинение за то, что засиделся. Усоногие рачки уже покинули свои удобные кресла! Дурной знак, однако на часах над кассой было чуть меньше 17:15. Джастин немного расслабился, поблагодарил прелестную продавщицу за помощь и выразил надежду, что его затянувшийся визит никому не помешал.

— Сидите сколько хотите, только не храпите, — заверила она.

Выйдя на улицу, он сунул книгу в большой внутренний карман своей джинсовой куртки. Ему вновь нестерпимо хотелось есть и идти куда глаза глядят. «Минерва» была совсем рядом. Большая кальцоне с фрикадельками казалась наилучшим источником протеина, и к тому же ее можно было взять с собой.

Джастин пошел по Энджелл-стрит, гадая, сколько он продержится, прежде чем сорвет обертку со своего ужина. За первым поворотом над ним нависла зеленая с белым вывеска кафе-мороженого «Ньюпорт». Очередной привет из прошлого! Несколько десятилетий назад он был здесь завсегдатаем. Не надо было размениваться на пиццу, взял бы сейчас бургер и пломбир с сиропом. Он пригляделся и увидел, что от кафе осталась только вывеска. В свете фонарей было видно, что за стеклом нет ни перегородок, ни стойки, ни стульев, ни морозильных камер — ничего.

Однако в глубине магазина кто-то двигался, не обращая внимания на полумрак. Люди оживленно общались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Чем больше он их разглядывал, тем ярче они становились, как будто Джастину лишь показалось, что в кафе нет света, и словно приближались к нему. И вскоре уже в ярком свете перед его взором предстал изможденного вида старик во главе стола, за которым сидела стайка почтительных юнцов. На старике был темный костюм в стиле тридцатых годов, который едва не разваливался на части, и у него сохранилось достаточно тонких седых волос, чтобы сделать левый пробор. Выдающийся подбородок, тонкий рот. Старик что-то вещал и с явным удовольствием поедал банановый сплит. Длинноволосые слушатели в водолазках и джинсах клеш явно не имели отношения к современной молодежи.

Работая над диссертацией, Джастин предавался пространным мечтаниям о Лавкрафте и Энджелл-стрит, главное место в которых отводилось этому кафе. При виде трехмерного воплощения юношеских фантазий у него сжалось горло. Напротив кафе-мороженого торчал типично неуклюжий и унылый многоквартирный дом постройки пятидесятых годов, но самое ужасное заключалось в том, что ради него был снесен прелестный особняк, в котором родился Г. Ф. Лавкрафт. В грезах юного Джастина об идеальном Провиденсе Лавкрафт не скончался в расцвете лет, запоздавшие гонорары подоспели как раз вовремя, чтобы он смог выкупить дом предков, и легендарная любовь к мороженому частенько вынуждала этого хрупкого, но гениального восьмидесятилетнего старца пересекать дорогу и собирать в кафе толпу восторженных сверстников Джастина — любителей ужасов. Джастин до сих пор лелеял эту мечту, и при виде мира не просто параллельного, но давно канувшего в Лету, у него сжалось сердце от тоски и задрожала нижняя губа.

Он сморгнул слезы. Парни за столом выжидающе смотрели на него, как будто он обещал зайти на огонек, и древний старец благосклонно помахал ему рукой. Джастин сглотнул. Неужели он достоин? Но дверь наверняка заперта. Он поднялся на крыльцо и потянул за ручку. Он увидел и почувствовал, как ручка подалась, и в то же время сквозь нее просвечивала реальная дверь, которая, разумеется, даже не шелохнулась.

Джастин отпустил ручку, вздрогнул, и тоска сменилась гневом. Что было бы, шагни он в призрачный портал? Лавкрафт и его почитатели по-прежнему манили его к себе. Джастин схватил камеру, сунул в карман крышку объектива и включил вспышку. И сейчас, и прежде он видел не привидение Лавкрафта, а лишь эту бездушную куклу. Нелепо даже предполагать, что дух может стариться после смерти! И что с ним за кружок призрачных хиппи? Тот, кто дергает за ниточки, или держит Джастина за дурака, или сам не слишком умен.

Джастин поднял камеру. Сцену, скорее всего, не получится запечатлеть, но почему бы не попробовать заснять хоть что-то? И если его преследует некое чудовище, боящееся света, это самый разумный ход. Он навел камеру и сделал серию снимков. Когда он опустил фотоаппарат, в кафе снова было темно и пусто.

Голод тем не менее не унимался. Как Джастин ни старался сдерживаться, за несколько кварталов до Бенефит-стрит от кальцоне остался только жир на пальцах. Более того, при мысли, что неукротимая тяга к странствиям происходит из некоего зловещего скрытого источника, есть хотелось еще больше. Единственное, что он мог поделать, — это запереться в комнате и направить кипучую энергию в русло размышлений о сути всего с ним происходящего.

Он вымыл пахнущие мясом руки, плюхнулся в кровать, схватил пульт дистанционного управления с прикроватного столика и включил телевизор, который забормотал что-то успокоительное. Неосознанно используя телевизор в качестве связи с нормальным миром, Джастин принялся изучать снимки из кафе-мороженого.

Разумеется, он оказался на них единственным человеческим существом. Его лицо было засвечено отражением вспышки в стекле, за которым виднелись смутные очертания непотревоженной пыли среди голых стен. Открытая задняя дверь в глубине выходила на кирпичные дома в стиле ар-деко на Медуэй-стрит. По крайней мере, он так думал, но точно сказать не мог, поскольку большую часть неясного дверного проема занимали три ослепительных оранжевых диска в форме треугольника. Фонарь переместился вслед за ним на Уэйленд-Сквер!

Испытав приступ тошноты и испарины, Джастин с неким извращенным удовлетворением отметил, что жалкие пять минут в постели уже принесли свои плоды. Лавкрафт и его поклонники — всего лишь фантазии, существующие только в его голове. «Тройной горящий глаз» — реальность. И реальность, и фантазии обладали еще более навязчивым воздействием на человеческий разум или, по крайней мере, на разум Джастина, чем это было описано в книге.

Перебирая снимки, он отметил, что диски застыли на месте как бы в ожидании, но если присмотреться, то они не вписываются в дверной проем, а перекрывают его, как будто находятся намного дальше двери и в то же время внутри здания.

На последнем снимке картина резко изменилась. Как и следовало ожидать, при вспышке глаз отпрянул, но на его месте не оказалось ранее скрытой части дверного проема. В кадре парила круглая дыра, и отнюдь не пустая. Мутный мрак пронизывал некий узор, похожий на переплетенные струйки грязного дыма или волокна мышечной ткани. На страницах книги говорилось о крылатом, похожем на тучу существе, которое таилось в церкви. На фотографии можно было рассмотреть чуть больше деталей, интригующих, тревожащих, но столь же бесполезных с практической точки зрения. Разглядывая портал в невыразимо далекий и странный мир размером с отпечаток пальца, Джастин впал в странное оцепенение. У него кружилась голова, как будто он балансировал на грани физического падения в крошечное отверстие.

Надо отвести глаза! По телевизору седоусый смотритель парка читал лекцию об экологии Блэкстон-Вэлли, стоя по щиколотку в заросшем тростником болоте. Местный кабельный канал, предположил Джастин. Смотрителя сменили рыбаки, которые ловили на блесну с травянистого берега. Мысли Джастина вернулись к телевизору в пиццерии и к наживке, которая извивалась на крючке.

Каждой рыбе своя наживка, подумал он, и наживка эта зависит от нейронных сетей, генетики и еще множества факторов, о которых рыба и понятия не имеет. И конечно, не стоит забывать о настроении рыбы. Возможно, его нынешние затруднения вызваны тем, что он оказался нужным человеком в нужном настроении — в его случае замкнутым и одиноким, — транслирующим некий сигнал из нужного места в нужное время, возможно, «когда звезды встали в нужное положение», как выразился Лавкрафт. Быть может, некий удильщик, хищник, пронзающий не мили, но измерения, уловил этот сигнал? Быть может, в континууме этого удильщика первая встреча Джастина с Лавкрафтом в Листе произошла всего несколько мгновений назад? Ах, если бы вспомнить, в каком настроении он был перед той встречей! Был ли он встревожен, опечален, напряжен? Ответа он не знал. С точки зрения эмоций тот парень в мешковатой форме был все равно что незнакомцем.

Но между юным Джастином и Лавкрафтом было кое-что общее — Провиденс. Джастин никогда не встречал привидений и пришельцев в других местах. И возможно, они с Лавкрафтом принадлежали, так сказать, к одному виду рыб. Мелкие подробности, которые застряли у него в голове много лет назад, наконец пригодились! Лавкрафт писал, что в детстве видел нимф и сатиров под дубами на своем заднем дворе и именно в это время года. Если бы он попытался присоединиться к ним, возможно, его ждала бы судьба, которой Джастин с трудом избежал сегодня? Множество людей пропали навсегда без повода и признаков насильственной смерти со своих родных улиц или крылечек. Помнится, один писатель, Чарльз Форт, собрал сотни описаний подобных случаев, построив на этом карьеру.

Удильщик почти наверняка произвел впечатление на Лавкрафта, подсознательное или нет, и строчка-другая в груде корреспонденции писателя вполне может об этом свидетельствовать. В одном Лавкрафту повезло — время, место и душевное состояние ни разу не сошлись в нужной комбинации, чтобы на его пути оказались непреодолимый соблазн и дыра в пространстве. Сколь долго ему продолжало бы везти, не умри он в сорок шесть лет? Быть может, некая «проклятая тварь» в конце концов подстерегла пожилого Амброза Бирса в Мексике?[7] Или даже Чарльз Форт не рискнул бы объяснить исчезновение Бирса подобным образом?

Джастин фонтанировал идеями не иначе как по причине чуждого присутствия в голове. Обычно он уже дремал в это время. При мысли о твари, которая к нему прицепилась, у него мурашки бежали по коже. Он чувствовал себя оскверненным, нечистым, как будто у него завелись вши или грибок. Его утешало лишь то, что непосредственная опасность ему не угрожала. Как если бы барьер между мирами был тонкой коркой льда, по которой нетерпеливо расхаживал удильщик, он мог спускать приманку и подманивать добычу лишь через лунки, открывавшиеся в определенных местах в определенное время. Что касается героя рассказа, который отправился навстречу гибели во сне, существу понадобилось несколько недель, а не жалкие пару дней, чтобы обрести над ним подобную власть, даже если эти эпизоды не были лишь драматичной выдумкой Лавкрафта.

Так или иначе, ко вторнику Джастин покинет город. Хотя за выходные у него появился куда более веский повод для беспокойства, завтра предстоит уладить дело с Палаццо. В пятницу вечером оно казалось ужасно важным, но с тех пор он о нем не вспоминал. Он попробовал составить план атаки — лучше поздно, чем никогда. Необходимо заранее продумать ответы на увертки Палаццо и его секретаря. Но агрессивная энергия внезапно покинула его тело, и он уснул, не успев воспользоваться ее последними каплями, прямо в одежде поверх одеяла. Телевизор бормотал всю ночь.

Он проснулся в семь утра, как обычно. В номере наконец-то не было ни холодно, ни жарко, тем не менее Джастин не сразу вспомнил, сколько ему лет и какой на дворе год. По общественному каналу бежала лента местных объявлений под аккомпанемент музыки в стиле джаз-фьюжн. Пульт дистанционного управления так и лежал у Джастина на животе. Он переключился на так называемые утренние новости — невыносимую мешанину чепухи и чудовищных преступлений. Его терпение лопнуло на репортаже об очередной пропавшей беременной женщине и ее неверном муже, на которого пало подозрение. Джастин затруднялся определить, к какой из двух категорий относится этот репортаж. Волчий голод и нервное возбуждение отступили, словно то был странный сон, занявший весь уик-энд. Существо оставило его в покое, или звезды изменили положение. Так или иначе, стоит в последний раз позавтракать в гостинице, чтобы явиться в здание Листа сытым и накачанным кофе.

Он поел, собрался, выписался и поспешно зашагал на парковку за гостиницей. Наверное, хозяева рады его отъезду. Его потрепанный «додж» 1985 года лишь портил атмосферу, которую они пытались культивировать. И все же, несмотря на пятна серой грунтовки под облупившейся кобальтово-синей краской, несмотря на ржавчину, протянувшуюся неровной цепочкой пятен вдоль кузова от передних до задних колес, и другие косметические дефекты, старина «рам» не желал умирать, и Джастин не собирался отправлять его на свалку. Однако он впервые за много дней как следует разглядел свой фургон и вздрогнул от неожиданности, на миг увидев его чужими глазами. К счастью, это прошло, как только он сел за руль. Он выехал за ворота в похвальные 8:45.

Конечно, разговор с Палаццо стоило заранее обдумать, но вчера вечером у него не было сил, а сейчас надо было следить за дорогой. Смирившись с необходимостью импровизировать, Джастин припарковался у здания Листа. Ну и где в этом бетонном лабиринте притаился глава факультета? Юная смотрительница галереи, облаченная в дизайнерскую одежду в стиле панк, со второй попытки оторвалась от учебника по семиотике для начинающих и ответила Джастину. В здании имелся лифт, но он предпочел подняться к Палаццо на третий этаж по пожарной лестнице, — быть может, свежий воздух прочистит мозги.

Дверь рядом с номером кабинета была открыта. Вперед, в атаку! Приемная вполне могла бы принадлежать какому-нибудь стоматологу или бухгалтеру, за вычетом дорогих картин на стенах цвета слоновой кости. Среди трофеев были Рой Лихтенштейн, Бен Шан, Дэвид Хокни. Джастин остановился. Типичное показное потребление! Секретарша в роговых очках, со стянутыми в пучок каштановыми волосами казалась бы типичным синим чулком, не будь этой высокомерно-недовольной гримасы. Джастин сообщил, что ему сегодня нужно встретиться с Палаццо. Секретарша не знала, будет ли Палаццо сегодня в офисе, и не поинтересовалась, в чем заключается дело Джастина, отчего он заподозрил, что Палаццо предупредил дамочку о его визите. За закрытой дверью позади нее кто-то топал и скреб мусорной корзиной по плиточному полу. Похоже, здешние обитатели весьма невысокого мнения о нем.

Он широко улыбнулся и заявил, что подождет. У него весь день впереди! Джастин уселся в скрипучее кожаное кресло у стены, и секретарша начала сердито барабанить по клавишам компьютера. Она то и дело вздыхала. Джастин прикрыл глаза, чтобы сэкономить силы. Всем, чего он добился в жизни, он был обязан врожденному упорству, и сегодняшний день, похоже, не исключение.

Прошли томительные полчаса. Джастин подошел к столу, прочистил горло и попросил у секретарши бланк формы для возмещения расходов, на случай если Палаццо куда-то задевал форму от директора галереи. Дамочка заявила, что бланков у нее нет. Дверь за ее спиной бесшумно приоткрылась на волосок, и Джастин увидел в щели чей-то глаз. Дверь закрылась стремительно, но столь же бесшумно.

Через несколько секунд, пока Джастин продолжал сверлить взглядом дверь, зазвонил телефон секретарши. Та отвернулась от него и что-то зашептала. Потом повесила трубку, и внутренняя дверь широко распахнулась, как бы говоря: «Привет, дружище, добро пожаловать!» Неизменно отутюженный Палаццо энергично пригласил Джастина войти, но руку ему пожимать не стал.

Джастин еще даже не успел толком расположиться в кресле, когда Палаццо нанес упреждающий удар:

— Вы навестили альма-матер в исключительно волнующее время! По всему кампусу творятся великие дела, и мы с вами принимаем в них участие.

Джастин вежливо, но без особого энтузиазма кивнул в ответ. У него сосало под ложечкой от дурного предчувствия.

— Университет готовится к самому значительному расширению в своей истории благодаря весьма успешному привлечению капитала. И наш факультет также будет расширен.

— Каким это образом? Где вы найдете место? Собираетесь объявить войну соседней библиотеке?

Джастина затошнило при мысли о дальнейшем разрушении его любимого старого Провиденса. Он злился и всем сердцем сожалел, что выставил здесь свои работы.

— О, этим пусть займутся профессионалы.

Ему показалось или Палаццо хихикнул?

— В общем, сейчас на это брошены все средства. Кстати, я не нашел записей о ваших пожертвованиях.

Больше похоже на догадку, чем на результаты поиска в архиве, и догадку вполне резонную. У Джастина еще сильнее засосало под ложечкой.

— Насколько я помню причину вашего визита, — произнес Палаццо, — я сочту за личную услугу и уместный жест, если вы согласитесь отнести означенную сумму на счет пожертвования на развитие нашего факультета.

Джастин никогда еще не видел настолько неприятной заискивающей улыбки.

Спокойствие!

— Послушайте, я договорился с директором галереи. Мы заключили сделку. Это все есть в электронной переписке. Я потратил много времени и сил на то, чтобы организовать выставку в столь сжатые сроки, и ничего на этом не выгадал. Просто отдайте мне то, что должны.

— Я ничего вам не должен.

Выражение лица Палаццо мгновенно изменилось.

— Она забыла посоветоваться со мной. Действовала в обход, и не в первый раз. Вы заключили сделку с ней, не со мной. Я нашел бы, что повесить на стены галереи на эти две недели.

Джастин пожал плечами и развел руками:

— Это не мои проблемы. Я принял ее обещания за чистую монету.

— Что ж, она злоупотребила вашим доверием. И это именно ваши проблемы.

Палаццо достаточно было бы чуть шевельнуть лицевыми мышцами, чтобы выражение его лица превратилось в злорадную гримасу.

— Вы шутите, наверное. Кстати, а где директор галереи? Я хотел бы выслушать ее объяснения.

— Она сказалась больной.

Джастин не удивился бы, если бы Палаццо солгал, но это было похоже на правду.

— И полагаю, вы уволите ее, как только она выздоровеет? Если еще не уволили.

— О нет, зачем же так грубо. Ее контракт почти на исходе. Мы просто не станем его возобновлять.

Ну конечно, не дай бог, поползут слухи о раздорах на факультете изобразительных искусств!

Палаццо невольно подсказал Джастину следующий ход. Si le geste est beau, как говорят французы[8]. Вообще-то, ему не оставалось ничего другого, кроме как спросить прямо:

— Так вы оплатите мой гостиничный счет или нет?

— Я же ясно сказал — нет!

Джастин вынудил благообразного доктора Палаццо затрястись от злости. Быть может, именно вспыльчивый нрав привел Палаццо на вершину бюрократической карьерной лестницы?

— Прекрасно.

Джастин неторопливо встал. Он чувствовал необходимость вести себя достойно, хотя больше всего ему хотелось — и он был в полном праве это сделать — недвусмысленно послать Палаццо к черту. Когда Джастин заговорил, Палаццо окончательно утратил хладнокровие и заорал, чтобы он убирался, но Джастин был полон решимости высказать все то, что давно вертелось у него на языке, и плевать, слушает Палаццо или нет.

— Видите ли, док, для некоторых людей настоящее есть сумма прошлого, как если бы прошлое служило своего рода источником вдохновения. Для других же настоящее всего лишь символизирует сколь можно более полный разрыв с прошлым, и чем меньше истории путается под ногами у бизнеса, тем лучше. Очень жаль, что в таком городе вы и вам подобные занимают столь высокое положение.

Красный, задыхающийся Палаццо с выпученными, полными злобы глазами на мгновение утратил дар речи.

— До вас дошло хоть слово? — спросил Джастин.

Палаццо набрал воздух в грудь для очередной тирады, но на этот раз перевес был на стороне Джастина.

— Катитесь вы к черту, — подытожил он, вышел легкой походкой и подчеркнуто неторопливо закрыл дверь до щелчка, после чего с новой силой ощутил собственную вульгарность и ничтожность.

Секретарша таращилась на Джастина, как будто он только что взорвал плотину.

— Ну, сегодня он задаст вам перцу, — предсказал Джастин.

Лишь оказавшись на лестнице, он понял, что его колотит крупная дрожь.

Он остановился у галереи. Беглая мысленная инвентаризация показала, что в фургоне есть достаточно чистые одеяла и полотенца, чтобы замотать фотографии. Он снял со стены и сложил стопкой три фотографии размером 18 на 24 дюйма, прежде чем к нему подскочила смотрительница.

— Все в порядке, я автор этих работ, — заверил он.

— Вы уверены, что так и нужно? Я думала, выставка закончится еще только через неделю или две.

Экая зануда, несмотря на розовый ежик на голове!

— Если вы беспокоитесь, позовите Палаццо. По правде говоря, я буду только рад этому.

Она больше ничего не сказала и испарилась. Джастин снял еще одну фотографию и задумался, сможет ли унести сразу четыре. Он успел сходить к фургону, вернуться и решить, что лучше носить партиями поменьше, к тому времени как в дверях появились Палаццо и смотрительница. Палаццо свирепо велел ей удалиться и прийти сюда через час. Затем он ворвался в галерею и завопил, благоразумно держась подальше:

— Какого черта вы творите? Это недопустимо! Что скажут люди, когда увидят голые стены?

Джастин мрачно посмотрел на него:

— Считайте это вотумом недоверия. Я опасаюсь оставлять вам свои работы. Вы выказали к ним весьма пренебрежительное отношение.

К тому же, следует признаться, ему хотелось поскорее навсегда убраться из города, где его поджидала нелепая смерть, когда звезды примут «нужное» положение.

— Да вы представляете, насколько это непрофессионально?

Джастин равнодушно покачал головой:

— Пожалуй, я готов оставить их под залог. Весомый. Но больше ничем помочь не могу.

— Вы требуете денег? Что за ребячество! Да это же шантаж!

— Я смотрю на это иначе.

Джастин потянулся к очередной фотографии, но остановился, когда Палаццо вылетел из комнаты. Пошел за охраной кампуса? Чтобы устроить сцену с заламыванием рук выставляющемуся фотохудожнику и «почетному выпускнику»? Вряд ли.

А затем в галерее погасли все лампы. Света из дверного проема не хватало, чтобы хоть немного разбавить чернильный мрак. Джастин предположил, что Палаццо тянет время, и решил подождать в темноте. Ситуация патовая. Скоро Палаццо придется отвечать на вопросы, почему в галерее темно и что Джастин делает там один внутри. Джастину было не привыкать чувствовать себя глупо, а вот Палаццо наверняка нет. Серьезный недостаток в подобных обстоятельствах!

Мрак уже не казался таким непроглядным. Глаза начали привыкать. Нет, дело не в этом, ведь он по-прежнему не видел своих фотографий на стенах. И все же по комнате постепенно разливалось сияние, как будто кто-то едва заметно поднимал яркость ламп, обнажая поверхности, сходившиеся под прямыми и острыми углами и терявшиеся где-то на горизонте далеко за задней стеной галереи. Волчий голод снова пробудился, как будто никогда и не затихал, а лишь на время затаился в глубинах подсознания. Джастин был готов сожрать Палаццо — дайте только повод!

А еще его терзала тоска по тому, что обрело глубину и резкость в нежных сумерках. Джастин стоял на поросшем мхом сланцевом уступе лицом на запад. Никакого здания Листа вокруг, никаких многоэтажных домов, уродующих силуэты западных холмов на алом фоне, и даже массивное здание суда в неоколониальном стиле на Бенефит-стрит рассыпалось рядами старинных фронтонов и мансардных крыш. Самым высоким зданием — около пяти этажей — был банк Больничного треста в форме перевернутой скобы, видневшийся на другой стороне канала. Немногочисленные электрические вывески подсвечивали кирпичные и каменные фасады в деловой части города, но разобрать отсюда можно было только вывеску отеля «Старая колония». Золотой купол Конгрегационалистской церкви на Уэйбоссет-стрит мягко сиял в лучах заката. Фонари должны были зажечься с минуты на минуту.

Пред ним лежал старинный Провиденс его грез, болезненно прекрасный после выходных в «дивном новом Провиденсе». Лавкрафт на этот раз не явился, что и неудивительно. То был Провиденс школьных дней Лавкрафта, и поскольку Джастин не мог представить Лавкрафта ребенком, эта версия писателя не могла материализоваться. В любом случае это был невероятно прекрасный город, и Джастин мог провести в нем остаток своих дней, надо было только спуститься.

В то же время он сознавал, сколь коротким будет этот остаток и что незримый глаз космического удильщика, несомненно, устремлен на него. Он запоздало понял, сколь хитроумно удильщик отпустил леску на нужную длину, дав рыбе иллюзию свободы, позволив бесцельно тратить силы, в то время как крючок оставался в ничего не чувствующей губе.

И все же Джастин нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Его страстная тяга к городу была неотделима от голода существа, считавшего Джастина едой, и он не мог выдернуть нематериальный крючок — точно так же, как рыба не может отрастить руки и освободиться самостоятельно. Чем втайне занималась тварь, когда леска провисла? Какие механизмы привела в действие, чтобы Джастин вновь оказался в здании Листа в темноте?

Вопреки здравому смыслу, он уже оторвал от земли левую ногу, когда в голове эхом прозвучала фраза из рассказа Лавкрафта: «Я — это оно, и оно — это я». Чувствует ли, понимает ли это «оно» тягу Джастина к сотворенному им миражу, подобно тому как Джастин чувствует его голодные спазмы, его тревогу из-за того, что Джастин еще не угодил в сеть, а пообедать удается так редко? Хочет ли Джастин утолить этот нестерпимый голод? Ему достаточно всего лишь быть съеденным!

— Может, выйдете уже и начнете вести себя разумно?

Вспышка гнева Палаццо застала Джастина врасплох и привела в замешательство. Его голос звучал так четко и так близко, но разве это возможно, ведь Джастин фактически находится в другом мире.

— Что вы здесь делаете?

Палаццо так завелся, что не смотрел по сторонам, а может, снаружи казалось, что в галерее по-прежнему темно. Но Джастин скоро узнал, что другие могут видеть то же, что и он. Палаццо стоял рядом с ним и в ужасе таращился то на север, то на юг, то на запад, то на восток.

— Где мы? Что за чертовщина здесь творится?

Джастин, несмотря ни на что, криво улыбнулся:

— Это Провиденс.

Палаццо пришел в еще большее смятение:

— А где наше здание? Где все, что произошло за последние сто лет? Куда девался весь прогресс? Все, чего мы достигли! Это ужасно! Почему ты улыбаешься, сукин ты сын?

Джастин собирался сообщить Палаццо, что это всего лишь иллюзия, но передумал. Пусть сперва придержит язык!

Палаццо никак не мог взять себя в руки. Он начал бормотать о том, что же делать, как все исправить. Джастин мог бы предложить ему выйти из комнаты или сделать пару снимков со вспышкой, но к чему утруждаться? И разве станет Палаццо слушать такое ничтожество, как он? В любом случае любопытно, что Палаццо так легко поддался сверхъестественному влиянию и принял открывшуюся его взору картину за чистую монету. Возможно, у него было слишком много других забот, чтобы утруждать себя критическим мышлением. Там и сям начали разгораться пунктирные линии фонарей.

Джастин понял, что именно произошло дальше, только потому, что это как бы произошло и с ним тоже благодаря соприкосновению разумов где-то в горних высях. Когда ходишь по какой-то поверхности, всегда рискуешь поскользнуться, особенно если сильно переживаешь. Любителей подледной рыбалки отделяет от весьма неприветливой среды всего один неосторожный шаг. И вот мягкие сумерки идиллического Провиденса Джастина мгновенно сменились густым мраком. В сером северном небе повисло угольно-черное пятно, на первый взгляд похожее на Луну во время затмения, но усеянное не кратерами, а бледными звездами размером от острия булавки до картечи. То было небо родного мира удильщика, показавшееся в прорехе пространства, через которую тройной глаз взирал на наш мир и посылал свои видения, пока не случился какой-то сбой. Если бы Джастин в тот самый миг моргнул, то вообще ничего не успел бы заметить, потому что уже в следующее мгновение тяжелый удар потряс невидимый пол галереи, вызвав дребезжание невидимых фотокартин на стенах, и прореху в пространстве заполнила жуткая реснитчатая масса, которая начала пузырем вдавливаться внутрь комнаты. При контакте с атмосферой она сперва порозовела, затем раскалилась докрасна.

Это заняло всего несколько секунд. Джастин закашлялся от нарастающей вони горелой плесени и жженой мертвой плоти и содрогнулся, услышав протяжный нечеловеческий вой, который лился в его уши и одновременно звучал в голове, а также извергался из его собственного рта. Звук был искажен, как будто прошел через дешевый микрофон. Окружающий мир продолжал мерцать, тусклый призрак давно ушедшего Провиденса то выступал из темноты, то исчезал.

Затем Джастин разобрал еще один звук. Палаццо продолжал бормотать в том же ритме и темпе, но бормотать какую-то бессмыслицу и очень громко. Может, это и бессердечно, но с плеч Джастина словно свалился тяжкий груз, тугая пружина в груди раскрутилась. Безумие Палаццо спасло Джастина от подобной же участи. Окружающий хаос не просто плод воображения Джастина. Он может не сомневаться в собственном рассудке и не обязан его лишаться!

Существо вырвалось из вакуумной прослойки между измерениями, освободив проход между мирами. Звуковой удар сбил Джастина с ног, стены темной комнаты задрожали, и все его фотографии слетели на пол под звон бьющегося стекла. Зловонный воздух засвистел в ушах. Джастин лег плашмя, прижался к полу, пошарил по сторонам и вцепился в холодную стальную боковину стола смотрительницы. К счастью, стол был привинчен к полу!

Дыра в пространстве сама по себе не стабильна. В скором времени она обязана схлопнуться. Но утечка продолжала нарастать, отрывая Джастина от бетонного пола, а тут еще Палаццо плюхнулся на живот и схватил Джастина за лодыжки. Потные руки Джастина заскользили по гладкой металлической панели. Он долго не продержится в этой аэродинамической трубе, если вес факультетского босса будет удваивать его собственный. Он задрыгал ногами, как будто плыл австралийским кролем, раз, другой, и Палаццо с криком разжал руки. Был ли этот поступок Джастина оправдан необходимостью спасти свою жизнь, или он попросту убил человека? Поток воздуха начал понемногу ослабевать, и моральные терзания стали последней каплей — сознание Джастина отключилось, не выдержав нагрузки, но его пальцы так и не разжались.

Джастин открыл глаза в ярко освещенной галерее. Смотрительница стояла рядом и беспокойно разглядывала его. Очевидно, она знала, где находится рубильник или хотя бы электрик. Джастин лежал на правом боку, отпустив стол. Около минуты они с девушкой таращились друг на друга. Он не испытывал особого желания говорить.

— С вами все в порядке? Позвонить в лечебку?

Лечебка? Давно забытое университетское словечко.

Место обитания докторов-недоучек, прижигающих бородавки не на той руке. Только этого ему сейчас не хватало.

— О нет, не надо этих мясников.

Она пожала плечами:

— Моя подруга услышала шум, увидела, что свет погас, и сходила за мной наверх. Здесь что, землетрясение случилось?

— Что-то вроде.

Он приподнялся на ушибленном локте. Благодаря неведомым законам, управляющим давлением, а может, гравитацией, а может, аэродинамикой соприкасающихся миров, вихрь пощадил края комнаты. Большинство фотографий лежали вверх изображением на полу, только стекла побились.

— Да я везунчик, — пробормотал он.

— Что?

Неужели девица собирается закатить истерику?

— Где доктор Палаццо?

— Я не знаю. — То была чистая правда, хотя и прозвучала она неубедительно. — Но он точно не провалился сквозь землю.

Смотрительница по-птичьи повертела головой, оценивая ущерб.

— Стекла не так уж и много.

Она сморщила нос.

— Вы не в курсе, что это за запах?

К счастью для нее, большую часть вони засосало в пустоту. Джастин попытался встать, но поскользнулся и неуклюже приземлился на задницу с вытянутой ногой. Смотрительница на всякий случай отскочила на несколько шагов и указала на ногу, которая его подвела.

— Что это?

Он отодвинул ногу, притянул ее к себе и сгорбился, чтобы получше рассмотреть. На полу лежало нечто размером с оладью, и это нечто было определенно от мира сего, но он никак не мог сообразить, что же это, потому что оно было совершенно не на своем месте. А! Так роскошные серебристые кудри Палаццо и вправду были паричком!

— Это оставил Палаццо. Похоже, у него не все в порядке с головой, — намекнул Джастин.

В недоуменном взгляде девицы забрезжило понимание. Разумеется, она не стала поднимать накладку.

Джастин с трудом встал. Даже находясь в шоке, он сообразил, что, если не думать сейчас о случившемся, ему будет проще выбраться из этой ситуации.

— Вы не могли бы помочь с погрузкой остальных работ в машину? Если вы не слишком заняты.

— А вы уверены, что так можно? Я думала, доктор Палаццо хотел, чтобы выставка продолжалась.

— Он оставил это на мое усмотрение.

Это была меньше чем полуправда. Но какая разница?

— Ну же, давайте. Я хочу вернуться в Катскилл до ночи.

Она помедлила, как будто мысленно подбросила монетку, и капитулировала, едва заметно кивнув. Какого черта, почему бы и нет? Джастин испытал огромное облегчение, но виду не подал! Рано или поздно полиция заинтересуется исчезновением Палаццо. Копы вполне могут поговорить с девчонкой и ухватиться за ниточку. Джастин давал ей по две фотокартины за раз, а сам намеренно мешкал, чтобы она перетаскивала их в одиночку. Чем больше ходок она совершит, тем больше шансов, что она сунет свой нос во все углы фургона и убедится в отсутствии состава преступления.

После он поблагодарил ее, но она лишь уклончиво хмыкнула и поспешила укрыться в глубине здания Листа. Неужели его присутствие настолько нервирует? Впрочем, ушла, и ладно. Надо поскорее посмотреть, что там так болит и зудит на левой стороне груди. Джастин задрал рубашку. К счастью, сверхъестественная связь нарушилась, когда неосторожный удильщик сам угодил в лунку! Не то бы вместо вспухшего красного круга размером с компакт-диск он получил бы эмпатический ожог третьей степени, происхождение которого поди еще объясни в неотложке. Все-таки он везунчик, несмотря на неоплаченный счет за гостиницу!

Джастин отправился в путь. Через несколько минут, если верить указателю на разделительной полосе, он был уже в Массачусетсе. Кажется, ему удалось выйти сухим из воды. Прошло десять дней. Болезненный красный след поблек. Джастин написал директору галереи оставшееся без ответа письмо с извинениями по поводу сорванной выставки, вставил фотографии в новые рамы, и лишь потом зазвонил телефон. Полиция Провиденса, как и ожидалось, хотела с ним поговорить, и он сделал им одолжение на обратном пути с открытия выставки в Филадельфии. Они записали для потомства рассказ робкого и кроткого Джастина. В нем не было ни капли лжи, не было ничего настораживающего. Он не стал грузить их чепухой о ностальгических галлюцинациях, враждебном пришельце, дыре в пространстве и о том, как он сбросил Палаццо в эту дыру. По официальной версии, он потерял сознание во время локального землетрясения, которое прервало спор с Палаццо, а когда он открыл глаза, Палаццо уже ушел. Полиция не задавала вопросов о паричке. Должно быть, он оказался в помойке, прежде чем кто-то сообразил, что это такое, прежде чем Палаццо внесли в списки пропавших без вести. А смотрительница галереи забыла о нем или не сочла достойным упоминания. Джастин перед ней в долгу!

Полиция его отпустила. Несомненно, он был последним человеком на земле, который видел Палаццо живым, но только ему это было известно доподлинно, а у Палаццо наверняка были более застарелые и серьезные разногласия с другими людьми. Джастин надеялся, что на этом с Провиденсом покончено. Слишком опасно пытаться угадать, когда звезды над городом вновь сойдутся в нужном положении!

За рулем на обратном пути он размышлял о том, сколь беспечно отметал любые угрызения совести по поводу своей роли в кончине Палаццо. Строго говоря, он его убил, намеренно или случайно, по необходимости или нет. Но как насчет сотен хладнокровных предумышленных убийств, которые остались нераскрытыми? Целая толпа убийц научилась жить с угрызениями совести, ходить каждый день на работу, целовать жену, воспитывать детей, копить на старость. Джастин даже не просил у судьбы так много. Он тоже научится жить в мире с самим собой, как научился премудростям множества профессий за свою богатую перипетиями жизнь. Тревога, сочащаяся с дна его сознания, мало-помалу уляжется, если не обращать на нее внимания, и будет давать о себе знать лишь раз в несколько месяцев или лет, как все прочие источники чувства вины. Кому станет легче, если он сознается? Он не питал иллюзии, будто тюремная камера или обитая войлоком палата «очистит» его. Честно говоря, не станет ли мир только лучше, избавившись от какого-то надменного престарелого яппи?

На следующий день он сидел в своей солнечной захламленной гостиной с видом на зубчатые вершины гор, который казался таким захватывающим прежде — до того момента, когда перед его взором мелькнул межзвездный водоворот. Он наконец-то разбирал мешок с грязным бельем, накопившимся с тех самых выходных в Провиденсе. Конечно, надо было бы выложить из него старые вещи, прежде чем запихивать очередные при поездке в Филадельфию, но если он и пришел к какому-то новому выводу в последнее время, то это было осознание собственного несовершенства.

Он перевернул мешок вверх ногами, и на кучу прокисших рубашек приземлилась цифровая камера. Джастин не сразу сообразил, что это такое. Он было взял ее в руки, но тут же отшвырнул через стол, как будто его ударило током. На карте памяти были запечатлены уникальные для человеческой истории, исключительно ценные кадры инопланетной жизни, ее взаимодействия с ничего не подозревающей Землей. С другой стороны, лично для него это было напоминание о том, как он балансировал на волосок от смерти перед тем, как совершить убийство. Всякий раз, когда его взгляд задерживался на камере, он вновь испытывал то же головокружение, что в гостинице, когда ему казалось, будто он вот-вот провалится в миниатюрную копию космического портала на экране. Неужели он навсегда останется рыбой на незримом крючке, за который его можно затащить в ту дыру?

Он продолжал жить своей жизнью, как считал нужным, колесил по миру с фотосъемками, выставлял свои работы, зарабатывал неплохие деньги, а камера все это время обрастала паутиной на столе. Джастин упорно не смотрел на нее. Насколько ему было известно, он никогда не испытывал приступов настоящего безумия и не вел себя как сумасшедший, даже когда гости недвусмысленно косились на пыльную камеру на столе и он орал на них: «Там ваш убийца, именно там!» Никто ни разу не осмелился спросить, что он имеет в виду, и он всегда успокаивался, с минуту покусав нижнюю губу верхними резцами, как бы в попытке нащупать посторонний предмет.


-----

[1] …старинный особняк Лавкрафта выдернули с корнем и перетащили вверх по холму… — С 1933 г. до своей смерти в 1937-м Г. Ф. Лавкрафт жил в особняке 1825 г. постройки по адресу: Колледж-стрит, 66, занимая в нем часть второго этажа. Позднее, с расширением территории Брауновского университета, особняк был перемещен примерно на триста метров и получил адрес: Проспект-стрит, 65.

[2] Дэймон Раньон (1880–1946) — американский журналист и писатель, прославившийся колоритным изображением театрального и криминального мира Бродвея, особенно в период «сухого закона».

[3] Он захватил с собой «Антуанетту Даунинг»… — То есть сэндвич, названный в честь Антуанетты Даунинг (1904–2001), историка архитектуры, стараниями которой были спасены от сноса многие старинные здания Провиденса.

[4] …он чувствовал себя крысой в водном лабиринте. — Водный лабиринт Морриса — популярный тест для исследования пространственного обучения и памяти у лабораторных грызунов. Представляет собой круглый бассейн с водой, плавая в котором животное отыскивает скрытую платформу. (Прим. перев.)

[5] …георгианских и федеральных особняков… — Имеются в виду архитектурные стили: георгианский (большая часть XVIII в.) и федеральный (примерно между 1785 и 1815 г.).

[6] Здесь и далее рассказ «Скиталец тьмы» цитируется по переводу О. Алякринского.

[7] Быть может, некая «проклятая тварь» в конце концов подстерегла пожилого Амброза Бирса в Мексике? — Американский писатель и журналист Амброз Бирс (1842–1913/1914), высоко ценимый Лавкрафтом, бесследно исчез в Мексике, где тогда шла гражданская война. Предполагаемые обстоятельства его исчезновения обыгрываются в ряде литературных произведений и фильмов.

[8] Si le geste est beau, как говорят французы. — Букв.: «если жест прекрасен» — вторая половина известного высказывания французского поэта и сатирика Лорана Тайада (1854–1919) по поводу анархистского теракта в палате депутатов в 1893 г. В этом контексте фраза переводится следующим образом: «Кого волнует жертва, если акт насилия прекрасен».



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг