Елена Зайцева

Рашид рулит


Ещё с вечера Рашид понял, что утром собаку придётся вести ему. Коля, его квартирант, лежал в пьяном бесчувствии, а Пижма нетерпеливо скулила у дверей.

— Что пищит, что пищит? — бурчал, обуваясь, Рашид. Идти не хотелось — дождь, и ещё не рассвело. Но собаке этого не объяснишь. Коле не объяснишь тем более, как бы его самого выводить не пришлось — иногда он приходил в себя только на улице, а дойти до этой самой улицы никак не мог...

Лило не сильно, больше было похоже на морось, и всё же Рашид пожалел, что не надел плащ. Да и фонарик бы не помешал, Пижма обычно гуляет паршиво — мечется из стороны в сторону, тянет, путается. Хорошо хоть не кидается ни на кого. Если ей что-то сильно не нравится, а бывает, что и неизвестно отчего, она истерит — дрожит всем телом и как-то особенно визгливо тявкает. Случается это, слава богу, не так часто, но на этот раз старику не повезло. Стоило им выбраться за калитку, как псина остановилась и мелко затряслась.

— Гуляй, гуляй. Что не гуляешь?

Но собаку буквально заколотило, и она зашлась на какой-то удивительно высокой ноте.

— Фу, Пижма! Фу!.. Э, фу, не надо! — приказывал — а скорее даже просил — Рашид. Но потом и сам насторожился: — Кто тут? Кто тут есть?

Высоченная мокрая трава вдоль забора как-то странно, местами, шевелилась, как будто по ней — внутри неё — кто-то носится.

Пижма продолжала истерить, правда, смотрела она почему-то не на траву, а выше. Старик пригляделся...

На заборе белели буквы. Пожалуй, даже не белели, а серебрились, подсвечивали (или это так казалось из-за дождя?).

— РАШИД... — прочитал он. — Пижма, фу! Вижу, написано...

У соседей, Кузнецовых, не так давно весь гараж исписали — молодёжь, как-то сосед их называл... кулеры? рулеры? руферы? Они ещё баллончиками брызгают. Иногда цветными, но у Кузнецовых всё чёрным замалевали...

И вдруг, прямо на глазах изумлённого Рашида, появилась ещё одна буква — ещё одна «Р». Чуть в стороне, как через пробел... Сама появилась, просто высветилась, как на каком-нибудь рекламном щите. Не было — и вот она, серебрится!

«Рашид рулит», — хмыкнул про себя старик. Это на воротах соседского гаража так написали — «Кузя рулит».

Пижма замолчала и любознательно наклонила голову.

— Кто пишет? Кто тут есть?

Вместо ответа зажглась ещё одна буковка, ещё одна «А» — «РАШИД РА». Ну, хоть не «рулит», с каким-то даже облегчением подумалось Рашиду. Нечем ему было рулить, разве что тележкой для угля, да и то уже, видимо, недолго осталось — возраст. Рулит кто-то другой, а он просто доживает. Квартирант и тот его «Бабаем» зовёт. Как услышал, что он с Ишимбая, так и заладил — «Ишимбай, а ты Бабай». Рашид хмурился только поначалу. Где-то в глубине души ему даже приятно было, что кто-то про Ишимбай напоминает, пусть даже и так. К здешним тусклым северным краям он привык как к себе (так вышло, что сразу после армии здесь остался), и всё-таки они были действительно холодными и действительно тусклыми. Ну, а Бабай так Бабай, не всё ли равно? Это ли главная его проблема? главная и единственная?

Но была и главная. Не единственная, конечно, но такая, из которой не было выхода, в принципе не было — ни сейчас, ни потом. Вернее, был. Ровно один. Потому что называлась она так: старость. Другого объяснения тому, что происходило с ним в последнее время, Рашид просто не нашёл...

Началось всё совсем недавно и с мелочей, но мелочей таких некрасивых и неприятных, что он даже для себя их старался не формулировать. Он заметил, например, что люди чаще дерутся. Чаще и жёстче, с травмами, с жертвами. Из любой «искры» тут же разгорается какое-то совершенно несоразмерное ей «пламя», кто-то не подвинулся, кто-то сумку не туда поставил, посмотрел (или не посмотрел) туда (или не туда)... Заметил, что перестали ходить поодиночке — куда ни глянь, какие-то «группы», всё как-то стайками, стайками... Заметил, что говорят, а зачастую и делают какие-то странные вещи — как будто сами себя не слышат и не видят. Да и не только себя — как те девочки (совсем ещё малышки, лет по шесть или семь), которые наступили на увязавшегося за ними щенка и даже не заметили...

И всё это — везде. Больше и больше. Нельзя сказать, что всё и всегда нравилось Рашиду раньше, но всё-таки... всё-таки было куда терпимее. А вот теперь... Однажды ему даже плохо стало, или, как врачиха выразилась, казус с ним случился.

Он пил чай — как привык, с молоком, с травами, — а тут передача. О том, как молодой муж кормящую мамочку зарезал. Вот кровь, вот молоко. И все наперебой: ну, как? ну, расскажите поподробнее!.. И он рассказывает, показывает. Потом психолог выступает, и юрист, и другие красивые девушки, мужчины, женщины... У Рашида всё это как-то перемешалось, поплыло. И его вырвало. И снова. И долго ещё рвало... В карточке записали — неукротимая рвота, а устно докторша заметила — казус.

Неукротимое укротили, рвота прошла, но не прошло кое-что другое. Тогда, на той передаче, у Рашида сложилась чёткая картинка, ясное ощущение, что всё это — не его. Не его, не Рашидов мир, а какой-то чужой, ему не ясный. В какой-то момент он совсем запаниковал — не проходит эта штука и всё, все сумасшедшие, а я нормальный!

А потом как-то разом успокоился. Сам, без чьей-либо помощи, от простой, казалось бы, мысли: так ведь это же от старости. Да, от старости, от неё ещё и не такое бывает. Что-то перестаёшь понимать, что-то понимаешь, но не принимаешь. Время идёт. Стареет кожа, стареют и мозги. Только вот кожу видно, а мозги... Мозги тоже увидеть можно. Вот стал бы он орать про всех сумасшедших и себя нормального, доктор бы всё и увидел, всё понял... Слава богу, промолчал. О чём, в конце концов, тут говорить, на что жаловаться? Старость не болезнь. Это молодые пусть лечатся, такие как Коля. Вот кому и вправду надо бы...

Коля напросился к нему квартирантом года полтора тому назад, в тот же день, как устроился напарником по котельной. Это был единственный день, когда Рашид видел его трезвым.

Коля бы пивным алкоголиком, он с пивными бутылками даже разговаривал (и почему-то всегда с пустыми). Он и собаку-то Пивасиком чуть не назвал. Притащил щенка и начал орать: «Пивасик, лежать!», «Пивасик, сидеть!», «Пивасик, ко мне!».

— Что «Пивасик»? — удивился Рашид, разглядывая тонконогое животное, выполнившее только одну команду, «сидеть», да и то исключительно для того, чтобы напрудить на позапрошловечный Рашидов ковёр. — Оно девочка...

— Тогда П....! — в рифму выдал Коля.

— Пижма, — приплыло Рашиду откуда-то из глубин подсознания. Назвали. Уже потом вспомнил, что видел жёлтые цветочки пижмы у забора...

Собака неудачная вышла. Шкодливая, трусливая, глупая. На поводке вот приходится водить, иначе убегает чёрт-те куда. Но и за Колей не заржавело — бил её так, что как только не убил. Рашид отнимал — когда мог...

— Ты чё, Бабай, биться не умеешь? В башню, понял? — в башню надо бить! Как ты жизнь свою лихую прожил? Потерялся ты, Бабай, потерялся...

«Биться» старик действительно не умел.

— Ну, Бабай, ты ни драться, ни...

Коля был прав и тут. Старик был одиночкой, и не только под старость. Даже собаку — свою — не завёл. И теперь, на склоне лет, на зябком дождливом рассвете, стоял здесь с этой чужой истеричкой, таращась на дурацкую серебристую надпись... (Он мог видеть себя со стороны всегда, когда угодно, где угодно — сколько себя помнил. В молодости надо было сосредотачиваться, а в последнее время это случалось само собой и всё чаще и чаще, хотя как раз теперь этого меньше всего хотелось — он сдал, сильно сдал, старик стариком...)

Высветились очередные буквы — и сразу три, «Ш», «И», «Д»!

— РАШИД, РАШИД... — зачем-то прочитал он вслух. На что это было похоже? На зов?.. Как странно! С другой стороны, когда всё так странно, чему удивляться? Снявши голову, по волосам не плачут...

Пижма дёрнулась и потянула к забору. Похоже, прямо к надписи.

— Что тянешь? Не тяни, — сказал Рашид, ёжась даже от вида травы, очень высокой, очень густой, очень мокрой. Но всё-таки пошёл за псиной. Всё-таки это был его забор, и надо было рассмотреть вблизи эти загадочные буквы...


...Рашид пришёл в себя от жуткой головной боли. И если с болью было предельно ясно — она была, и была действительно жуткая, — то с тем, пришёл ли он в себя... Ни рук, ни ног он просто не чувствовал. Попробовал пошевелиться, закричать... И как результат: чего бы то ни было другого — тоже.

Самое главное — ни рта, ни глаз. Он не ощущал их, ни закрытыми, ни открытыми!

Однако... однако, каким-то образом, он видел. Во всяком случае, его не окружала темнота, его окружал какой-то мерцающий, серебристо-сизый свет, как... ну да, как те буквы! Он вспомнил...

Он вспомнил, как, кряхтя и промокнув так, что хоть выжимай, добрался до забора. Пижма продолжала куда-то тянуть, но он остановился прямо под надписью, посередине — «РАШИД» слева и «РАШИД» справа.

Неизвестно почему, несмотря на противные мокрющие бодыли вокруг, на суетящуюся Пижму, ему хотелось стоять и смотреть, просто стоять тут и смотреть на эти серебрящиеся ниточки...

Да, линии букв вытянулись, превратились в вибрирующие ниточки, шнурочки. От них ответвлялись другие, третьи... И эти шнурочки всё удлинялись и всё ветвились, и Рашид не смог бы сказать, как это возможно, но получалось так, что это происходит и сразу во все стороны, и в то же время только по направлению к нему.

Наконец вся эта куча мала сияющих линий сомкнулась под его ногами, и он оказался в серебристом коконе... перестал чувствовать, как тянет Пижма... перестал ощущать мокрую траву и одежду... перестал ощущать и осознавать вообще что-либо...

А следующим мигом — это пробуждение. Здесь, в этом серебристом мерцании. Где ничего нет, только жутко болит голова. Ну, или что-то есть, просто нужно рассмотреть. И он, как мог, старался...

Тем более что что-то, кроме мерцания, всё-таки было, всё-таки попадало в его поле зрения. Два тёмных вытянутых пятна. Они были похожи на мечущиеся тени, и были как-то связаны с ним, с тем, что с ним происходит. Он понял это по тому, что каждый раз вслед за их «метаниями» следовало некоторое облегчение боли, и улучшение было очевидно. Боль была уже, в общем-то, не такой и жуткой, а вполне терпимой... Слабой. Еле заметной... Ему помогают? Спасают? Да, похоже на то. Но кто, где и от чего?..

Он попытался сосредоточиться и увидеть со стороны, уяснить своё положение, но у него не получилось, виднее не стало. Пожалуй, стало даже хуже, всё как-то потемнело и сгустилось... Хотя...

Хотя нет, потемнело совсем не всё. Потемнело и сгустилось только местами, участками, словно это был какой-то орнамент. И этот орнамент не был неподвижным, он всё время куда-то плыл, выворачивался, менялся... А главное — это Рашид понял, уже совсем не зная как, просто понял, как просто дышат — этот орнамент всё время что-то значил. Его изменения были изменениями значений, смыслов. Большими изменениями, если целый блок, большой кусок орнамента уплывал куда-нибудь в сторону — или маленькими, когда подрагивали, крутились, перескакивали мелкие отдельные узорчики... Когда орнамент застывал, это могло значить только одно — паузу в разговоре...

Да, это был разговор. И Рашид не слышал его, а видел. Разговор тех двух «теней».

«Тени» больше не метались, а расположились где-то на периферии орнамента, как будто бы сели отдохнуть, выполнив работу... Что, кстати, вполне возможно — боли Рашид больше не чувствовал. Совсем. Но если бы он сказал, что чувствует себя хорошо, это было бы неверно, не вполне верно. Да, ему было хорошо, но себя он чувствовал... пожалуй, что никак. Он больше не ощущал своего тела — за исключением едва ощутимого потягивания, так тянуло бы бок, если бы он был, — но его не было, ни бока, ни другого бока, ни спины, ничего, вообще ничего больше! Тела здесь не было. А Рашид — был. И он внимательно вглядывался в разговор, надеясь понять, что же произошло, и надеясь как-то привыкнуть к этому своему новому хорошему никакому состоянию.

Понимать было просто: нужно было смотреть.

Сначала было ясно только что-то самое общее — о ком говорят (о нём, и весь орнамент развёрнут, обращён к нему), каковы его дела (были плохи, и узорчики пятятся, никнут, сползают; теперь лучше — и они приблизились, воспрянули, засветились)...

Потом стало понятно, что с подробностями: они в отдельных элементах, это как частицы, как звуки, но лучше. Звуки всё-таки бессмысленны и их надо складывать, а эти элементы и есть смысл, и важна не столько форма, то, что уже сложено, сколько движение, изменение... Совсем скоро он, собственно, не смотрел, а слушал. Просто забыл, что смотрит. И вспомнил, что помнит этот язык. Знал его — и знает...

— Он восстановится?

— Будем надеяться.

— Никогда такого не видела, буквально вымотан... Почему не закроют это направление? С кем он, вообще, работал?

— Биоформа. Разумные приматы. Называют себя людьми...

— А они разговаривают? Приматы?

— Ну, с речью мы им помогли, конечно. А направление действительно закрываем. Всё впустую. Люди... Ты их и не видела? Они, по-своему, симпатяги, не такие гориллы, как на Инте. Внешне поблагороднее, да... Но в этом даже какая-то ирония — стадный инстинкт не преодолён, крайне агрессивны...

— Разумны — и агрессивны?

— Там что-то вроде дефекта сознания. Непрохождение дихотомии «истинное / ложное».

— Не могут определить, где ложное?

— Могут. Определяют. Но не исключают. Легко его выбирают, если находят более привлекательным, а частенько и просто — подражая друг другу... Вообще очень имитативны. Делают вид, что поняли, делают вид, что делают, в итоге не понимают и не делают, любят брать уже готовое... Мы им не только с речью помогали — все базовые понятия, культурные коды, техноактивы... И ведь буквально сразу, как они что-то там залепетали, разумную деятельность начали изображать. Кто ж знал, что они так и будут — изображать. Инта — процветает, а эти... Всё, до чего добираются, тут же у них оружие. И убивают, убивают, убивают, никакие коды не в помощь.

— Кого убивают?

— Себя. Таких как сами. Всё, что по дороге попадётся... Даже энергиями — и теми убивают...

— Энергиями? Зачем? Ведь и простая механика...

— Чтобы ПОБОЛЬШЕ... Уникальные существа, действительно уникальные. Биоформа с сознанием — уже чудо, редкость, своего рода патология. А тут биоформа с дефектом сознания... Техноактивы мы, конечно, перекрыли, не надо бы этим симпатягам по Вселенной разбредаться... Потом, какое-то время, паллиативно помогали — просто резидентов туда отправляли. Амортизаторов. Даже тела им для этого синтезировали... Хотели хоть немного «разбавить», снизить агрессию, показать, что это не единственно возможный вариант...

— Не снизили?

— Только отчасти. Сколько-нибудь значимо — только при десяти к одному...

— Один амортизатор на десять человек?

— Наоборот.

— Но ведь это...

— Да. Неприемлемо. Превосходит все мыслимые пределы. Зачем нам планета амортизаторов?.. Вот, забираем. Там их почти и не осталось уже...

— И как теперь те? Люди...

— Никак. Плохо. Самоуничтожатся, я думаю... Представь, что у них там делается, если амортизатора в таком состоянии возвращаем!

— Он нас слышит? Рааш!

— Рашид его там звали... Вряд ли слышит. Не думаю. Сейчас он, в лучшем случае, свои ощущения слушает. Нужно время...

— Нет, всё-таки слышит! А это? Вот здесь...

— Мм... Нет, нет. Это другое. Смотри внимательнее. Ну?.. Это дискомфорт. Вот тут, да... Вот тут мне не нравится. Видишь?

— Ему больно?

— Нет, сейчас нет. Именно дискомфорт. С телом что-то не так, там, на месте. А он ещё не потерял с ним связь — так, чтоб окончательно...

— Что будем делать? Что-то надо делать?

— Что тут сделаешь? Нужно время, я же говорю... Тело что-то или кто-то беспокоит, тянет — может, нашли и волокут... Или нет, нет. Было бы обширнее... Трудно сказать. Нет, нет. Не могу сказать... Надо ждать.

— Просто ждать?

— Ну, ждать, как видишь, совсем не так просто... Ты вот знаешь, например, что, возможно, мы его и не вытащили ещё? Больше того: возможно, и не вытащим. Вторая попытка реже бывает удачной...

— Нам нужна будет... вторая?

— Направление действительно очень специфическое... Иногда амортизаторы привыкают к телу. Настолько привыкают, что беспокоятся о его судьбе.

— О судьбе синтезированного мяса?

— Именно. Даже возвращаются в него, если что-то не так. Исправляют что могут. Это сюда их можем забрать только мы, да и нам, как видишь, не так это просто, — а вот обратно они могут и сами. Вернуться ведь не сложно, пока есть связь с телом. Пока есть связь — есть возможность...

— Всё-таки мне кажется, он нас слышит. Может, нам не говорить об этом?

— А ты могла подумать, что это секрет? Амортизатор — живая душа. Да, рабочая лошадка — но живая. Выбирать ему. Он всё это знает и умеет, будь уверена. Мог что-то забыть — там, на месте, они вообще на мнимых воспоминаниях, искренне считают себя людьми, иначе просто не выжить, — но никогда ничему не мог бы разучиться...


«...Пока есть связь — есть возможность», — эхом повторил Рашид. Наверное, мысленно повторил, хотя ему и показалось, что это было очень громко. Его беспокоила не судьба синтезированного мяса, дело было в другом.

То, что «тени» назвали дискомфортом, беспокоило его куда сильнее, чем они могли подумать.

Бок всё тянуло и тянуло, пока Рашид не сообразил, что это и не бок вовсе, а рука. А на руке — поводок, он всегда его вот так, на кисть, наматывал... И что-то ещё, кроме руки, поводка и этого надоедливого натяжения не давало ему покоя. Раздражало, тревожило...

Рашид попытался представить всю руку, и тут же её ощутил: она лежала неудобно, локтем прямо на сломе толстенного стебля. Даже запах чувствовался от стебля, терпкий, бальзамный — пижма... И ещё какой-то запах. Очень знакомый и очень недружелюбный...

Да, раздражал именно он. Запах костра? Котельной? Нет, но... Запах гари, вот что это было. Запах пожара...

Как только Рашид понял, что нужно вернуться, он понял, как это можно сделать — надо просто представить, как следует представить, увидеть себя там. И понял, что это действительно не сложно...


...Рашид лежал на мокрой траве. Голова буквально трещала, а тело не болело, но как-то колюче пощипывало, всё, целиком, как будто сильно затекло и теперь медленно «растекало»...

Как он здесь вообще оказался? Сколько пролежал? Собака, судя по звукам, чистилась, где-то здесь, в траве, утелепавшись на всю длину поводка. Всё кругом было холодным и мокрым. И откуда-то сильно пахло горелым...

— ...шма, — попытался подозвать Рашид — губы слушались плохо. Пижма слушалась ещё хуже — она не собиралась подходить, только шумно зевнула и продолжила клацать зубами — скорее всего, выкусывала из шерсти семена.

Рашид её не видел — ни обычным, ни «сторонним» зрением. Видел только траву, небо, забор... И себя на траве — это если со стороны... Зато если прямо, безо всяких там «сторон», то ещё и красивую тонкую змейку чёрного дыма над забором. Получалось, что змейка ползла над домом. Скорее даже из дома... Так вот откуда этот запах горелого!

Рашид вскочил, сам не представляя, откуда взялись силы. Но тут же покачнулся и свалился обратно, на примятую траву. К нему подскочила Пижма и принялась лизать прямо в губы.

— Фу... Тьфу... — нескоординированными движениями отмахивался старик.

Он попытался встать снова. И у него, хотя он сам в это не очень-то верил, получилось!

Он двинулся к калитке, волоча за собой Пижму, да и самого себя, в общем-то, волоча — тело он ощущал каким-то не вполне своим, слишком тяжёлым, неудобным.

Дым шёл из кухни, из открытой форточки. Не валил, а просто шёл, даже полз: не торопясь змеился вверх и там, так же не торопясь, медленно, таял. По всей видимости, горело что-то небольшое...

Рашид зацепил поводок за перила на крыльце, буркнул что-то Пижме, чтобы она сидела (она тут же легла), и заволок себя в кухню. Там, в едком чёрном дыме, он увидел такую картину: на подоконнике тлеет старая поролоновая подушка, а под подоконником, на полу и, по всем признакам, без сознания, лежит Коля.

Подушка всегда здесь лежала — Рашид накрывал ею большую кастрюлю, чтобы та быстрее закипала. А вот Коля... Когда старик уходил, он был в комнате. Курить пришёл?.. Ну да. И на ногах не удержался. И сигарету не потушил. И сейчас угорит, если ещё не...

Рашид тащил Колю как-то автоматически, хорошо понимая, что это ему не по силам, понимал и тащил. Далеко, правда, не унёс, только до крыльца. Собака едва успела отскочить... Старик сел рядом — надо было отдышаться.

Коля закашлялся.

— Ммм... — застонал он, ворочаясь и открывая глаза.

Пижма заскулила и осторожно лизнула его руку.

— И ты здесь, скотина... Ну чё там, Бабай? Сильно погорело? Зато мы... — хрипло захихикал он, — зато мы — опа! — и спаслись...

Голос у Коли был пьяный, но довольный. Рашиду хотелось что-нибудь ответить, но он не знал что. Он потрогал затылок — болела вся голова, но здесь сильнее... Потушил ли он подушку? Нет, не помнил. Странно про такое забыть — но, получается, забыл. Может, и ещё чего поназабывал...

— Рашид рулит... — неизвестно почему пришло ему на ум так отозваться. Но Коля мог и не слышать, он опять закашлялся.



Выбрать рассказ для чтения

49000 бесплатных электронных книг