Элиз Форье Иди

Всю ночь


Когда Мэгги показали тело ее мужа, она стала скорбеть не по нему, а по бабушке О’Нил. Конечно, когда-то она любила Эйдена. Но Нью-Йорк превратил ее сердце в булыжник, и отвращение при виде его сломанной шеи и грязных дешевых подштанников лишь заставило ее скривить губы. Он умер на улице, как собака.

— Позаботьтесь, чтобы его пристойно похоронили, — сказала она людям, которые, вероятно, его и убили. Осенью они прислали ей деньги, которые Мэгги отложила. К тому времени она уже знала, что беременна и что ее беды только начинаются.

Но сначала она подумала о бабушке О’Нил, об омытых дождями полях Керри[1]. О том, как в ту пору, когда оба они голодали и были легки и непрочны, как паутинки, им улыбалось усатое лицо бабушки.

— Видите, как голод делает мир подобным вуали, — сказала тогда бабушка. — Как за ней скрывается другой мир.

И маленькая Мэгги, тогда еще совсем ребенок, прижимаясь костистым боком к бабушке, увидела: трава скрывает еще более зеленые поля, в которых, как драгоценные камни, поблескивают тысячи глаз, живые изгороди полны узких дверей и окон, подобных бойницам. Она смотрела и навсегда запомнила мир-позади-мира, который можно видеть лишь тогда, когда живот у тебя пуст.

Но если в Файв-Поинтс и существовал такой полувидимый мир, то Мэгги считала его несчастливым местом. Ибо Нью-Йорк давил со всех сторон, и вместо чистых зеленых холмов и болотных пони народ тут толпился, как свиньи во время кормежки. В первые несколько дней в Америке Мэгги цеплялась за рукав Эйдена так, что у нее костяшки пальцев белели, а когда он смеялся и пробовал отцепить ее, она только скулила и цеплялась еще крепче. Куда бы они ни шли, повсюду их поджидали ужасы: от ям с нечистотами позади домов, сдававшихся в аренду, шел пар; над рекой, несшей дохлую рыбу, взрывались фейерверки; стайки ребятишек-оборванцев жарили крыс на кострах.

Они жили в комнате с десятью другими эмигрантами, спали на полу, застеленном соломой. Она плакала.

— Что, если мы тут умрем?

— Умрем? — смеялся он. — Конечно, умрем. Здесь. Теперь это наша родина. Но не волнуйся, любовь моя. Найдем кое-что и получше.

Но неделя проходила за неделей, а Мэгги во всем Новом Свете не видела ничего хорошего. Ни туманных полей, ни певчих птиц, ни горных вязов, ни грибов, растущих кольцами, ни опушенных зеленой листвой холмов, а только картины настолько странные, что она не знала, что и думать: мальчик-сириец с ручной обезьянкой в лохмотьях; длинная коса, извивающаяся по спине китайца; торговец с подносом помидоров, цвет и запах которых настолько непривычны, что она при виде их едва не закричала.

А бедный Эйден испустил дух в сточной канаве, губы и голубые глаза разбиты в желе. Мэгги трижды прокляла себя. Ибо именно она уговорила его ехать в эту холодную, как камень, страну, отделенную невозможным океаном от всего, что было им известно.

Некоторое время она чувствовала себя в безопасности в продуктовом магазине на Ориндж-стрит, где задерживалась после шитья одежды для одного еврея, жившего там же рядом. В корзинах высились горы румяных яблок, со стропил свешивались ароматные окорока. Миссис Докер, владелица магазина, сама, как яблочко, кругла и румяна. Ее сын Джек пел старинные песни тенорком, чистым, как звук церковных колоколов. Мэгги уютно устраивалась у прилавка и чувствовала себя почти как на родине в Ирландии. И бабушка, казалось, еще жива, и эта ошибка под названием Нью-Йорк — всего лишь кошмар, который исчезнет, стоит лишь моргнуть.

Как-то вечером в октябре, идя домой от Розенбаума, Мэгги увидела посреди Пэрадайз-сквер большой костер. Мальчишки-оборванцы с палками в руках с пением и скандированием шли по многолюдной улочке. Мэгги сначала не обратила на них внимания: она устала, шея болела после долгого шитья. Но, войдя в магазин миссис Докер, не могла не заметить тут веселья и поняла, что это Вечер всех святых.

У печки маленький Джек жарил орехи. Рядом несколько девушек по очереди чистили яблоки, бросая кожицу через плечо и краснея от криков и свиста смотревших на них молодых людей.

— Бросаю кожицу за спину над головой, — пели девушки. — Прочту письмецо моего милого на земле.

— Этот кусочек кожицы в форме буквы «П», поэтому она выйдет за Питера, — провозгласила присевшая на корточки высокая девушка, перед которой на усыпанном опилками полу лежала кучка срезанной кожицы. Она указала на широкоплечего парня, который, ссутулившись и улыбаясь, смотрел на пол.

— Нет! Это «Д», — закричала темноволосая девушка. — И Дэмиен — счастливчик, которому достанется наша Нелл.

— Это «П», и все!

— Болтай больше! Ты и нос у меня на лице прочесть не можешь!

На глазах у Мэгги продолжался этот спор, перемежавшийся взрывами смеха, пока не решили, что раскрасневшаяся Нелл должна очистить еще одно яблоко, чтобы по форме срезанной кожицы определить первую букву имени своего жениха.

За стойкой бара, на которой стоял огромный пышный пирог с изюмом и яблоками, а также запеченными мелкими вещицами, восседала миссис Докер. За пенни Мэгги могла купить себе кусочек, чтобы узнать будущее. Монетка, которая могла попасться в ее куске, предвещала богатство в предстоящем году. Если же попадется тряпица, считалось, что год выдастся несчастливым.

Мэгги купила себе клинышек пирога и стакан эля, но не решалась есть, хоть ей и хотелось. Она боялась будущего, как и всего, с чем сталкивалась в последнее время.

— Боишься сломать зуб о монету? — Вслед за толчком чья-то теплая рука обхватила ее локоть. Мэгги повернулась и посмотрела в ясные раскосые глаза. Кожа у их обладателя имела красивый чужестранный оттенок. На нем было синее пальто, а на голове большая синяя шляпа. — Можешь размять сначала в крошки, — сказал он. — Показать? Сейчас. Дайте нам ложку, — обратился он к миссис Докер. — У нас тут застенчивая.

Миссис Докер дала ложку, и Мэгги покраснела. Человек в синем свистнул, будто чайник закипел.

— Нравятся мне девушки, только что приехавшие из Ирландии. Ты веснушчатая, как яйцо индейки, и невинна, как дневной свет. Правильно я говорю? — Говоря это, он выпуклой стороной ложки раздавил кусок пирога. — Ты говорить умеешь, дорогуша? Или только таращиться?

— Говорить умею. И я не просила тебя портить мне пирог, — раскрошенный пирог напомнил Мэгги лицо бедняги Эйдена.

— Ах, вкус будет прежним, обещаю, — человек в синем подмигнул. — Ничего не могу с собой поделать, так и хочется все испортить. Особенно тебя. — Он наклонился вперед, и его рот оказался в нескольких дюймах от ее губ. — У тебя волосы — как горящий феникс, любовь моя. Скажи мне, в нижнем этаже они так же горят?

Все в магазине засмеялись. Мэгги схватила ложку.

— Это пристало знать моему мужу, а не таким, как ты.

Слышавшие это заулюлюкали.

— Ох-хо! — сказал человек в синем. — Горячая, огненная и скользкая, как хвост угря, это точно. Но, увы, замужем. Так где в таком случае твой муж? Пьет? Дерется? — Он чуть склонил голову набок. — Надеюсь, он, по крайней мере, явится домой, чтобы помогать тебе с малышом. Мальчика хочешь или девочку?

Мэгги едва сама успела понять, что беременна, и недоумевала, как мог узнать об этом человек в синем. По комнате прошел шепоток. Она собиралась сказать: «Я не хочу ребенка. Не знаю, как мне его прокормить», — но сдержалась.

В глазах человека в синем, где поблескивали золотые искорки, появилось что-то вроде жалости, а волосы его чернели, как земля в лесу.

— Ах, не хотел вас огорчать. Но послушайте. Что это? — Он склонился над уплощенным куском пирога. — Ах да. Красивое к красивому, если не ошибаюсь. — Он запустил длинные пальцы в крошки и вытащил из них что-то блестящее. Мэгги ахнула. Это была не ожидаемая монета или тряпица, но драгоценный камень, красный, как цветок.

— Что это, миссис Докер?! — воскликнул человек в синем. — Вы так разбогатели, что запекаете в пироге рубины?

— Довольно твоих шуток, Блаи Оррит, — сказала миссис Докер. — Ты эту штуку вытащил из собственного кармана.

— Да никогда! — сказал человек в синем. — Это из пирога ирландской девушки, я вам клянусь, и предсказывает ей прекрасное будущее. — Он покрутил в пальцах камень, который был красив, как пламя. — Что скажете, ирланд-ка? Год богатств, родится девочка, красивая в мать. Годится такое будущее для вашей красоты? — Он улыбнулся и уронил камень ей в ладонь.

Сжимая его, Мэгги чувствовала одновременно и холод и жар. Никогда не видела она такой красоты. Камень казался живым и мерцал, лежа у нее на ладони.

— Не знаю, — сказала она.

— Не знаете? Что ж, может быть, продадите мне ребенка, если он вам не нужен. — Человек в синем наклонился к ней и говорил так тихо, что Мэгги едва его слышала.

— Что?

Он усмехнулся, обнажив длинные и острые клыки.

— Если родится девочка, ваш ребенок, можете продать ее мне. Я буду с ней хорошо обращаться. Пристрою ее к работе, только когда она будет готова. Согласна ты на это, любовь моя?

Раскрасневшееся лицо Мэгги вдруг похолодело. Он, подобно путешественнику, гадающему по чайным листьям, узнал самое дурное желание ее сердца. Она посмотрела на его раскосые глаза, ярко-синюю одежду, кожу с золотистым оттенком. Что ж, это, пожалуй, парень-сидх, явившийся под Вечер всех святых искушать ее и показывать фокусы. И наверно, он волшебник и тоже из Файв-Поинтс, такой же порочный и опасный, как и город, в котором они остановились. У Мэгги пересохло во рту.

По комнате, как зыбь, прошел смешок, но Мэгги не обратила на него внимания. Она уронила красный камень на пол и отстранилась от него.

— Ну же, девушка, — сказал парень-сидх, нагнулся и поднял с пола камень. — Не забудь своего счастья. Не взять — плохая примета, — сказал он и вцепился ей в предплечье.

— Ради всего святого, перестань дразнить бедного ребенка. Она слишком молода и не понимает, что это просто стекло, — сказала женщина, проскользнувшая между Мэгги и человеком в синем. — Угости меня выпивкой, Блай Оррит. Оставь бедного ребенка его пиву.

— Ну, если так надо, — сидх приподнял шляпу. — Но ее красота оставляет меня в долгу. А я всегда плачу свои долги. А ты, ирландка?

Мэгги, спотыкаясь, вышла на улицу, оставив свой пирог, эль и многочисленных свидетелей этого разговора, которые смеялись.

Всю дорогу до дома Мэгги шарахалась от теней, быть вне дома в Вечер всех святых ей было страшно. Она сглупила, задержавшись в магазине у миссис Докер. Празднующие танцевали на улицах, в каждом уголке мерцал свет пламени. Мэгги не останавливалась посмотреть на веселье и не присоединялась к празднующим. Напротив, она шла, глядя перед собой в землю. Она боялась краем глаза увидеть идущий по улице в поисках ее труп Эйдена или парня-сидха в синем пальто, который будет снова искушать ее. И лишь оказавшись в комнате, которую снимала, Мэгги вздохнула с облегчением.

Но ощущение безопасности длилось недолго. Ибо едва она опустила руку в карман фартука, ее пальцы наткнулись на что-то твердое. Ахнув, она вытащила оттуда сверкающий красный камень, тот самый, который вертел в руках парень-сидх. Каким-то непонятным образом камень нашел дорогу к ней, хотя она этого не просила и не желала.

Камень покатился по полу, и одна из соседок по квартире схватила его.

— Боже, откуда он у тебя?

— Нашла в пироге у миссис Докер, — сказала Мэгги и попятилась в угол.

— Так это предвестник удачи.

— Не думаю, Лин. Боюсь, кто-то из Добрых Людей подложил.

Лин усмехнулась. Это была девушка с резкими чертами лица и полным ртом зубов со сколотой эмалью.

— Вздор. Ничего такого не существует. Не будь дурочкой, Мэгги.

— Говорю тебе, он выглядел очень странно. И знал, что я беременна, хотя это пока незаметно.

— Значит, у него острый глаз, только и всего. — Лин повертела камень в свете фонаря. Он засверкал в ее грязных пальцах.

— Когда у тебя срок?

— Весной, наверное.

— Тяжело тебе будет без мужчины.

— Да. — Мэгги сглотнула, думая о предложении парня-сидха. Уж не заплатил ли он этим драгоценным камнем за ее еще не родившегося малыша? Придет ли за ним после родов? Хочет ли она этого?

— Хочешь, продам его, а деньги отдам тебе? — спросила Лин. — Стоит недешево, я тебе говорю.

— Нет, — Мэгги выхватила у Лин камень.

— Не мешает быть полюбезней, ты ведь теперь одна. Друзья понадобятся.

— Не нужны они мне. — Мэгги не желала знать никого из этого гнусного места.

Она положила на пол соломы, легла и повернулась лицом к стене. Одну руку она прижимала к животу, в другой у нее был камень. Что, если оставить ребенка Добрым Людям и купить себе билет обратно в Керри? Сможет ли она в одиночку вырастить ребенка в Файв-Поинтс? Выдержит ли? И то и другое ее отталкивало.

В конце концов Мэгги оставила у себя драгоценный камень, хоть и понимала, что это неправильно. Ей нравилось рассматривать его при ярком свете. Красный, сверкающий, он заставлял ее думать о цветах и сказках. Идя по улице, она перекатывала его в пальцах, согревала в ладони. У нее никогда не было такой красивой вещи. Она обещала себе вскоре вернуть камень, обязательно до рождения ребенка. Но Мэгги не прилагала усилий, чтобы найти Синего Человека, избегала магазина миссис Докер и покупала себе эль в устричном баре.

Ребенок в ней рос быстро. Сначала она ощущала его как бабочку, крылья которой трепещут в животе. Затем он стал шевелиться, как готовящееся рагу. Наконец он родился на волне такой боли, что Мэгги кричала, дрожала и забыла все на свете. Два дня она плакала, тужилась и кричала, затем девочка родилась, и повитуха объявила, что она здорова.

Мэгги, онемев, смотрела на девочку с золотистыми волосами. Она походила на Эйдена, и, когда раскрыла рот и закричала, все в груди Мэгги запело. Как будто на фабрике включили рубильник, приведший в действие гигантский механизм. Сердце Мэгги переполнилось кровью, глаза увлажнились.

«Что за прелестное создание, — думала она, — пальчики согнуты, как молодые листочки, крошечные реснички отбрасывают тени на щечки».

Она с ужасом вспомнила о рубине. Надо вернуть его как можно скорее! Она сглупила, так надолго оставив камень у себя. Ей не хотелось продавать ребенка.

Она обыскала карман фартука, солому, подоконники и даже заполненные грязью трещины между половицами, но сверкавшего драгоценного камня не нашла. Она решила спросить о камне Лин, но та исчезла, и Мэгги стала считать ее воровкой.

— Теперь Блай Оррит придет за моим ребенком, — думала Мэгги, перепуганная как никогда в жизни. Такого ужаса она не испытывала, даже когда умерла бабушка или когда Эйден взял Мэгги за руку и они вместе поднялись на борт судна. Она кричала, ругалась и смотрела на дочку и снова кричала, топала и ругалась. Два дня сердце у Мэгги учащенно билось, она ухаживала за дочкой и ждала, что явится парень-сидх и потребует своего. Но он не являлся. Мэгги вытащила из сточной канавы согнутый гвоздь: холодное железо защитит и ее, и дочку от волшебников. Затем она подвязала девочку к груди и дала ей имя Брайд.

Мэгги вернулась в квартиру Розенбаума, где шесть дней в неделю шила одежду. В этом сыром жилище все было завалено тканями и отделочными материалами. Она сидела здесь вместе с шестью другими девушками и снова и снова шила все одни и те же вещи. Но, когда Мэгги с подвязанной к груди Брайд, сгорбившись, опустилась на стул, Розенбаум цокнул языком и сказал, что на время работы она должна оставлять ребенка с кем-нибудь другим.

— Но за это надо платить...

— Что мне за дело до этого? — сказал он. — А что, если грудное молоко попадет на ваше шитье? А если ребенок испортит работу?

Миссис Розенбаум ворковала и квохтала над Брайд.

— Не волнуйтесь, — сказала она, и в ее воробьиных карих глазах показались искорки. — Найдите девушку, чтобы следить за младенцем. Покупайте ему хорошего свежего молока, и он вырастет крепким. Во всех рекламных объявлениях пишут, что коровье молоко лучше грудного. Все будет чудесно, дорогая. Здесь же не Ирландия, в конце концов.

Мэгги прислушалась к словам миссис Розенбаум: ведь та могла читать газеты и складывать числа. Мэгги нашла ребенку няню, жившую в том же коридоре через две комнаты от нее. Этой простой девочке с гладкими волосами было двенадцать лет, но Мэгги знала, что она будет добра к малышке. Половина заработка Мэгги уходила этой девочке, на другую она покупала свежее молоко. Каждый день она выставляла на улицу жестянку, в которую молочники наливали из ведер молоко. У одних телеги были грязные, вокруг других кружились мухи, но Мэгги всегда выбирала самое густое и жирное молоко, которое, шипя и пенясь, выливалось из ведра. Вместо того чтобы купить себе новую обувь, Мэгги заворачивала ступни в тряпки. Каждый день она шила, пока в руках не начинались судороги, а в глазах жжение.

Казалось, все шло хорошо, пока весна с изменчивой погодой уступала место зловонному лету. Разумеется, бывали дни, когда у Мэгги от голода кружилась голова и весь мир расплывался, как свечной воск. Тогда она думала о своих последних днях в Лэнсдауне, когда они с Эйденом так ослабели от голода, что опирались друг на друга, чтобы удержаться на ногах. Они тогда нашли убежище в работном доме, где Мэгги на ужин варила траву. Они лежали, обнявшись, слабые, как котята, ожидая перехода в лучший мир. Потом маркиз предложил оплатить проезд до Нью-Йорка всем желающим обитателям работного дома. Ему было выгоднее отправить своих людей в Америку, чем пытаться всех их прокормить.

— Это наш шанс, — сказала Мэгги Эйдену, — найти лучшую долю.

Что она понимала! В Америке, в Файв-Поинтс, не было съедобной травы. Мэгги ела глину и сосала мелкие камни. По ночам собирала солому с пола в комнате и жевала ее. Когда стали кровоточить десны, она упивалась вкусом железа. И всякий раз, когда Брайд улыбалась, у Мэгги переворачивалось сердце.

— По крайней мере, девочке выпадет лучшая доля, — думала Мэгги. — По крайней мере, у нее будет шанс.

Ветер с реки вцеплялся в лицо, как волчьи зубы. Снова пришла осень, тоскливая и сырая. Мэгги пришла домой, отработав двенадцатичасовую смену у Розенбаума, и застала Брайд бледной, как мертвец, вокруг глаз лежали пурпурные тени. Шейка отекла, дышала девочка с трудом.

— Не хочет есть. Не улыбается, — сказала няня, в глазах у которой стояли слезы.

Единственный врач, которого могла позволить себе Мэгги, жил в сырой комнате неподалеку в переулке. От него пахло джином, его шерстяное пальто раскачивалось на худощавом теле.

— Я полагаю, — сказал он довольно твердым голосом, — вы кормите ребенка молоком?

— Конечно. Коровьим молоком, поскольку оно лучше грудного.

— Верно. — Он вздохнул, зажег фонарь, вытер рукавом стол и стал так и сяк тыкать пальцем в крошечное тельце Брайд, потом послушал ее хриплое дыхание. При виде синих и пурпурных вздутий у нее за ушами доктор хмыкнул. Брайд не плакала, не улыбалась и не сучила ножками. Она просто лежала. Светлые кудряшки прилипли к потному лбу.

Врач сказал, что в Файв-Поинтс продавали молоко от больных коров, оно только казалось густым и жирным благодаря добавлению краски и мела.

— Вашей девочке лучше бы грудное молоко, моя дорогая. Боюсь, вы кормили ее ядовитым.

— Но что же мне делать? — слезы на щеках Мэгги были горячи, а все вокруг нее ледяное.

— Надейтесь, что малышка выживет, — сказал врач. — Помойте ее чистой водой, если сможете найти такую. Впрочем, осмелюсь предположить, вода из насоса вряд ли может считаться чистой. Может быть, купите ей пива? — Он покачал головой. — Мне очень жаль. Больше я ничем помочь не могу.

Мэгги пробовала давать Брайд и пиво, и кашицу, и хлеб, но та от всего отворачивалась. Мэгги ходила туда-сюда по комнате, пробираясь между лежащими на полу телами своих соседок, пытаясь пением изгнать яд из тельца ребенка. Соседи стали жаловаться, что она не дает им спать, и тогда Мэгги вышла в переулок и ходила, пока тряпки, которыми у нее были обвязаны ступни, не размотались и не стали волочиться за нею. Ночь превратилась в день, а Мэгги все укачивала Брайд и пела, ибо что еще ей оставалось делать? Она ходила, пока ноги не стали ощущаться как кирпичи на тротуаре, пока не покраснели, не онемели и не отекли. Тогда она села на тротуар, прислонилась спиной к стене дома и заснула. Незнакомые люди проходили мимо, и никто не обращал на нее внимания.

Когда Мэгги проснулась, было темно. Вдалеке мерцало пламя, щелкали петарды. Она поняла, что снова настал Вечер всех святых, и у нее сжалось сердце. В такой вечер повсюду бродят духи мертвых. Мэгги порылась в кармане, ища припасенный кусочек холодного железа. Младенец у нее на руках лежал неподвижно, как полено.

Увидев, что произошло с Брайд, Мэгги закричала: это был уже не ребенок, но зверь с черной шкурой и белыми глазами. Он каркал, как ворона, и когда Мэгги перевернула его, то обнаружила хвост, который шевелился, как у рассерженного кота.

Она снова вскрикнула. Несколько мальчишек, шедших по другую сторону переулка, засмеялись в ответ. Они пели и громко стучали палками по кирпичным стенам.

Вдруг создание, которое Мэгги держала в руках, заговорило, будто затрещало пламя.

— Эзуриенс![2] — произнесло оно. — Туа оссуа мандукабо![3]

Блаи Оррит взял свое, пока Мэгги спала, это случилось ровно через год после того, как она получила камень. Блаи забрал Брайд, а вместо нее оставил это создание. Мэгги закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание.

— Я могу это поправить, — думала она. — Ночь еще не закончилась. Я смелая и умная, я смогу найти Блаи Оррита и вернуть себе Брайд. Во что бы то ни стало. Чего бы то ни стоило, я заплачу.

Она поднялась на ноги и, прижимая к себе чудовище, торопливо пошла по переулку.

Дверь в магазин миссис Докер была широко распахнута. Пахло праздничными печеньями и пивом. Джек за год подрос, стал выше, шире, но, как и прежде, жарил фундук. Девушка с лентами в волосах, стоявшая рядом с ним, пела, обращаясь к орехам:

— Если ненавидите меня, плюньте и улетайте. Если любите меня, сгорите.

— Блай Оррит! — перекрывая шум разговоров, закричала Мэгги. — Блай Оррит, будь он проклят, где он сегодня?

Все разговоры смолкли, и находившиеся в магазине портовые грузчики, рабочие, девушки и дети повернули к Мэгги освещенные пламенем лица. Мокрая, взбешенная Мэгги стояла в дверях.

— Что он натворил на этот раз? — спросил кто-то.

— Он забрал моего ребенка. Мою девочку, — произнесла Мэгги хриплым от слез и ужаса голосом и топнула ногой.

— Послушайте, да вы сами почти ребенок, — миссис Докер вышла из-за прилавка, вытирая руки о фартук. Мэгги возненавидела ее за участливое выражение лица. — Что это вы говорите о Блаи Оррите, дорогая? Он вас обидел?

— Он оставил мне вот это. — Существо, которое Мэгги держала на руках, закричало по-ослиному, и все, кроме миссис Докер, отшатнулись. Воцарилось молчание, было слышно, как орехи потрескивают у очага. — Я позволила ему... Я думала... но он не может оставить ее у себя. Она моя! Я отдала все... — рыдания заставили Мэгги остановиться. — Я отдала все.

— Ну-ну, полно, — мягко проговорила миссис Докер. — Почему бы вам не подсесть к огню и не погреться? Выпейте эля. Джек жарит орехи...

— Мне не надо предсказаний будущего. Мне нужен мой ребенок. — Крик Мэгги полетел в лицо миссис Докер, как грязный половик. Та отпрянула. — Он должен отдать девочку. Как мне найти его?

— Если хотите сегодня найти Блаи, лучше всего заглянуть к Питу Уильямсу или в пивоварню. — Это сказал человек с красными глазами и темным лицом, сидевший у огня.

Миссис Докер повернулась к нему и сказала:

— Разве вы не видите?..

— Ясно вижу. Но Блаи Оррит нужен девушке, а не вам. Так что пусть попробует найти его. — Говоривший, глядя на Мэгги, выставил вперед подбородок. — Идите к нему на Малберри-бенд. Знаете, где это?

Она, конечно же, знала. Это все знали. Пит Уильямс владел танцевальным залом «Элмэк» на Ориндж, посещаемым эфиопами и ирландцами. «Старая Пивоварня», расположенная неподалеку, — дом, в котором сдавали квартиры, находился в переулке, называвшемся «Переулком убийц». Дом был самым низким зданием подобного рода в Нью-Йорке, он кишел крысами, и в нем ютились бедняки.

— Блаи Оррит и ему подобные — вот там они и обретаются, — сказал человек с красными глазами и дернул подбородком. — А теперь уходите и унесите с собой эту штуку. Ее не следует носить в такую ночь, как нынче.

— Я и не хочу, — сказала Мэгги.

Ей также не хотелось идти в Малберри-бенд. Но она развернулась, стоя в дверях, и, хромая, ушла в ночь, оставив за спиной участливое выражение лица миссис Докер.

Становилось все холоднее. Мэгги шла по темноватым улицам, там и сям появлялись и исчезали какие-то фигуры. Она старалась смотреть себе под ноги, чтобы не увидеть что-нибудь с Той Стороны. Но опустить глаза значило смотреть на существо, которое она несла на руках и глаза которого светились белым в темноте. Поэтому Мэгги стала смотреть вперед, стараясь не обращать внимания на то, как поеживаются вокруг нее дома.

— Даже если я зайду в потусторонний мир, — говорила она себе, — это неважно, ибо туда забрали Брайд, и я должна идти туда.

Мэгги расслабила плечи и позволила контурам окружающего расплываться. Там и сям мелькали какие-то фигуры. Проскакали оскаленные зубы и черный глаз лошадиного черепа. Дети-шотландцы несли фонари со свечами внутри, у которых светились глаза, рты и носы. Мэгги все шла, ее ноги сами находили дорогу.

Старая пивоварня была погружена во тьму. Грязные кирпичные стены, полуразвалившиеся трубы. На лежавшей перед нею Пэрадайз-сквер люди грели руки у большого костра, жарили орехи, рассказывали сказки, как и у миссис Докер. Но толпа здесь была другая, и Мэгги не сразу решилась обратиться к собравшимся с вопросом. На спине одного мужчины она заметила гигантские крылья летучей мыши, у женщины было свиное рыло. Огромные подковы выглядывали из-под подола грязной юбки другой. Ребенок, стоявший рядом с нею, подергивал пушистым хвостом.

— Если ищешь меру для взвешивания рыбы, то ищи в другом месте, — сказала женщина-свинья. Мужчина с крыльями летучей мыши ухмыльнулся, складки его лица в пламени костра отбрасывали зловещие тени.

— Я ищу Блаи Оррита, — дрожащим голосом сказала Мэгги. — Мне сказали, что он может снимать комнату в этой пивоварне. У него синее пальто. Вы его не видели?

— А что тебе может быть нужно от Блаи? — приподнялась с места женщина с копытами.

— Тебе до этого дела нет, — рявкнул мужчина с крыльями. — Если он здесь, найдешь его в подвале. Но я уже некоторое время его не вижу. Может, переехал куда.

— Куда это? — захохотала женщина-лошадь.

— Да к ней. — Мужчина осклабился и взмахнул крыльями.

Все засмеялись, а Мэгги повернулась и пошла к зданию.

Входная дверь из видавшей виды древесины выглядела довольно обычно, к ней вело несколько ступенек. Ручка в виде шишки, тугая пружина. Но на пороге воздух показался густым и горячим. Когда Мэгги взялась за дверную ручку, земля затряслась, и ей показалось, что она стоит на палубе корабля в ненастную погоду.

Она открыла дверь. На лестнице пахло хуже, чем в работном доме в Лэнсдауне: потом, дерьмом и разлитым джином. Мэгги почувствовала, что здесь просторно, как в церкви: где-то далеко над нею виднелся потолок, шаткие ступени, на стенах балконы. Свет исходил от свечей, и, хоть Мэгги не могла их видеть, она чувствовала, что здесь повсюду люди. Пол лестничных клеток содрогался под чьими-то ногами. Невидимые руки хватались за перила. Сверху сыпалась пыль — какие-то тени собирались на лестничных площадках.

— Свежее мясо, — шепот расползался по большому пространству, как тараканы, высыпанные из ведра.

Мэгги прочистила горло.

— Я тут ищу человека, — сказала она. — Мужчину. Он забрал моего ребенка.

Послышалось шарканье и шепот, потом торопливые шаги по лестнице.

«Вот он идет», — подумала Мэгги, стараясь взять себя в руки. Скоро руки Блаи Оррита схватят ее плечи. Его зубы пронзят ее кожу. Он сделает Мэгги своей рабыней на сто лет. Но от этого кошмара до следующего был лишь шаг.

Заскрипели половицы под чьими-то ногами. Мэгги сжала кулаки.

— Меня ищешь? — мягко спросил кто-то.

Мэгги повернулась. Она знала этот голос, знала так же хорошо, как молитвы своего детства.

— Эйден? — хрипло спросила она. — Это ты?

Вернувшийся с того света, конечно, не мог вдохнуть, но Мэгги все равно услышала вздох.

— Это так меня зовут? — спросил голос.

Волоча ноги, он подошел ближе так, что она стала его видеть. Голова на сломанной шее свисала на сторону. Изу-родованные пальцы правой руки болтались. Черви быстро расправились с его плотью, и Эйден состоял главным образом из костей, прикрытых грязными болтающимися тряпками.

Мэгги вся задрожала.

— Эйден, о, Эйден! Сможешь ли ты помочь мне?

— Помочь в чем, любовь моя? — Его нижняя челюсть не двинулась, поникшая голова не кивнула, но Мэгги все равно его слышала и чувствовала, что он так же близок к ее коже, как ее грязная одежда.

— Эйден, я потеряла нашего ребенка, — говоря это, она чувствовала ужас, пронизывающий все ее тело. Мэгги пошатнулась, и вернувшийся с того света ухватил ее неповрежденной рукой, костлявые пальцы впились ей в предплечье. — И тебя убила тоже я. — Она зарыдала. — Это я сказала, что нам надо ехать в Америку. Это я виновата, что ты погиб. И я оставила тебя в канаве среди твоих выбитых зубов, разбросанных как грошовые гвозди. Будто ты — мусорная куча. Мне так холодно. — У нее перехватило горло, эти слова оказались слишком велики, чтобы пройти в него. — Все вокруг такое холодное. Как же это так, что я все еще жива?

Пришедший с того света не ответил. Он разжал пальцы, и Мэгги осела на пол. Она боролась с извивающимся существом, которое по-прежнему держала на руках, стоя на коленях в грязи у ног своего покойного мужа.

— Эйден, — сказала Мэгги. — Прости меня.

Она ждала его ответа. Она ждала от него помощи. Но он лишь прикоснулся к ее волосам, теплым и мягким. Она подняла на него полные слез глаза. Перед нею стояла старуха, седые волосы свисали пучками. В руке она держала раскачивавшийся фонарь, из-за чего тени вокруг них обеих колебались. В юбках старухи Мэгги заметила огоньки, будто звезды горели.

— Дитя мое, ты потерялась? — спросила старуха.

— Я ищу Блаи Оррита. Он забрал моего ребенка, а мне оставил вот это, но я хочу вернуть себе Брайд. Можете принести ее мне? Вы здесь королева?

Старуха согнулась, чтобы посмотреть на существо, и стала переводить взгляд с этого чудовища на мокрое от слез лицо Мэгги и обратно.

— Блаи Оррит заперт в Могилах вот уж почти четыре месяца, — сказала она. — Он мертв или все еще гниет в тюрьме, моя дорогая.

— Но как же тогда?..

— Что это, по-твоему, у тебя на руках?

Мэгги сглотнула.

— Подменыш. Один из ваших, прошу прощения. А я бы хотела вернуть себе свою дочку.

Старуха потянула Мэгги за руку.

— Выйдем на открытый воздух, дитя мое. Кажется, в этом я смогу тебе помочь.

— Но я...

— Выйдем отсюда. Все будет хорошо.

Мэгги поднялась на ноги. Старуха открыла входную дверь. Ноги Мэгги дрожали. Старуха вытянула ее наружу.

Солнце уже взошло, начинался серый осенний день. В холодном свете утра Мэгги видела, что глаза у старухи желтые, а ее губы черны, как у собаки. Звезды в ее платье при свете дня сверкали уже не так красиво, но невидимые колокольчики позвякивали при каждом движении.

— Думаешь, что держишь на руках подменыша? — сказала старуха, и Мэгги кивнула. — Тогда, чтобы вернуть своего ребенка, ты должна бросить этого в огонь или в реку. Разве твоя бабушка тебе этого не говорила?

Мэгги моргнула.

— Говорила.

— Вот так, — кивнула старуха. — Хорошо. Река здесь недалеко. А прямо перед нашим домом ярко горит костер. Что выберешь?

Мэгги посмотрела по сторонам. На Пэрадайз-сквер по-прежнему пылал большой костер, раскаленные угли меняли оттенки оранжево-красного. Там, где вечером грелись ряженые, теперь, на рассвете, стояли люди. Мэгги узнала женщину с подковами, хоть на той теперь были обычные черные сапоги и губы накрашены кричащей помадой. Рядом с нею стояло несколько худых детей. Один тыкал палкой в костер, другие прыгали на месте. Ни у одного из них Мэгги не заметила хвоста. Пахло горящей древесиной и табаком.

Подмененный ребенок перестал извиваться, и Мэгги больше не чувствовала его хвоста у своего предплечья. Ноги у нее подогнулись, и она села прямо на ступеньки Старой Пивоварни. Старуха села рядом с нею, в утреннем воздухе позвякивали колокольчики.

— Я покупала молоко для своей девочки, — сказала Мэгги. — Все мои гроши ушли на него. А врач назвал молоко ядом.

— Это у тебя первенец? — спросила старуха. Мэгги кивнула. — Хорошо. Будут и еще.

— Но мой муж мертв. — У Мэгги так болело горло, что она едва терпела боль. — Я умоляла его поехать со мной, и он погиб в уличной драке.

— Всегда есть и другой мужчина. Он не будет твоим мужем, но кто-то да найдется. Жизнь продолжается, — сказала старуха.

— Это так надо?

Старуха не ответила. Солнце поднялось повыше. Горячие слезы на лице Мэгги остыли.

— Так мне не подменили ребенка? — сказала Мэгги.

— Нет.

— А вы не фея?

Старуха улыбнулась своей черной улыбкой.

— Ты уверена?

— Нет, — плача, засмеялась Мэгги. — Но теперь я вижу. Может, вы и фея, но это неважно. Всегда есть тот свет. Но там не лучше, чем здесь. — Она посмотрела на младенца в своих руках. При свете дня было видно, что Брайд умерла, похолодела, посинела и стала твердой, как палка.

Солнце постепенно поднималось все выше. Шлюха у костра перестала греть руки, пересекла площадь и стала рядом с ними.

— Жаль ребенка, — сказала она.

— Я так старалась, — Мэгги опустила голову и поцеловала холодное лицо Брайд. — Я старалась.

— Ах, милая, милая, — сказала шлюха. — Все мы стараемся.

Она села с другой стороны от Мэгги и прижалась к ней своим согретым у костра телом. Мэгги положила голову ей на плечо. Так они сидели долго. И, когда Мэгги была готова, старуха и шлюха пошли с нею к церкви. Она договаривалась со священником о еще одних похоронах, а они стояли рядом. И оставались на месте, когда она пошла положить цветы на могилу Эйдена и поставить свечу за упокой его души.


-----

[1] Графство, расположенное на юго-западе Ирландии.

[2] Есть хочу! (лат.)

[3] Я ем свой ossua (прах?)! (лат.)



Выбрать рассказ для чтения

50000 бесплатных электронных книг