Евгений Абрамович

Нити


На вторую неделю пребывания в имении Ялины генерала Томаша Пекося учитель Ян Песецкий начал замечать все больше странностей. Поначалу он пытался списать их на свое воображение, но в конце концов убедился в том, что в доме было не все в порядке, хотя Песецкий не мог толком объяснить даже самому себе, что именно его тревожило.

Ялины расположились среди болот западного Полесья и принадлежали Пекосям с прошлого века. Однако само поместье было построено еще раньше, и первыми его владельцами были представители старого шляхетского рода, обедневшего и сгинувшего после неудачного польского восстания 1863 года. Несколько десятилетий имение стояло в запустении, пока там не появились новые владельцы.

Все это учитель узнал по дороге в усадьбу от старого кучера. Сгорбленный, побитый жизнью белорус сидел на козлах впереди, изредка подгоняя тощую лошадку, и рассказывал пассажиру историю здешних мест. Из-под густых усов его торчала хлипкая деревянная трубка, которая еле дымила в сырости и тумане осеннего утра. Повозка, видавший виды тарантас, громко скрипела, раскачиваясь из стороны в сторону, и часто подпрыгивала на ухабах, ямах и колдобинах. Измученный долгой дорогой несчастный учитель держал на коленях один-единственный чемодан со своими скудными пожитками и слушал монотонный монолог кучера. Извозчика он нашел вчера в Березе-Картузской, где остановился на ночлег после долгого переезда на поезде из Вильни, отдав за номер в гостинице едва ли не последние деньги, но так устал, что уже не мог о них думать. Оставшихся только и хватило на плату извозчику. Нанять автомобиль было слишком дорого, да и ни один шофер не погнал бы машину в такую даль и по такой дороге.

Несколько часов назад, перед рассветом, они миновали поворот на Брест-Литовск, и с тех пор Песецкий окончательно потерял ощущение времени и пространства. Выглядывая из-за полога тарантаса, он видел один и тот же пейзаж — уходящие вдаль непроходимые болота с торчащими вверх скелетами мертвых высохших деревьев, только на самом горизонте виднелась кромка темного леса. Топи раскинулись по обе стороны дороги, само полотно, некогда укрепленное насыпями и гравием, судя по всему, постепенно приходило в упадок, размываемое дождями и паводками.

— Надолго сюды, паночек? — Кучер обернулся к пассажиру, пуская табачный дым в густые усы.

— Надеюсь, — ответил учитель, занятый своими грустными мыслями. — Как получится.

Еще весной польские власти закрыли последнюю белорусскую школу в Вильне. Все лето Песецкий метался по городу и окрестностям в поисках работы. Ему везде отказывали — где-то не хватало рекомендаций и опыта, где-то (чаще всего) косо смотрели на происхождение и прошлое семьи. Незаконнорожденный сын польского помещика и крестьянки-белоруски, родной брат большевика и красного командира. Чудо, что он вообще получил образование и выбился в люди. Только Богу известно, чего ему это стоило. Только Богу, опальному отцу и дорогой несчастной маме. Родителей уже не было в живых, а брата Ян не видел много лет. Тот жил в Минске, в советской стране и, насколько знал учитель, занимал какой-то немалый пост. После войны и Рижского мира Западная Беларусь с Вильней, Белостоком и Брест-Литовском отошла Польше, а братья Песецкие так и остались разделены режимами и политикой. Иногда, в моменты отчаяния, Яну приходили в голову дурные мысли. Собрать пожитки, двинуться на восток, заплатить контрабандистам и перейти границу. Добраться до Минска, а там будь что будет. Ванька не бросит, если еще жив, а большевикам уж точно плевать на крестьянское происхождение и дурную кровь.

В середине лета он был уже на грани, когда увидел в газете объявление, что генерал Томаш Пекось ищет учителя для своих детей. Песецкий отправил письмо по указанному в газете адресу, снабдив его рекомендациями от коллег и профессоров университета, выпиской из диплома и несколькими фотокарточками. Ни на что особо не надеясь, он был поражен и готов едва ли не плясать, когда через месяц получил ответ. Генерал ждал его в имении Ялины до десятого сентября. Томаш Пекось, представитель древнего польского рода, имевшего литовские корни, герой Великой Войны и битвы за Варшаву, ушел в отставку в тридцатом и, отойдя от дел, жил с семьей в отдаленном поместье.

От извозчика Песецкий узнал, что дела у генерала идут неважно. Неудивительно: экономический кризис в Европе и мире вел к тому, что многие беднели и оставались ни с чем. Польша не была исключением, а что творилось в Германии, Франции, Англии, Америке? Песецкий читал газеты и был в курсе. Еще по дороге из Вильни, общаясь на станциях с попутчиками, полицейскими и кондукторами, он узнал, что Пекось постепенно продавал свое имущество, квартиры в Варшаве, конюшни и родовое имение под Краковом, дома в Польше, Литве и здесь, на восточных землях. В Березе-Картузской учитель прочел в газете, что на продажу выставлены и Ялины, пункт его конечного назначения. Это только растревожило Песецкого. Не опоздал ли он? Есть ли смысл ехать дальше? Вдруг случится такое, что генерал выдворит его по прибытии? И сможет ли он платить наемному учителю?

Не прибавил радости и разговор с кучером, который, казалось, знал все и про всех здесь. Старик сообщил, что генерал уже долго не показывался на людях, предпочитая жить затворником с семьей в Ялинах, а на само поместье уже нашелся покупатель, некий богач из Варшавы, и якобы он с супругой уже прибыл сюда для осмотра покупки около месяца назад. Кто он, извозчик не знал, но по разговорам со знакомыми описывал как смешного пузатого коротышку, который путешествовал с супругой, женщиной тощей и долговязой, что придавало его виду еще больше комизма. Говорили, у приезжего пана было столько багажа, что под него он нанял отдельный экипаж. Тяжелые чемоданы, сумки и коробки едва уместились в нем, а сам путешественник кричал на грузчиков, грозясь оторвать им руки, если хоть что-то сломается или потеряется в дороге.

— Почти прибыли, паночек, — сказал наконец кучер, — вон уже Ялины.

Песецкий даже привстал, заглядывая вперед. Самого имения он, правда, не разглядел, дорога упиралась в густую стену елей, разрезая ее надвое. Теперь понятно, откуда поместье получило свое название. Ялины — ели по-белорусски. Они въехали на территорию усадьбы, и лошадка, почувствовав хорошую дорогу, резво зацокала копытами по брусчатке. Деревья по обе стороны представляли собой нечто вроде парка, немного неухоженного, но все равно красивого, всяко лучше, чем сплошные болота вне усадьбы. Само поместье притаилось среди елей в глубине парка — большое двухэтажное здание в стиле позднего барокко с массивными колоннами на центральном фасаде, окруженное флигелями и хозпостройками. Территорию поместья огораживала кованая чугунная ограда. Тарантас остановился возле открытых настежь решетчатых ворот.

— Тпрууу, — кучер натянул поводья, — прибыли.

Песецкий, подхватив чемодан, спрыгнул с подножки экипажа, быстро размял ноги и, отсчитав деньги, расплатился с извозчиком. При самом учителе остались только сущие гроши: в случае чего никак не хватит на обратную дорогу. Теперь все зависело от встречи и приема хозяином.

— Дзякуй, паночек, — улыбнулся старик.

Он развернул тарантас и тронулся в обратный путь, хлестнув вожжами по бокам лошади.

— Храни вас пан Езус! — только крикнул на прощание.

Учитель прошел через ворота и оказался на территории усадьбы, которая на первый взгляд казалась вымершей. Тишина обволакивала, только ухали вдалеке какие-то болотные птицы. Осень в этом году выдалась ранней. Воздух стоял густой и неподвижный, казалось, что даже двигаться в нем тяжело, как в кошмарном сне, когда ты пытаешься бежать, но ноги вязнут в тягучей и тяжелой пустоте. Болотная сырость заползала за воротник и за пазуху, заставляя ежиться, втягивать голову в плечи. Песецкий шел по дорожке к дому, под ногами хрустел гравий. Мимо пожухлых лужаек, присыпанных палой листвой и неработающего фонтана со скульптурой русалки.

Только подойдя ближе к усадьбе, учитель понял, что она все-таки обитаема. В окне верхнего этажа он увидел несколько маленьких фигурок, которые неподвижно стояли и смотрели на улицу. Он не мог рассмотреть лиц, только силуэты, поэтому просто помахал рукой в знак приветствия. Силуэты, видимо, дети хозяина (бывшего хозяина?), не ответили, остались стоять неподвижно. Песецкий подошел к дверям, ударил несколько раз тяжелым молотком на цепочке.

Ждать пришлось долго. Только спустя несколько минут, пока учитель нервно переминался с ноги на ногу, изнутри послышались чьи-то неторопливые, но звонкие шаги. Дверь со скрипом отворилась.

Странности начались (учитель понял это позже), как только на пороге появился первый обитатель усадьбы. Дверь открыла немолодая маленькая женщина. Горничная, судя по кружевному переднику и такому же белому чепчику. Она с вопросом подняла глаза на гостя. В них читалась усталость и какая-то едва ли не смертная тоска. Лицо же оставалось неподвижным, ни один мускул не дрогнул.

— Добрый день, — поздоровался Песецкий, — я учитель к пану генералу.

Он протянул женщине письмо Пекося с вызовом. Она быстро пробежала глазами по строчкам и отступила, давая дорогу. Просторный холл поражал убранством, учитель чуть не ахнул при виде роскоши. Мрамор, скульптуры, картины на стенах, мягкие ковры на полу.

— Добро пожаловать, — раздался из глубины помещения мужской голос.

Широкая лестница вела на второй этаж. В конце марша стоял человек, при виде которого сердце учителя глухо стукнуло в груди. Это был не генерал. Песецкий не раз видел Пекося на фотографиях в газетах, где тот принимал парады или сидел на приемах бок о бок с Пилсудским. У мужчины на лестнице не было ни военной стати генерала, ни тем более его роста. Когда мужчина начал спускаться по ступенькам, учитель отметил, что он самый настоящий коротышка, почти что карлик.

Встречающий остановился перед гостем, едва доставая ему до середины груди, хотя учитель сам не отличался ростом. Все в этом человеке казалось смешным и нелепым, как в цирковом лилипуте. Короткие кривые ноги, подогнанный по фигуре серый костюм-тройка, большой выпирающий живот, круглое почти плоское лицо с маленьким носом и блестящая лысина. Он посмотрел на учителя снизу вверх и протянул пухлую ручку.

— Разрешите представиться, — сказал он тонким высоким голоском, — Чеслав Батлейшик.

Рука его была сухой и холодной. Рукопожатие — легким, едва ощутимым.

— Ян Песецкий.

Учитель не знал, что сказать. Перед ним, скорее всего, новый хозяин поместья. Значит, слухи о продаже оказались правдой. Где генерал и что делать теперь самому Песецкому? Неужели возвращаться назад? Он готов был расплакаться от обиды и тревожных мыслей.

— Вы устали с дороги, пан Песецкий? — Круглое детское лицо Батлейшика было обращено прямо на учителя.

— Если честно, то да. Дороги у вас, знаете ли... — Песецкий выдавил из себя вымученную улыбку.

— Дикий край, — покачал головой хозяин и повторил более многозначительно: — Дикий край.

Батлейщик развернулся и посеменил обратно к лестнице.

— Магда покажет вам вашу комнату, — резко бросил он на ходу, не оборачиваясь.

Горничная, во время разговора мужчин почти слившаяся с мебелью, снова ожила и подошла к учителю.

— Прошу за мной, пане.

Голос ее был тихим и дребезжащим, как у древней старухи.


* * *


Песецкому выделили комнату во флигеле. По размеру она была больше его виленской квартиры, но здесь, наверное, считалась скромной. Кровать, письменный стол, книжный шкаф (учитель пробежал глазами по потрепанным корешкам). Единственное, но большое окно выходило в парк, где стояли стеной вездесущие разлапистые ели.

Горничная Магда замерла молчаливым истуканом. Не мигая она наблюдала за Песецким, который доставал вещи из чемодана. Ему было неловко рядом с этой безмолвной женщиной. Она не подавала признаков жизни, сложив маленькие руки на переднике, пока он не посмотрел на нее в упор. Горничная вздрогнула, словно проснувшись.

— Паны ждут вас в приемной.

— А где это... э-э-э... приемная?

Песецкий заметил, что разговаривать с горничной было сродни общению с механической куклой, которых владельцы магазинов игрушек выставляли в витринах для привлечения внимания. Говорила она с паузами и остановками, будто подолгу обдумывая слова. Даже казалось странным, что не слышно тиканья и звона внутренних механизмов. Вот и сейчас она с полминуты молчала, прежде чем выдать:

— Я зайду за вами через пару минут.

Ее рот открывался и закрывался, произнося слова. И только — сама горничная при этом оставалась неподвижной. Тело вытянуто в струну, ноги вместе, руки сложены на переднике. Лицо бесстрастное, будто парализованное, лишь глаза по-прежнему сочились грустью и тоской.

Женщина резко развернулась и вышла из комнаты.

— Приведите себя в порядок и будьте готовы, пан учитель, — бросила она, скрывшись из вида; ее башмаки стучали, удаляясь по коридору.

Видимо, здесь такое в порядке вещей.

Вернулась она быстро, как и обещала.

— Идемте, — отчеканила, как строгая учительница, — вас представят пану генералу с супругой.

Значит, генерал здесь. Это несколько воодушевило Песецкого, но и добавило сомнений. Кому все-таки принадлежит поместье? Не вызывают ли его сейчас только для того, чтобы сообщить, что в его услугах больше не нуждаются? Но зачем тогда показывать комнату? Подразнить? Ладно, решил учитель, будь что будет.

Магда вела его коридорами, утопающими в пасмурной полутьме. На стенах висели картины, мирные пейзажи или монументальные портреты. По-видимому, предки семейства Пекосей — сплошь рыцари, вельможи и магнаты.

Магда шагала, ровно держа спину, четко чеканя шаг. Ну точно механическая игрушка, не хватает только ключа в спине. Интересно, надолго ли хватит завода?

Наконец они пришли, очевидно, в ту самую «приемную» — просторное помещение с камином и массивным дубовым столом, за которым сидел сам генерал Томаш Пекось, Песецкий сразу узнал его. Генерал был одет в парадный мундир, искрящийся от наград, ленточек и шнурков, в большинстве которых учитель не разбирался. Знал лишь, что Пекось имел российские медали и ордена (начинал службу еще при старом императоре Александре), французские и британские (в Великую Войну сражался в экспедиционном корпусе, а позже ­— в польских легионах на Западном фронте), конечно же, знаки отличия независимой Польши. Все это тяжелое великолепие сейчас сверкало и переливалось. Суровое лицо военного, обрамленное элегантной седой эспаньолкой и изрезанное глубокими морщинами, было бесстрастным. Живыми казались только пронзительные голубые глаза, под взглядом которых учителю почему-то снова стало не по себе, он даже неловко затоптался на месте, оставленный Магдой в центре комнаты. Сама горничная быстро поклонилась и встала у стены, снова слившись с окружением.

По правую руку от генерала сидела его супруга, баронесса Дворжак, ныне обладательница двойной фамилии, наследница старинного чешского рода. Дела у богемских аристократов, судя по всему, тоже шли неважно, раз состояние баронессы не могло исправить финансового положения ее мужа. Сама пани Пекось-Дворжак выглядела заметно моложе супруга: сказывалась большая разница в возрасте и то, что лицо баронессы пряталось под ярким слоем грима. Она не пожалела теней, туши, пудры и румян, настолько, что ее макияж был чрезмерно вызывающ и даже вульгарен. Больше всего вид пани напомнил Песецкому проституток из подворотен Старого Города в Вильне. И словно в противовес этому одета баронесса была в старомодное и более чем скромное белое платье с закрытым воротом.

По другую сторону от генерала восседал уже знакомый учителю Чеслав Батлейщик. Он хоть и был, со слов старого извозчика, новым хозяином поместья, но его роль в этом доме и в этой семье все еще оставалась для Песецкого туманной. Над широкой столешницей, заставленной книгами, бумагами и письменными принадлежностями, была видна только большая лысая голова коротышки. Все трое сидели на стульях неподвижно и прямо, сложив руки на коленях. Рук Батлейщика Песецкий не видел, но почему-то был уверен, что тот полностью копирует позу соседей. И все трое в упор смотрели на учителя. Тот замялся, не зная, куда себя деть. Словно вновь стал студентом и очутился перед приемной комиссией на выпускном экзамене в Виленском университете.

— Ну-с, — подал наконец голос генерал — привычка добавлять окончание к словам осталась у него, видимо, со времен русской службы, — значит, вы и есть тот самый учитель, который писал нам еще летом. Пан Песульский, если не ошибаюсь?

— Так точно, — отчеканил учитель, загипнотизированный взглядом генерала, и тут же спохватился: — То есть... э-э-э, Песецкий. Ян Песецкий.

— Прошу меня простить, пан Песецкий. — Пекось чуть склонил голову, но в остальном остался так же неподвижен. — Добро пожаловать.

Учитель на мгновение замешкался, хотел подойти к генералу с протянутой рукой, но остановился, решив сохранить торжественную нерушимость обстановки и ограничившись коротким:

— Благодарю, пан генерал.

Голос подала супруга Пекося, до этого казавшаяся Песецкому безмолвной куклой с раскрашенным лицом. Говорила баронесса мягко и медленно, с приятным акцентом, распознать который учитель не смог.

— Какими языками вы владеете, пан Песецкий?

— Французским свободно, пани. Также немецким и английским.

— Прекрасно. Русский?

— Конечно.

— Польский ваш родной язык?

Песецкий замялся, не зная, как правильно ответить. Неужели и тут ему будут ставить в укор происхождение.

— Я поляк по отцу, — сказал он. — Мама говорила со мной по-белорусски.

Баронесса кивнула, видимо, удовлетворившись.

— У вас есть родственники, пан Песецкий, жена, дети?

— Нет, родители умерли. Я... кхм... совсем один.

Про Ивана решил умолчать. Сомневался, что генерал потерпит в своем (своем ли?) доме брата красного командира. И вряд ли работодатель навел о нем столь дотошные справки, покопавшись в родословной. А если правда откроется... что ж, будь что будет. В конце концов, он не видел брата уже больше пятнадцати лет, не знал даже, жив ли тот. Пани снова кивнула.

— Я очень люблю своих детей, пан учитель. — Говорила она монотонно, на одной ноте, не меняя выражения. — И хочу, чтобы они получили хорошее образование дома. Потом их ждут пансионы и университеты. Большое будущее.

Супруги переглянулись и улыбнулись. Первое проявление чувств, замеченное Песецким в этом доме, но все равно какое-то холодное, безжизненное.

— Возможно, вы в курсе, что сейчас наша семья испытывает некоторые трудности с финансами, но вам не о чем беспокоиться. Это никак не скажется на вашем жаловании. Пан Батлейщик, наш спаситель и благодетель, помогает нам во всех делах.

— Я не сомневался, пани. — Песецкий поклонился. — Премного благодарен.

— Вам уже показали ваши покои?

— Да.

— Вы довольны ими?

— Более чем. Благодарю.

— Учебу вы начнете завтра, сегодня отдыхайте. Магда покажет вам дом.

— Ждем-с вас вечером в комнате отдыха, — сказал генерал. — Будем пить коньяк в мужской компании.

Батлейщик за время аудиенции не издал ни звука, только молча сидел, уставившись на учителя. Неподвижно, чуть завалившись набок на своем стуле, как оставленная детьми игрушка. Песецкий раскланялся и вышел из приемной вслед за горничной. Уходя, краем глаза заметил, что все трое остались сидеть на своих местах. Никто из них даже не пошевелился.


* * *


Магда провела Песецкого по имению, скупо и коротко поясняя, где что находится. В имении было три этажа, если считать просторную мансарду. Название, расположение и назначение многих комнат учитель не запомнил. Многочисленные коридоры и лестницы были так похожи друг на друга, что Песецкий подумал, что ему повезет, если через неделю он хотя бы сможет самостоятельно добраться от своих апартаментов до учебной комнаты и столовой. В последней его накормили горячим обедом, который подала толстая повариха Беата. Рядом с ней крутились двое помощников. Все слуги были молчаливые, а в глазах их читались усталость и тоска, пропитавшая, казалось, все вокруг. По дороге в имение учитель питался только вокзальными бутербродами и сладким чаем, так что обед показался ему неимоверно вкусным.

В доме нашелся даже круглый бальный зал с колоннами. Его большие, от пола до потолка, французские окна выходили в парк. Среди деревьев просматривалась рябая гладь болотистого озера, заросшего камышом и рогозом. Закончив экскурсию, Песецкий поблагодарил Магду и остался один в своих покоях. Измотанный и уставший, он не раздеваясь растянулся на кровати и почти сразу заснул.


* * *


Во сне Песецкий сидел один в темном зале кукольного театра и наблюдал за представлением. На сцене маршировали маленькие солдатики, кружились хрупкие танцовщицы, прыгали и крутили сальто разодетые в пестрые костюмы арлекины. Учитель смеялся и радостно хлопал в ладоши, наблюдая за маленькими человечками, почему-то уверенный, что они настоящие, живые и ими никто не управляет. После очередной овации он услышал за спиной хриплый смех. Обернувшись, Песецкий понял, что пространство, которое он поначалу принял за зрительный зал, оказалось другой сценой, гораздо большей, а за ним из бесконечной темноты наблюдает зритель. Учитель не мог никого и ничего разглядеть, но от хриплого смеха и аплодисментов, больше похожих на стук костей друг о друга, по спине побежали мурашки.

Во сне он снова развернулся к куклам и увидел, как те неподвижно выстроились в ряд и смотрят на него большими стеклянными глазами. Их рты беззвучно открывались в такт смеху, хрипу и шепоту из темноты. Когда опять раздались громкие стучащие хлопки, Песецкий...

...проснулся и, разлепив глаза, несколько мгновений не мог сообразить, где находится и проснулся ли он. Стук из сна продолжался, пока он не понял, что это стучатся в дверь. Легкие монотонные удары с равными интервалами между ними отдавались в ушах.

— Да-да. — Учитель сел в кровати, постаравшись придать голосу бодрости.

— Пан учитель, — раздался из-за двери голос Магды, — мужчины собрались в комнате для разговоров. Пан генерал просил позвать вас.

Точно, Пекось говорил что-то насчет коньяка и мужской компании. Глянув в окно, Песецкий увидел, что уже почти стемнело, комната тонула в полумраке. Сколько же он проспал?

— Да, пани Магда, благодарю вас. Я приду, не заставлю пана генерала ждать.

Когда шаги удалились, Песецкий встал, оглядел себя и быстро умылся холодной водой из рукомойника. Комнату отдыха он нашел не сразу: с десяток минут блуждал по темным коридорам, тыкался в запертые двери и ростовые портреты суровых вельмож и рыцарей. Наконец, услышав впереди приглушенные голоса, пошел на них, пока не оказался перед раскрытыми настежь двустворчатыми дверями, которые вывели его в ярко освещенную залу. В креслах сидели знакомые учителю генерал и Чеслав Батлейшик, третьим был худощавый и черноволосый молодой человек, который оказался старшим сыном Пекося. Францишек отучился в кадетском корпусе в Варшаве и приехал погостить у родителей перед отправкой к месту службы. На нем красовался изящный, украшенный шнурками кавалерийский китель, сам генерал был все в том же увешанном орденами парадном мундире. Батлейщик сидел в просторном кресле, из-за чего казался еще меньше. В руках у мужчин были бокалы с коньяком и толстые сигары. Голубоватый дым поднимался к высокому потолку.

Генерал кивнул на свободное кресло.

— Присаживайтесь, пан учитель. Будьте как дома.

От стены отделился тощий старый лакей, имени которого Песецкий не знал, сунул учителю бокал и плеснул туда янтарного напитка.

Мужчины разговаривали о политике. Угроза над Европой, кризис в Америке, Гитлер и Сталин сидят на бочках с динамитом, которые могут взорвать весь мир. Когда собравшиеся что-то спрашивали у Песецкого, он односложно отвечал, но по большей части молчал, потягивал коньяк и быстро пьянел с непривычки.

Когда коньяк окончательно ударил в голову, Песецкий почувствовал на себе пристальный взгляд Францишека. Генеральский сын смотрел на учителя в упор, не мигая. Прожигал свинцовым взором своих внимательных серых глаз. От этого стало не по себе, учитель поерзал в кресле, уставился в пол, будто найдя там что-то интересное.

Подняв взгляд, он с изумлением обнаружил, что молодой улан плачет. Крупные слезы катились по гладковыбритым щекам юноши, собирались на подбородке и падали, оставляя темные мокрые пятна на кителе. В остальном лицо Францишека оставалось бесстрастным, но в глубоких пронзительных глазах читалась такая боль и тоска, что от этого самому становилось больно. Пекось с Батлейщиком будто и не заметили ни слез юноши, ни смущения учителя, продолжали тихо разговаривать о политике. Песецкому, правда, показалось, что они по очередному кругу завели те же слова, что звучали в этой комнате от силы десять минут назад.

Устав от монотонности вечера, раздосадованный и испуганный слезами юноши, Песецкий неловко извинился и откланялся. Передал пустой бокал появившемуся рядом лакею и, еще раз извинившись, вышел из комнаты, стараясь держаться как можно более прямо и не показывая своего состояния.

Как только закрылись двери и учитель оказался в полутьме коридора, голоса в комнате тут же стихли. Тишина показалась Песецкому кромешной и обволакивающей. Он постоял, прислушиваясь, но не услышал ни звука из-за закрытых дверей. Ни голосов, ни шарканья обуви по паркету, ни скрипа кресел, ни звона бокалов. Складывалось ощущение, что его недавние собеседники просто сидели на своих местах, молча и неподвижно.

Решив не забивать пьяную голову лишними мыслями, Песецкий побрел по коридору, смутно помня дорогу к своим покоям. Отметив, что напился сильнее, чем думал поначалу, учитель молился, чтобы не попасться в таком непристойном виде на глаза обитателей дома. Хорошее же впечатление он произведет в первый день. Но, к счастью, коридоры и залы были пусты, безлюдны и погружены в темноту. Будто необитаемы. Который вообще час, спрашивал он себя. Во сколько здесь, интересно, ложатся спать?

Шаркая заплетающимися ногами, спотыкаясь на поворотах и цепляясь за стены, учитель кое-как добрел до своей комнаты и с удивлением обнаружил возле двери маленькую пухлую фигурку Батлейщика. Карлик стоял ровно, будто по стойке смирно, подняв к Песецкому круглое детское личико.

— Мы так и не успели толком поговорить, пан учитель, — тонко пропищал он.

Песецкий лихорадочно соображал, как смог Батлейщик на своих коротких ножках добраться сюда быстрее него. Наверняка в особняке есть множество обходных путей. В голове учителя нашлось мало вразумительных ответов, поэтому он лишь кивнул, соглашаясь.

— Я вижу, вы немного смущены мои присутствием в этом доме, пан учитель. — Коротышка не выглядел пьяным, наоборот, стоял ровно и твердо, его лицо в полутьме коридора, казалось, едва светилось призрачным лунным светом. — Дело в том, что Томаш, то есть пан генерал, мой давний друг. Не буду вдаваться в подробности наших отношений, скажу лишь, что порой у меня складывается ощущение, что мы с супругой знакомы с этой семьей всю нашу жизнь.

— Супругой? — Учитель спохватился: — Прошу прощения, это не мое дело.

— Не стоит, пан учитель, не смущайтесь. Мы с вами взрослые люди, давайте называть вещи своими именами. Вы явно выпили лишнего, а я навязываюсь к вам с разговорами. Мой вид говорит, что вряд ли такой... как я, имеет особый успех у женщин. Но моя супруга, моя милая Агата, это святая женщина. Это все, что у меня есть, самое ценное. Она мой ангел, моя госпожа, мой господь, моя богиня. Она создала меня, сделала тем, что я есть сейчас.

Удивленный и немного смущенный таким откровенным разговором, Песецкий проникся некоторой симпатией к Батлейщику, которого, видимо, потянуло на полуночные беседы.

— Мой господь не дал мне красоты или стати, но наделил жизнью и любовью самой прекрасной женщины на свете. А еще умом и прозорливостью. Я богат, пан учитель, сказочно богат, скрывать не буду. И, помня былые времена, решил выручить моего друга в его непростое время. Я выкупил у Пекосей поместье Ялины, теперь оно мое. Но пан генерал с семьей будут жить здесь сколько потребуется, пока они снова не встанут на ноги. Я говорю это к тому, чтобы у вас не было неправильных мыслей насчет положения дел в этом доме. Я знаю, что в округе говорят разное про меня с моей милой Агатой и про пана генерала с семьей. От слухов и сплетен не уйти, но я хочу, чтобы понимание было у всех, кто живет под этой крышей. Мы все здесь одна большая семья, пан учитель. Мой господь не дал нам с Агатой детей, поэтому дети пана генерала для нас как родные. И я не пожалею ничего, чтобы у них было все лучшее. Я надеюсь на вас, пан учитель. Я могу на вас рассчитывать?

— Конечно, пан Батлейщик, — Песецкий пытался сдержать дрожь в голосе, — конечно.

Оказавшись в уединении, темноте и тишине своей комнаты, учитель разделся и завалился спать. Он не слышал, как за дверью быстро протопали чьи-то маленькие ножки. Как дверь тихонько открылась, и пара стеклянных, чуть светящихся в темноте глаз, внимательно посмотрела на спящего человека.


* * *


Во сне учитель видел некое подобие каравана. Вереница людей, то ли невольников, то ли пленных, медленно брела по каменистой пустыне. Вокруг простирались руины строений причудливых форм и неописуемых размеров, царство разрухи и упадка. Люди шли цепочкой друг за другом, связанные за шеи невесомой, но прочной нитью. Путы невозможно было разорвать, они лишали воли.

На камнях восседали куклы, которые молча и безучастно следили за бредущими людьми. Лицо каждой игрушки выражало только одну эмоцию: грусть, радость, гнев, ненависть, похоть, безумие. Маленькие костюмчики износились, пропитались пылью, истлели и изорвались, открыв бледную кукольную плоть. Под нею просматривались тонкие косточки, которые могли принадлежать как мертвым птицам или мелким зверькам, так и детям.

Вел процессию пухлый карлик в шутовском наряде. Облегающий костюм был расшит ромбами, крестами и черепами, топорщился и шел складками. На большой непропорциональной голове — колпак с бубенцами в форме черепов. При ходьбе бубенцы не звенели, а глухо перестукивались, будто внутри их перекатывались маленькие высохшие косточки. В детском кулачке, покрытом густым черным волосом, карлик сжимал конец нити, которая связывала невольников.

Учитель видел узкие плечи и широкий зад уродца. Кривые короткие ноги, обутые в пыльные красные сапожки. Из-за колпака казалось, что на голове коротышки растут несколько пар длинных изогнутых рогов, заканчивающихся жуткими колокольцами. Песецкий не видел лица карлика, но слышал его тонкий дребезжащий голос.

— Скоро! — вопил, срываясь на крик, маленький глашатай. — Вы узреете богиню во всем ее великолепии. Многорукая мать примет вас в свои объятья. Скоро! Скоро!

Он принялся раз за разом повторять это слово.

— Скоро!

— Скоро!

— Скоро! — вторил кто-то сзади.

Учитель хотел повернуться посмотреть, но прозрачная нить крепко стягивала шею, позволяла только оглядываться по сторонам.

Процессия двигалась в гору. Идти было все труднее. Впереди, скрытое от глаз высоким холмом, что-то пришло в движение, будто проснулось. Что-то большое.

— Скоро! — громче прежнего завопил карлик и от нетерпения дернул невольников за нить, подгоняя.

За холмом что-то тихо вздохнуло. Тихо в понимании того исполинского и неведомого, что было скрыто от глаз. На самом деле от громогласного вздоха перехватило дыхание, по коже продрало морозом, а сердце ухнуло в желудок.

Куклы, до этого неподвижно сидевшие на камнях, пришли в движение. Зашевелились, закрутили головами, вскочили на ноги. Зашагали, запрыгали друг через друга, делали сальто и крутили колеса. Движения их были резкими, дергаными, как у эпилептиков. Внутри них что-то глухо стучало, шелестело и перекатывалось.

Карлик снова дернул за нить, подгоняя идущих...

Песецкий проснулся среди ночи, смутно помня подробности кошмара. Долго лежал без сна, ворочался с боку на бок, силясь снова заснуть.


* * *


Дни в Ялинах потекли спокойно, нехотя сменяя друг друга. Песецкий втянулся в медленный и сонный жизненный ритм поместья. Каждый новый день был похож на предыдущий. Учитель рано вставал, совершал короткую прогулку по парку, дыша полной грудью, завтракал и принимался за учебу с Боженой и Бенедиктой, дочерями пана генерала, занятия прерывались на обед. По вечерам он снова гулял, иногда сидел за коньяком с мужчинами, но предпочитал уединяться в своей комнате, где много читал до поздней ночи. Этому способствовала богатая библиотека в отведенных ему покоях. Книжный шкаф ломился от томов на польском, русском, английском, французском и немецком. Толстой, Пруст, Мопассан, Шиллер, Сенкевич, Конрад и незнакомые Песецкому авторы вроде По или Эверса. Были и совсем уж потрепанные книги на языках, в которых учитель опознал латынь, эсперанто и старославянский.

Божена и Бенедикта казались близняшками, хотя одна была старше другой на год с хвостиком. Светлокожие и белокурые, как ангелочки, тихие и скромные девочки, которые при знакомстве боялись поднять взгляд на учителя. Однако, увидев их глаза, Песецкий вздрогнул: в них читалась совсем недетская тоска. Учитель не знал, какая атмосфера царила в поместье до его приезда, но местные обитатели если не скрывали, то явно что-то недоговаривали. От их молчания и грустных тоскливых взглядов, особенно детских, Песецкого бросало в дрожь. Не место здесь детям, думал он, болота одни, глушь.

В остальном же Песецкий был доволен. В кои-то веки у него появилось время, чтобы привести в порядок мысли. Была крыша над головой, прогулки на свежем воздухе, еда и книги. Учитель всегда предпочитал уединение, поэтому отсутствие стороннего внимания не сильно заботило его.

Вскоре начались странности. Учитель отдавал себе отчет в том, что они были всегда, но однажды их стало трудно игнорировать. Кроме угрюмости и излишней молчаливости обитателей Ялин, само поместье все чаще казалось ему слишком тихим, будто вымершим. Песецкому нравилась тишина, но здесь она была неестественной. Было чувство, что некое подобие жизни начинается только при его появлении, словно Песецкий был то ли зрителем, то ли участником странного спектакля. Вечерами, после чтения, лежа в кровати, он прислушивался к звукам дома, но ничего не слышал. Не скрипели лестницы, не гремели кастрюли на кухне. Иногда казалось, что в огромном поместье он совсем один, но при этом не покидало тревожное ощущение чьего-то присутствия. От этих мыслей учитель совершенно терял сон и подолгу вертелся в кровати, проваливаясь ненадолго в дремотное забытье.

Песецкий учил хозяйских девочек письму, арифметике и языкам. Занимался географией, историей и литературой. Ему нравились Божена и Бенедикта, но в новых ученицах не было присущих их возрасту живости, озорства и жажды жизни. Девочки были молчаливыми и вялыми, будто сонными. Они вели себя тихо и смирно, что на первый взгляд должно было радовать учителя, но он в который раз отмечал про себя, что дети так себя не ведут. Не должны вести.

Девочки сидели молча, сложив руки перед собой, и подавали голос, только рассказывая урок или отвечая на вопросы. Не перешептывались, не хихикали и ни о чем не спрашивали у наставника. И эта царящая в поместье тишина! Она начинала сводить с ума, действовать на нервы. Порой Песецкий, слушая монотонный бубнеж учениц, кивая или изредка поправляя их, приоткрывал дверь учебной комнаты и, прислонившись к косяку, пытался уловить звуки идущей в Ялинах жизни. Но поместье безмолвствовало.

В один из дней Песецкий заметил другую странность. Сидя за столом, он увидел, что девочки быстро моргают. Они сидели так же ровно и смирно, как и всегда, но их глаза.... В первую очередь учитель обратил внимание на старшую, Божену. Ее веки двигались ритмично, с одинаковыми перерывами, будто девочка отбивала ими какой-то код. Песецкий присмотрелся. Заметив его взгляд, Божена заморгала активней, на ее густых ресницах повисла крупная слезинка, сорвалась, прокатилась по румяной детской щеке. Ее сестра тоже плакала, не переставая моргать, только уже с другим ритмом и последовательностью. При этом они обе продолжали говорить, рассказывая выученный урок о Венской битве, когда войска короля Яна Собеского разгромили турецкие полчища.

— Девочки, — прервал учениц Песецкий, — с вами все в порядке?

— Да, пан учитель, — ответили они хором и чересчур поспешно.

После обеда юные панны не появились учебной комнате.

— Пани Анна просит вас к себе, пан учитель.

Песецкий подпрыгнул на месте от неожиданности. Резко развернулся и увидел в дверях Магду. Горничная вошла тихо и теперь молча стояла, пристально глядя на учителя, сложив руки на своем неизменном кружевном переднике. Не показывая испуга, Песецкий пошел за женщиной в приемную, где он встретил хозяев в первый день.

Баронесса Анна Пекось-Дворжак сидела в центре стола. По обе стороны от нее находились мужчины, генерал и Батлейщик. Еще одной отмеченной Песецким странностью, было то, что местные обитатели никогда не меняли одежды. Пекось всегда появлялся в увешанном орденами мундире, а его супруга в белом строгом платье и с толстым слоем косметики на лице. Батлейщик был в неизменном сером костюме.

— Сегодня уроков больше не будет, — подала голос баронесса, — девочки пожаловались мне, что плохо себя чувствуют. Им нужно отдохнуть.

— Могу я поинтересоваться их здоровьем? — Песецкий сделал шаг вперед, все еще встревоженный сценой, увиденной на уроке.

— Очень любезно с вашей стороны, пан учитель. — Хозяйка говорила тихо, бесстрастно. — Так трогательно, что вы заботитесь о девочках. У вас большое сердце...

Песецкий был почти уверен, что ему заговаривают зубы.

— И все же? — прервал он баронессу гораздо резче, чем следовало бы, рискуя работой и положением.

Мужчины не шелохнулись и не подали голос. Хозяйка замолчала и уставилась на учителя в упор. Лицо ее дрогнуло, будто у женщины был нервный тик. Губы изогнулись в гримасе, в глазах вспыхнули огоньки. Хоть какое-то проявление эмоций, но Песецкому мигом стало не по себе. Было видно, что баронесса стиснула челюсти, будто силясь сказать что-то и в тоже время останавливая себя. Лицо ее вновь сморщилось, исказившись гримасой то ли боли, то ли отвращения. По бледной щеке скатилась одна-единственная слезинка.

— Уверяю вас, пан учитель, — наконец выдавила баронесса, голос ее оставался спокойным и безэмоциональным, — с панночками все в порядке. Просто легкое недомогание, видимо, съели что-то не то. Завтра уроки начнутся, как всегда, а пока можете отдыхать. Прогуляйтесь по парку или почитайте у себя, вы это заслужили.

Она махнула рукой, давая понять, что разговор окончен. Песецкий вышел из комнаты. Он не видел, что по лицу генерала текут густые слезы, оставляя мокрые дорожки на впалых щеках, теряясь в бороде. Не видел, как баронесса безвольно развалилась в кресле, опустив руки до пола и уронив подбородок на грудь, как сломанная, забытая кукла. Батлейщик повернул голову, посмотрев на супругов. На круглом детском лице застыла гримаса гнева и презрения.


* * *


Ночью Песецкий видел себя висельником. Он безвольно свисал с потолка в огромной темной комнате, от его конечностей уходили вверх и терялись в темноте прочные прозрачные нити. Одна нить пронзала череп и впивалась в самый мозг, лишая воли. Вокруг висели такие же марионетки, вертелись и покачивались, соприкасались конечностями друг с другом, из-за чего в тишине раздавался глухой костяной стук. У кукол не было лиц, только нарисованные личины. Учитель с ужасом вглядывался в них, боясь, что его лицо сейчас выглядит точно так же.

Внезапно его схватили поперек тела чьи-то руки. Сильные, холодные, костлявые, с длинными твердыми пальцами. Грубо сорвали с нитей и швырнули навзничь на твердую поверхность. Песецкий по-прежнему не мог пошевелиться, повернуть голову, закричать. Он мог только смотреть перед собой и отчаянно моргать. Из глаз бурным потоком лились слезы, текли по вискам и собирались за ушами. Сильные руки рывком сорвали с него одежду, стальные когти вонзились в мягкое бледное тело и с влажным хрустом развели в стороны края раны. Принялись копошиться внутри, доставать и выкидывать склизкие человеческие внутренности, заменяя их ватой, опилками и тканью. Учитель не чувствовал боли, только смертельный холод и отчаяние.

Когда операция закончилась, руки грубо зашили рану толстыми черными нитками, грубыми уродливыми стежками. Из темноты снова выплыли нити, как живая паутина, впились в конечности и суставы, крючьями вонзились под ребра, залезли в нос, в рот, в уши, присосались к мозгу. Подняли вверх, к остальным марионеткам, по личинам которых текли подкрашенные цветные слезы. И тут же швырнули в жуткую пустыню, где карлик продолжал вести на холм караван пленников.

Скоморох в колпаке с бубенцами все дергал и дергал за нить, подгоняя невольников. Невидимое исполинское существо шевелилось и стонало где-то за пределами зрения. От его вздохов трескались руины, разбросанные по склону холма, сыпали вековой пылью и каменной крошкой.

Карлик снова дернул за повод.

— Скоро, — пропищал он, — вы узрите великую богиню! Милосердную мать-паучиху! Многорукую деву! Богородицу многим и невесту для одного! Скоро!

Куклы остановились и задрожали. Их головы откинулись назад и задергались в эпилептическом припадке, оглушая пространство стуком костяных погремушек. Бубенцы на колпаке шута вторили им.

— Скоро! — десятки раскрытых кукольных ртов рупорами усиливали голос скомороха.

— Скоро!

— Скоро!

— Скоро! — подхватили невольники.

Учитель пытался сопротивляться, но клубок нитей пришел в движение, потянул за нужные нервы и мышцы, слова тошнотой подкатили к горлу.

— Скоро! — громко выкрикнул он против своей воли.


* * *


И тут же проснулся, не в силах осознать, кто он и где. Понадобилась минута, чтобы понять, что он в своей постели. Осознание не принесло облегчения. Кошмар не отступил, а только усилился — учитель лежал, вытянувшись в струнку под одеялом, не в силах пошевелиться или что-то сказать.

Это сон, уверял он себя, просто сон. Я еще не проснулся.

На его груди сидели две маленькие фигурки, тускло отсвечивали во мраке стеклянные глазки. Учитель видел только дутые формы одежд и нелепые колпаки на маленьких головах. Когда фигуры шевелились, рожки колпаков покачивались, и колокольчики на их концах издавали тихий звон. Восседая на груди учителя, незваные гости активно шевелили в темноте короткими ручками, будто плели невидимую пряжу. Учитель поднял глаза и увидел на потолке темное живое пятно, огромного многоногого паука, который шевелил длинными лапками, спуская вниз завитки прозрачных нитей. Нити тускло светились в темноте, извиваясь в тяжелом и затхлом воздухе комнаты. Малыши на кровати подхватывали их, накручивали на руки и оплетали паутиной безвольное тело учителя.

Песецкий наконец вышел из паралича. Громко закричал, размахивая руками, вскочил, запутался в одеяле с простыней и кубарем покатился по полу. Скуля от страха, он бросился к столику, зажег керосиновую лампу и, обливаясь холодным потом, осмотрел комнату. Ни маленьких чудовищ на кровати, ни огромного паука на потолке — это ему приснилось. Или он просто не услышал, как стучат, убегая из комнаты, маленькие ножки? Может, борясь на полу с одеялом, не заметил, как паук, сжавшись, юркнул по потолку к выходу?

Дверь в комнату была приоткрыта, что только усилило тревогу. Из коридора слышались голоса, отчего Песецкий снова вздрогнул. Так необычно было слышать их в этой обители тишины, особенно ночью. Ведомый любопытством, он быстро накинул халат и, держа перед собой лампу, двинулся по коридору.

Казалось, что ноги сами вели его вперед, хотя за время, проведенное здесь, Песецкий еще не выучил расположение всех комнат, тем более не путешествовал по поместью ночью. Однако он почти подсознательно распознавал дорогу в переплетении стен, дверей и углов. Ему даже не казалось странным, что в огромном доме так хорошо слышны звуки, доносящиеся невесть откуда. Голоса не становились громче или тише, они звучали постоянно на одной ноте. Приглушенные, чуть громче шепота — чудилось, что шепчутся сами стены: неразборчиво, с вкраплением отдельных фраз и тихого женского смеха.

Учитель замер на лестнице, парализованный страхом. В тусклом свете лампы ему привиделась маленькая тень, скользнувшая из-под ног по массивным ступеням и скрывшаяся в темноте наверху. Тут же вспомнился недавний кошмар — мертвая пустыня с гремящими костями болванчиками и маленькие душители на его постели. Песецкий постоял с минуту, прислушиваясь. Ничего, только прежние неясные шорохи голосов в темноте. Они не стали громче, но учитель был уверен, что почти пришел. Наконец он снова двинулся в путь, списав тень на лестнице на испуганную крысу. Он знал, что старинные усадьбы вроде этой кишат грызунами и паразитами. Хозяева заводят кошек и травят крыс мышьяком. Правда, в Ялинах не было и следа домашних животных; по-видимому, обходились только ядом. Не слишком эффективно, судя по всему.

Дверь в хозяйскую спальню была приоткрыта, словно приглашая подойти и посмотреть. Песецкий застыл, во все глаза наблюдая за происходящим. Не позаботившись хоть как-то скрыть свое присутствие, погасить или замаскировать лампу. Просто стоял и смотрел.

На широкой супружеской кровати стоял Чеслав Батлейщик. Стоял во весь свой детский рост, в обуви, облаченный в неизменный серый костюм. Перед ним, спиной к учителю, стояли на коленях генерал и его супруга. Песецкий ошибался, думая, что хозяева никогда не меняли одежды. Сейчас они были вовсе без нее. Он видел старческую костлявую фигуру Пекося и формы баронессы. Пани Анне было под сорок, но ни возраст, ни рождение троих детей не испортили ее женской красоты.

Впоследствии Песецкий так и не разобрался до конца, в каких отношениях состоял Батлейщик с Пекосями, но вряд ли это было некоей разновидностью эротических игр. В самой сцене не было ничего возбуждающего или соблазнительного, это скорее походило на некий религиозный обряд.

Батлейщик стоял на кровати, глядя на хозяев сверху вниз. Строго и с укоризной, как суровый, но справедливый отец, отчитывающий нашкодивших детей. В коленопреклоненной позе генерала с супругой было раскаяние и смирение.

Голоса продолжали шептаться, но они не принадлежали ни Батлейщику, ни людям перед ним. Все неподвижные и молчаливые. Шепот исходил из глубины комнаты, где ворочались в темноте неясные тени. Песецкий шагнул вперед, свет лампы робко нырнул в пространство хозяйских покоев. Там были куклы. Вся стена за кроватью была увешана маленькими телами. Пестрые костюмчики, бесстрастные невыразительные лица, пуговки и грубые неровные стежки, пересекающие пухлые, набитые ватой тушки.

Куклы были распяты на стене, привязаны нитями, притянуты петлями, похожими на испанские гарроты. Голоса смолкли, а в десятках стеклянных глаз отразился свет лампы, будто стена расцвела тусклым сиянием маленьких звезд, которые теперь смотрели прямо на застывшего в дверях учителя.

Песецкий отступил и быстро пошел прочь, не в силах больше выносить этого зрелища. Когда он спускался по лестнице, голоса вернулись, но прежний робкий шепот теперь заглушал хриплый смех. Он принадлежал тому, кто скрывался в темноте в глубине комнаты.

Коридор. Еще одна приоткрытая дверь. Учитель неохотно заглянул в нее. В центре комнаты на стульях с высокими спинками сидели Францишек, старший сын генерала, в своем мундире улана и горничная Магда в кружевном переднике. Оба сидели ровно, сложив руки на коленях и глядя прямо на учителя. На лицах виднелись дорожки слез. Францишек моргнул. Быстро, три раза, потом еще три, но уже медленнее. Следом — три быстрых взмаха век. Три медленных. И еще раз.

Песецкого осенило. Точно так же моргала сегодня Божена в учебной комнате. Он бросился бегом к своим покоям. В свете лампы по стенам ползли жуткие уродливые тени.

Закрывшись на ключ, он начал рыскать по книжным полкам. Где же она? Он точно ее видел, просто не обратил внимания. Он был почти уверен, что разгадал сигналы хозяйских детей, но хотел удостовериться, убедиться окончательно. Вот! Нашел. Он выудил зажатый меж пухлых томов классиков потрепанный справочник в бумажной обложке. Шифровальная азбука американского изобретателя Морзе. Песецкий увлекался ей в юности. Быстро пролистал, нашел нужную страницу. Точно. Три коротких, три длинных и снова три коротких.

Божена и Францишек подавали сигнал бедствия.


* * *


На следующее утро в учебную комнату явилась только маленькая Бенедикта. На вопрос учителя, где ее сестра, ответила, что Божене сегодня нездоровится, и сразу же принялась монотонно бубнить выученный урок — спряжение французских глаголов.

Песецкий слушал, кивал, изредка поправляя, но полностью сосредоточился на девочке, на ее лице и глазах. Бенедикта заметила учительский интерес, но не подала вида, только ее голубые глаза вспыхнули из-под густых ресниц. Девочка отчаянно заморгала, как и вчера, только это был не сигнал СОС, она пыталась сказать что-то другое. Учитель подтянул к себе карандаш с бумажным листом и принялся записывать череду посланий. Он вывел на бумаге закономерность длинных и коротких сигналов, которые подавала Бенедикта. Песецкий писал как будто тайком, исподтишка, оглядывался по сторонам, словно за ним кто-то наблюдал. Как знать, как знать...

Выслушав ответ по заданию, учитель удовлетворенно кивнул и поблагодарил ученицу. Затем скосился на дверь, убедился, что за ними не наблюдают, подошел к девочке и, опустившись перед ней на корточки, спросил:

— Панна Бенедикта, где ваша сестра?

— Божена нездорова, она отдыхает в своей комнате. Ей уже лучше, пан учитель. Я скажу сестре, как вы о ней беспокоитесь, ей будет приятно.

Он внимательно посмотрел девочке в глаза, в самую их холодную глубину, где, кажется, только и трепетала жизнь ребенка.

— Панна Бенедикта... Что происходит в этом доме?

Ее глаза вспыхнули изнутри. Из них полилась жизнь, тоска, боль и слезы. В юности Песецкий помогал матери ухаживать за парализованным отцом. Тот часто силился что-то сказать, но только мычал и тряс головой. И сейчас эта маленькая девочка до боли напоминала учителю несчастного старика. Она как будто тоже пыталась что-то сказать, сделать, просто пошевелиться, в конце концов, но не могла. По красивому кукольному бесстрастному личику лились слезы.

— Оставайтесь здесь, — велел Песецкий и вышел из комнаты.

Это было лишним: он был уверен, что за время его отсутствия девочка даже не поменяет позы.

Шаги Песецкого гулко отдавались эхом в доме, который теперь странным образом уже не казался пустым. В темных углах слышались шорохи, за дверями кто-то топал и шуршал. За спиной учителя скрипели, открываясь и захлопывались двери. Он шел быстро, не оборачиваясь.

Перед дверью в спальню Божены остановился, осторожно постучал. Ответа не последовало. Постучал опять. И снова тишина. Он осторожно толкнул дверь и заглянул внутрь.

— Панна Божена...

Шторы были плотно занавешены, комната утопала в хмуром полумраке. Девочка в белом платьице лежала на кровати поверх одеяла. Лежала на спине, сложив руки на груди, как покойница. Песецкий вздрогнул. Первому впечатлению способствовала неподвижность Божены, ее поза и бледная, словно восковая кожа, которая, кажется, светилась в полумраке.

Учитель вошел и прикрыл за собой дверь. Только присмотревшись, он понял, что кровать с лежащей на ней девочкой больше походила не на смертное ложе, а скорее на некий алтарь. Сходства добавляло и то, что в комнате были игрушки, преимущественно куклы. Миловидные красотки с вьющимися волосами, солдаты и гусары, клоуны, шуты и скоморохи. Десятки, если не сотни кукол. Они были повсюду — на полу, на стульях, за игрушечным столиком, на подоконнике за шторами, на книжных полках и на самой кровати. Раскрашенные, глупые, улыбающиеся и ничего не выражающие лица были обращены к лежащей девочке. Выжидательно смотрели на нее. Воздух в комнате был тяжелым и затхлым, пропахшим пылью, плесенью и чем-то еще. Такой запах стоял в усыпальницах Жировичского монастыря, куда мама возила маленького Яна с братом поклониться святым мощам. Тогда мальчику стало плохо. Теперь едва уловимый, но явный смрад исходил от самих кукол, учитель в этом не сомневался. Одному Богу известно, что использовали при их изготовлении.

Песецкий подошел к кровати, осторожно ступая между сидящих на полу маленьких тел. Он брезгливо, будто касался чего-то неимоверно отвратительного, отодвинул ногой несколько кукол. Те опрокинулись на бок, задев своих собратьев, недовольно зашуршали, глухо стукнули раз-другой, словно набитые старыми костями. Учитель опустился на колени возле кровати, внимательно посмотрел на девочку. Ее открытые глаза не моргая уставились в потолок. Божена на первый взгляд не подавала признаков жизни, только едва заметно поднимающаяся и опускающаяся грудь говорила, что она еще дышит.

— Панна Божена...

Учитель говорил тихо, едва шептал. Почему-то ему не хотелось, чтобы его услышал хоть кто-то еще, даже куклы.

— Панна Божена...

Он положил ладонь девочке на лоб. Кожа ее была сухой и холодной. Божена едва ощутимо вздрогнула, глаза раскрылись еще больше. Веки снова заморгали, подавая знакомый уже сигнал бедствия. Слезы набухли в уголках и потекли по вискам. Девочка едва слышно замычала, не раскрывая рта. Силилась что-то сказать, но не могла. Как и ее сестра. Как и все здесь, понял учитель.

Краем глаза Песецкий заметил движение, какое-то шевеление среди кукол. Он быстро повернулся в ту сторону и понял, что теперь игрушки смотрят прямо на него, в упор. Нарисованные и стеклянные глаза, пришитые глаза-пуговки, черные провалы на бледных масках. Как пустоты в физиономиях маленьких, детских черепов.

Божена продолжала плакать и мычать, неразборчиво бубнила через плотно сомкнутые губы. Но не шевелилась.

Учитель кожей чувствовал неприязнь и открытую ненависть кукол. Полноправных хозяев комнаты, а может, и всего дома. От этого чувства шевелились волосы, а кожа шла мурашками. Он встал и быстро вышел, прикрыв за собой дверь.

В мычании девочки теперь были мольба и отчаяние, но он уже не слышал этого через закрытую дверь. Все заглушали шорохи, стуки и топот маленьких ножек.

Вернувшись в учебную комнату, Песецкий застал Бенедикту сидящей за партой.

— Что здесь происходит? — снова спросил он. Устало, почти безразлично.

— Ничего, — монотонно ответила девочка, — я люблю маму, папу, сестричку, братика и дядю Чеслава с тетей Агатой. Люблю богородицу, многорукую богиню и мать-паучиху.

Помолчала с полминуты и уверенно добавила:

— Как и вы...

Вечером Песецкий закрылся в своей комнате и засел за справочником азбуки Морзе, держа перед собой записку, сделанную в классной комнате. Когда он закончил расшифровку, на листе были только два коротких слова, никак не разъясняющих ситуацию, вызывающих еще больше вопросов. «Ее лицо». Послание девочки. Повторяемое раз за разом, одними глазами.

Ее лицо. Ее лицо. Ее лицо.


* * *


Колонна невольников достигла вершины холма, и карлик в шутовском наряде остановился. Воздел, подобно проповеднику, руки и заверещал:

— Узрите! Узрите! Многорукая богиня! Мать-паучиха во всем своем великолепии!

— Многорукая богиня! — вторили связанные нитью люди. — Мать-паучиха!

Учитель повторял это против своей воли вместе со всеми, снова и снова.

Перед ними раскинулась впадина, похожая на жерло остывшего вулкана. Ее опоясывало кольцо холмов, на вершине одного из них остановился караван. Внизу копошилось огромное существо, похожее на исполинского раздувшегося паука. Его невозможно было рассмотреть целиком — многочисленные конечности пребывали в постоянном движении, мешая обзору. Каждая из десятка, не меньше, лап была длинной и тонкой, суставчатой, покрытой почерневшей тонкой кожей и заканчивалась костлявой пятипалой кистью, почти человеческой, если не считать огромных размеров.

Длинные когтистые пальцы сгибались и разгибались, переплетаясь между собой, перебирая и сматывая в клубки прозрачные нити, одна из которых шла из маленького кулачка шута и опоясывала шеи невольников подобно рабскому ошейнику. Карлик отпустил нить, и паучиха заработала быстрее, подтягивая к себе колонну людей. Те покорно переставляли ноги, потеряв всякую надежду и волю к сопротивлению. Только едва слышно скулили от страха.

Куклы вокруг пришли в бешенство, религиозный экстаз. Они катались по земле, в ногах у людей, треща костями на все лады, клацая огромными, невесть откуда выросшими желтыми зубами.

Карлик повернулся к невольникам, и учитель увидел его лицо. Круглая лоснящаяся физиономия Чеслава Батлейщика с подведенными тенями веками, накрашенными губами и румяными щеками. Намертво приклеилась глупая улыбка, зубастый рот клацал, как у заведенной механической игрушки.

— Узрите! — повторял он из раза в раз. — Узрите!

Голова его раскачивалась из стороны в сторону, бубенцы на колпаке издавали глухой костяной стук.

Нить подняла учителя в воздух. Туда, где работали, прядя паутину, длинные пальцы. Петля затянулась удавкой. Теряя сознание, он увидел, что на других холмах собираются горстки черных точек, других рабов паучихи. Чудовище хватало их и поднимало в воздух.

Ладони уперлись в вершины холмов. Оно застонало, вытягивая себя из низины, приподнялось на тощих конечностях, которые затрещали от веса туши. Из переплетения рук появилось лицо богини. Увидев его, учитель закричал.


* * *


И продолжал кричать, даже поняв, что находится под одеялом, в темноте и тишине своей комнаты. Страх сковывал по рукам и ногам, не давая пошевелиться. Не пропало и ощущение невесомости, полета. Он словно все еще плыл над бездной, подвешенный за шею на тонкой невесомой паутинке, под ним копошилось и стонало что-то огромное, а из глубины переплетенных конечностей являлось на свет бесформенное нечеловеческое лицо.

Постепенно кошмар стаял, оставив на коже липкую пленку пота. Отпустило тошнотное чувство легкости. Песецкий поднялся, посидел немного на кровати, опустив ноги на пол, обхватив руками голову, в которой перекатывались, разбиваясь друг о друга, обрывочные видения недавнего сна. Окно было наглухо занавешено шторой, из-за чего комната утопала в кромешной темноте. Учитель встал, подошел к окну и отдернул занавеску.

И тут же с криком отступил на шаг. Ноги подкосились, он грохнулся на спину, как сломанная кукла, больно ударившись о пол. Лежал вытянувшись в струнку и дергался, как в припадке, не в силах отвести взгляда от окна, за стеклом которого застыл огромный, с бледным бесцветным зрачком и красными прожилками вен человеческий глаз. Он занимал все пространство окна и мерцал в темноте подобно луне, уставившись прямо на распластавшегося человека. Кто-то большой стоял снаружи и заглядывал через окно в кукольный домик.

Учитель так и не понял, когда закончился этот тягучий сон во сне, бесконечный кошмар в кошмаре. Просто в какой-то момент Песецкий осознал, что больше ничто не сковывает его по рукам и ногам, а сам он лежит полуодетый на жестком полу и не отрываясь смотрит в окно, за которым густо размазалась темнота —— в ней угадывались силуэты елей. Больше ничего.

Учитель сел и вытер со лба ледяной пот. Его била дрожь, зубы стучали так, что пришлось сильно сжать челюсть, чтобы не прикусить язык. Руки тряслись, как у старика. За спиной скрипнуло, он тут же оглянулся, готовый увидеть любое безумие. Но нет, просто открылась входная дверь. За ней не было никого и ничего, лишь темный проем. Тем не менее проем манил, как раскрытое лоно женщины. Песецкий поднялся, накинул халат и, взяв со стола лампу, вышел в коридор.

Дом уже не пытался казаться тихим. То ли потерял страх, то ли больше не видел в этом смысла. В темных углах что-то копошилось и шуршало, с потолков мохнатой бахромой свисала ожившая темнота, похожая на паучьи лапы. Тут и там слышались шаги, шорохи. Звуки, похожие на перестук хрупких косточек. Из закрытых комнат доносился вой и плач. Песецкий заглянул в одну из приоткрытых щелей, будто специально оставленную для случайного свидетеля.

В тусклом свете лампы он увидел, что в полупустой комнате прямо на полу лежали несколько человек из прислуги: горничная Магда, толстая повариха Беата, безымянный лакей и старый садовник — кучей друг на друге, переплетя неестественно вывернутые конечности. Как брошенные ребенком после игры тряпичные куклы, как марионетки с обрезанными нитями. Глаза их были открыты — темные провалы на бледных лицах, заполненные болью и пустотой. Лежащие тихо мычали сквозь зубы, как парализованные, не в силах раскрыть рты. В комнате был кто-то еще, маленькие невидимые надсмотрщики — их присутствие чувствовалось кожей. Учитель отступил обратно в коридор.

Дом полнился маленькими тенями, они шевелились на лестницах и в залах, шныряли между колоннами и перилами, но при приближении человека всегда отступали в темноту, переваливаясь на коротких ножках. И молча наблюдали оттуда.

Песецкий остановился у следующей открытой двери. Комната тонула в темноте, но учитель рассмотрел женщину, сидящую в центре в резном кресле-качалке. Он никогда не видел ее прежде. Худая и высокая незнакомка сидела в кресле в одной ночной рубашке, тихонько раскачиваясь, кресло поскрипывало. Верхняя половина лица женщины терялась в тени, были видны бледный широкий рот, поджатые губы, острый подбородок, длинная тонкая шея и узкая плоская грудь, прикрытая сорочкой. На нее спадали длинные черные волосы.

На коленях женщины неподвижно сидел Чеслав Батлейщик, тоже в длинной ночной рубашке и нелепом колпаке, при взгляде на который у учителя похолодело внутри. Вместо кисточки на конце колпака красовался маленький колокольчик, сделанный — Песецкий мог поклясться — из кости. Карлик напоминал пухлого и уродливого ребенка-переростка. Он глупо и неестественно выставил перед собой короткие руки, как живой пупс.

— Я так тебя люблю, моя хорошая, — пищал он, — люблю больше жизни, всем своим маленьким сердцем. Моя дорогая, моя любовь, моя богиня... великая моя мать-паучиха.

Когда Батлейщик говорил, что-то происходило с лицом женщины. С той ее частью, которую мог видел учитель. Его прошиб холодный пот. Уголок ее рта двигался, словно она сама — а не миниатюрный мужчина — говорила все эти трогательные слова. Песецкий присмотрелся, и точно: рот женщины двигался в такт словам Батлейщика.

— ... дорогая моя, жизнь моя... моя создательница, моя богиня, моя богородица, великая мать...

Женщина прижала к себе карлика, как любимую дорогую игрушку. Обняла за плечи, нежно погладила голову. Ее глаза, лоб и скулы оставались в тени, уголок рта продолжал двигаться, заставляя Батлейщика говорить.

В темноте за ее спиной начали загораться маленькие бледные огоньки. Как мертвые светлячки, пылающие ненавистью глазки, принадлежащие тем, кто ростом наверняка едва доставал взрослому человеку до колена. Из глубины комнаты знакомо зашевелилось, затрещало, застучало и захрустело.

Кресло громко скрипело, женщина раскачивалась все сильнее. Ее лицо балансировало на грани видимости, грозя показаться целиком. Учитель отвернулся, боясь увидеть что-то лишнее, и пошел прочь.


* * *


Ученицы не явились на утренние занятия. Их комнаты были закрыты наглухо.

Учитель сидел один в классной комнате, мучаясь головной болью после страшной бессонной ночи. Кроме физического недуга, его мучили мысли о том, что делать дальше. Понятно, что оставаться в поместье больше нельзя, надо убираться и поскорее. К черту, сейчас же бежать отсюда! Пешком добраться до Березы-Картузской или Брест-Литовска, дорогу он примерно помнил, и плевать, сколько на это уйдет времени. Если выйдет сейчас и не утонет по дороге в болоте, к вечеру, может, и выберется к людям. В городе пойдет в полицию и скажет... что? В имении Ялины творится какая-то чертовщина? Генерала Томаша Пекося, его семью и слуг взяли в заложники... кто? Сумасшедший богач с женой? Сатанисты? Ожившие куклы? После такого заявления его самого могут отправить в желтый дом. Хотя плевать! Терять ему нечего, а полицейские, проверив усадьбу, сами все увидят. Должны увидеть...

Погруженный в мысли, готовый к бегству, учитель не сразу расслышал тихую музыку. Он поднял голову, прислушиваясь. Простая, но въедливая мелодия, исполняемая, похоже, на клавесине, но с примесью флейты и струнных. На ум пришли ярмарочные шарманщики.

Учитель встал и вышел на коридор, где музыка слышалась отчетливее. Пошел на звук, который привел его к дверям той самой комнаты, где он стоял накануне ночью, наблюдая за женщиной в кресле-качалке и ее супругом. Теперь дверь была распахнута настежь, в комнате стоял приятный глазу полумрак, в основном благодаря тяжелым бордовым занавескам, плотно запахнутым на окнах. Песецкий ступил за порог и приблизился к источнику шума.

На массивном деревянном столе стояла конструкция, которую учитель поначалу принял за большой кукольный дом, но, присмотревшись, понял, что это скорее театральная сцена. На ней дергались, двигались и плясали маленькие куклы, ростом с человеческий палец. Сменяя друг друга, они разыгрывали сценки: рыцари сражались на мечах, короли травили и кололи друг друга кинжалами, сменяя соперников на троне. Женщины соблазняли мужчин, которые, скидывая кожу, превращались в чертей и волков. Куколки собирались в толпу, сквозь которую ехал на черной лошади скелет во фраке и высоком цилиндре. Куклы совокуплялись, срывая друг с друга одежду, и справляли некие религиозные ритуалы, стоя на коленях перед идолами, покрытыми неразборчивыми письменами. От этих обрядов веяло чем-то неправильным, скверным. Учитель был не слишком набожным человеком, но для увиденного лучше всего подходило слово «грех». Все кукольное представление было греховным, грязным. Гораздо хуже, чем неприличные мысли и желания, которые сам Песецкий питал к молоденьким монашкам, будучи учеником воскресной школы.

Музыка продолжала играть, порожденная скрытыми механизмами. Звуки отдавались в голове, заглушая мысли. Куклы все плясали, дрались и молились. Песецкий не мог понять, что именно приводило их в движение, он не видел ни нитей, тянущихся к марионеткам, ни других устройств, не говоря уже о кукловодах. Словно пляшущие перед ним малыши были и правда живыми.

— Что, пан учитель, — прозвучал за спиной незнакомый голос, — вам понравились мои куколки?

Песецкий подпрыгнул от неожиданности и резко развернулся. Он был настолько поглощен представлением, что даже не удосужился посмотреть, есть ли в комнате еще кто-то или что-то.

В большом кожаном кресле (первой мыслью Песецкого было «алтарь») у дальней стены сидела тощая женщина в черном платье. Узкая, угловатая и плоская фигура. Без сомнения, за этой женщиной он наблюдал накануне ночью. Теперь, в свете осеннего дня, льющегося из окон, он снова видел только нижнюю часть ее лица, тонкий подбородок и большой рот с бледными бескровными губами. Глаза, нос и скулы женщины были закрыты от взора учителя черной вуалью.

Вокруг незнакомки сидели куклы, повернув к ней маленькие личики. Будто ловили каждое ее движение, слово или взгляд, скрытый тканью вуали. Среди кукол, завалившись на бок на низком диванчике, полулежал Чеслав Батлейщик, вытянув перед собой руки, отвернув голову, уставившись в потолок пустыми немигающими глазами.

— Мой супруг отдыхает. — Женщина перехватила взгляд учителя. — Он устал.

Голос ее был хриплым, тихим, но как будто знакомым, словно уже слышанным ранее. Учителя осенило: это хриплое карканье, выдаваемое за смех, он слышал, когда стал свидетелем странной и пугающей сцены с Батлейщиком и голыми супругами Пекосями. Женщина была в той комнате, в темноте.

— Не обращайте внимания на мой голос, пан учитель. Я редко говорю... — она помолчала и тихо добавила: — сама.

В эту же секунду Батлейщик повернул голову и резко сел на диване, выпрямившись.

— Мой супруг скажет за меня, — пролепетал он, — он у меня молодец. Мое лучшее творение, идеальное.

Когда карлик говорил, уголок рта женщины двигался. Руки чревовещательницы были заняты работой, только сейчас Песецкий заметил, что она вяжет что-то бесформенное и объемное, ловко орудуя длинными костяными спицами. Ее тонкие кисти порхали в воздухе, будто плясали, не давая оценить ни длину пальцев и ногтей, ни даже их количество.

— У вас много вопросов, пан учитель? — спросила она без посредника, своим хриплым и тихим голосом.

Песецкий отступил на шаг. Музыка за его спиной стихла, но со стороны сцены раздавались мелкие шажки и тонкое хихиканье, похожее на мышиный писк. Учитель не хотел смотреть. Ему стало дурно, ноги подкосились. Чтобы не упасть, он оперся рукой на столик, на котором лежала пухлая подшивка газет с политическим обозрением. Он вспомнил долгие вечера с коньяком и бесконечными одинаковыми разговорами о политике.

— Вам плохо, пан учитель?

— Что... — наконец выдохнул он, — что здесь происходит?

И, понимая нелепость вопроса, добавил:

— Кто вы?

— Я? — В голосе женщины слышалось искреннее удивление. — А вы сами разве не знаете? Я пани Агата Батлейщик. Верная супруга своего мужа, которого сделала своими руками. Я родила бога и стала его женой. Я богородица, создательница кукол, мать многих...

— Мать-паучиха, — перебил ее учитель.

Рот женщины разошелся в широкой гротескной улыбке, обнажив черную пустоту внутри.

— Именно. Я плету нити, которые опоясывают мироздание.

— Что вы сделали с этими людьми?

— Они теперь часть моей труппы. Театр марионеток пани Агаты всегда к вашим услугам.

После этих слов куклы пришли в движение. Запрокинули головы и затрясли ими в религиозно-эпилептическом припадке, оглушая комнату перестуком маленьких косточек.

— Я жила здесь давно, пока меня не прогнали, — продолжала паучиха, перекрывая голосом костяной хруст. — Но я вернулась, чтобы забрать свое. А мое здесь все. Дом и люди.

Песецкий бросился к выходу. Заметил краем глаза, как куклы встали на короткие ножки и пошли к нему.

Учитель понесся по коридору. Он выбил плечом закрытую дверь, подхватив на руки девочку, вломился в другую комнату, за ее сестрой. Сбежал с паненками по главной лестнице к центральному выходу. Это место погибло, он должен спасти хотя бы детей.

На бегу увидел нити, с удивлением и страхом подумав: почему не замечал их раньше? Тонкие, почти прозрачные, они опоясывали все пространство дома. Клубками и бахромой свисали с потолков, натянутыми струнами протягивались от стены к стене. Обойти их было невозможно. Нити — паутина — были прочными, как морские канаты, они обвивались вокруг тела, клеились, наматывались на руки и ноги, кандалами тянули назад. Лишали воли.

Он остановился в холле, не в силах двинуться дальше, опутанный нитями с ног до головы. Скулил от страха, растянутый и распятый в паутине. Ослабевшие руки подвели, девочки выскользнули из них, не издав ни звука. Их головы глухо стукнулись о пол, глаза продолжали моргать без остановки. Божена подавала сигнал бедствия. «Ее лицо. Ее лицо» — кричала беззвучно маленькая Бенедикта. Девочки лежали на полу, раскинув ручки и ножки, как две сломанные марионетки. Нити опутывали их целиком, как коконы, заползая даже в глаза, уши, рты и носы. Впиваясь под кожу, становясь продолжением волос и ресниц.

— Далеко убежали, пан учитель? — прохрипело за спиной.

Нити пришли в движение. Одни натянулись, другие ослабли. Песецкий послушно повернулся.

Агата стояла на вершине лестницы, высокая и худая. Она словно увеличивалась в размерах. Ее руки двигались, плетя, наматывая и отпуская, дергая за нити, управляя учителем и остальными. Рядом с женщиной неподвижно стояли генерал с женой, Батлейщик, Францишек, слуги и лакеи. Опутанные нитями, подчиненные чужой воле. Самый высокий, генерал, не доставал макушкой паучихе даже до плеча. Руки Агаты плясали в воздухе, играли на прочных натянутых струнах. Из глубины платья появилась, словно выросла, третья рука, из-за спины — четвертая. Пальцы работали, нити дрожали, впиваясь в тело Песецкого.

По нитям, как маленькие акробаты, ползли куклы, цепляясь за них ручками, тянулись к учителю. Выворачивая шеи, тряся головами. Маленькие нарисованные и вышитые лица плакали и смеялись.

— Почему я? — из последних сил прохрипел Песецкий.

И тут же пожалел о попытке заговорить — в открытый рот проник клубок нитей, протолкнулся дальше, в горло и пищевод.

— О, не льстите себе, пан учитель, — ответила многорукая мать, — в вас нет ничего особенного. Любой мог откликнуться на объявление в газете, но повезло именно вам. Моему театру нужны зрители, которые сами в конце концов станут частью труппы. Я буду приглашать сюда время от времени кого-нибудь, чтобы не заскучать. Буду разыгрывать перед ними то, что я разыгрывала перед вами. Потом это место погибнет, придет в упадок и запустение, обрастет легендами, а я усну надолго, как бывало раньше. Кукол я люблю больше людей, пан учитель, с ними проще. Они благодарны своей богине за возможность жить, ведь они даже не знают, каково это. Люди сгорают от страстей и желаний, а все, чего желают куклы, — это почувствовать себя живыми.

Фигуры возле паучихи пришли в движение, закачались из стороны в сторону, исполняя странный танец.

— Скоро мы примем нового члена семьи! — вопил генерал.

— Нового актера труппы! — вторила ему пани Анна.

— Скоро! — кричал Францишек.

— Скоро! — в один голос пропели лежащие на полу девочки.

— Скоро! — согласились слуги.

Рот Агаты беззвучно двигался, разрастаясь чужими голосами.

Куклы доползли до учителя. Их маленькие холодные руки принялись щупать, трогать и бить, наматывать вокруг спутанного человеческого тела новые кольца нитей, петли и узоры.

Клубок в желудке зашевелился, желчной тошнотой пополз вверх.

— Скоро! — Песецкого вырвало последними остатками собственной воли.

Женщина приподняла черную вуаль. Увидев ее лицо, учитель хотел закричать. Но не смог.


* * *


Темная комната похожа на душный чулан, куда дети складывают надоевшие игрушки. Он лежит на кровати, сложив руки на груди, как покойник. Но он жив. Или ему кажется?

Он силится пошевелиться, что-то сказать, но только моргает и тихо мычит. Слезы ручьями катятся по вискам. Последнее время — он не знает, сколько прошло дней, лет — он видит только потолок, с которого свисают мотки, веревки и кружева нитей. Они оплетают его по рукам и ногам, впиваются в каждую пору, каждую мышцу и клетку тела.

Он должен быть тихим и послушным, чтобы мать вспомнила о нем. Чтобы богородица захотела снова с ним поиграть.

Он хочет почувствовать себя живым.



Выбрать рассказ для чтения

50000 бесплатных электронных книг