Филип Холдеман

Туннели


Наш кирпичный многоквартирный дом постройки 1920 года изнутри пронизывали устланные восточными коврами переходы и коридоры — все равно как в каком-нибудь роскошном мавзолее, вот только обитали там не мертвые души, а вполне себе живые. Шестилетним мальчишкой я жил там со своими бабушкой и дедушкой и еще тетей, но не поблекшая изысканность старинного здания и не его стареющие жильцы будоражили мое детское воображение. В силу какой-то неведомой причины в этом своеобразном четырехэтажном строении мне начали сниться тревожные, сюрреалистические сны. Образы, поначалу смутные, постепенно обретали отчетливость, делались все ярче и навязчивее. После несколько ночей немого ужаса я уверился, без каких бы то ни было предпосылок, будто из глубин земли прямо под домом снизу вверх роют туннели гигантские белые черви.

Мои дедушка с бабушкой, недавно переехавшие из Биллингса, штат Монтана, объяснили, что такие кошмары в сознании впечатлительного шестилетки — дело обычное. Тетя Эвелин с неодобрительной прямолинейностью заявляла: «Ну, полно тебе тревожиться. Мы же на четвертом этаже живем, до твоей комнаты они точно не докопаются». А бабушка так просто отмахивалась: «Ступай-ка спать и не забивай себе голову всякой чепухой».

Дедушка восседал в своем обитом велюром мягком кресле, откинув голову к спинке, на вышитую салфеточку, и слушал радиоспектакль "Эмос и Энди«[1]. Шел 1950 год. Еще не так давно дед работал пильщиком в Монтане и Миннесоте; поговаривали, что он способен определить на глаз, сколько досковых футов леса погружено на вагон-платформу. Но в конце сороковых он решил перебраться в Сиэтл — отчасти из желания поработать на новой лесопилке, отчасти потому, что не привык подолгу задерживаться в одном месте. Его сокровенным желанием было побывать как-нибудь в Согндале, в Норвегии, — он там родился. На деда всегда можно было положиться: уж он-то что-нибудь дельное да посоветует.

— Они настоящие, — пожаловался я, чуть ли не хлюпая носом. — Если рука моя свесится с кровати, они как вцепятся в нее зубами — и утащат меня под землю!

— Ну так не свешивай руку с кровати, — посоветовал дед.

Зимой мы с бабушкой вылепили снеговика в открытом дворике перед нашим многоквартирным домом со щипцовой крышей. Миссис Мерфи неодобрительно глядела на нас из окна, потому что мы вытаптывали свежевыпавший снег своими галошами, катали снежные шары и вообще вели себя так, как будто двор принадлежит нам и только нам. Возможно, потому, что здание стояло в старой части города, других детей, кроме меня, там не было; во всяком случае, я их не припоминаю.

Вижу как наяву: вестибюль четвертого этажа был устлан винно-красной ковровой дорожкой с прихотливым узором, и вела она до угла, за который я не заглядывал. Ближе к концу коридора находилась квартира мистера Уорклана. Мистер Уорклан работал поденщиком-меховщиком и большую часть времени проводил в прохладном хранилище Вейсманского магазина одежды на Третьей авеню. Как-то раз он вытаращился на меня, словно впервые увидел, пока я поднимался наверх по главной лестнице — будто по темному лесу из отполированных столбиков и перил красного дерева. С площадки между этажами я увидел, как он наконец-то зашагал к своей двери, точно пьяница, заплутавший в недрах тонущего океанского лайнера и уверенный, что спасутся только женщины и дети.


Бабушка ласково накрыла ладонью мой лоб:

— Доброй ночи, Дэвид.

— А когда мама вернется? — спросил я, как спрашивал каждый вечер. И бабушка, как всегда, ответила, что не знает.

— А где она?

— Мы не вполне уверены, милый, но мы любим тебя, и ты будешь жить с нами. А теперь засыпай; я оставлю дверь чуть приоткрытой.

Из небольшой прихожей снаружи моей комнаты падал узкий луч света. Я прильнул щекой к прохладной подушке и начал задремывать, грезя о маме.

Когда мы с мамой переехали сюда, она спала в одной комнате с тетей. Отец, как мне сказали, перебрался «на другой конец города». На самом-то деле это мы его бросили. Поскольку с отцом я общался только на детсадовском уровне, никто не счел нужным объяснять мне что бы то ни было про наше бегство и последующий развод. Что до матери, помню, как еще вчера она была здесь, в квартире, помогала бабушке с глажкой, а назавтра взяла и пропала. Ее исчезновение явилось для меня настоящим шоком, но, промучившись неизвестностью несколько дней, я решил просто подождать — ведь мама непременно вернется. Я спрашивал о ней каждый вечер и каждый вечер ощущал в бабушкином ответе подспудную неуверенность.

Тем летом однажды вечером к нам постучался мистер Уорклан. Дед впустил его; из своей комнаты я слышал их возбужденные голоса. Уорклан говорил негромко и встревоженно, но временами в страхе срывался почти на крик, а потом затихал до еле слышного шепота. Дед отвечал спокойно; затем я услышал что-то вроде: «...Все произошло так быстро»; и тут дверь моей комнаты плотно прикрыли, и успокаивающую полоску из коридора как отрезало. Я полежал в темноте несколько минут, прислушиваясь к приглушенному спору, — и сам не заметил, как заснул.

И снова мне приснились гигантские белые черви, роющие туннели к поверхности из глубины земли. Их толстые слепые членистые тела, непривычные к свету, пахли как вода в известняковой пещере. Мой скромный жизненный опыт никоим образом не подготовил меня к тому, что они существуют, и повторяющиеся кошмары с каждым разом становились все ярче и все ужаснее. Чтобы меня успокоить, дед рассказал мне про орсон-уэллсовскую радиотрансляцию «Войны миров» в 1938 году и как все поверили, что марсиане высадились в Нью-Джерси[2]. «Странные идеи нас, может, и пугают, но иногда разумнее всего не придавать им значения».

Твари в моих снах ничуть не реальнее этих самых марсиан, внушал себе я; они в мою комнату не проберутся.

На следующей неделе бабушка, надев коричневое клетчатое пальто, отвела меня в пекарню «У Каролины» на Пятнадцатой авеню, где я загляделся на длинные стеклянные витрины со свежевыпеченными деньрожденческими тортами. Булочник частенько украшал их крохотными пластмассовыми фигурками ковбоев и индейцев. Ну да мы-то пришли за домашними рулетами с корицей и задерживаться не стали. По дороге домой мы миновали пожарную часть номер семь. Наш многоквартирный дом задним фасадом выходил в переулок прямо за ней; решетчатая металлическая аварийная лестница, верхняя площадка которой торчала у нас под кухонным окном, змеилась вниз, туда, где к кирпичной стене лепились мусорные ящики, точно громадные алюминиевые грибы. Пожарник по имени Джон частенько перебрасывался со мной в переулке теннисным мячиком. Я смотрел на него как на отца: он поощрял меня ловить мяч и бросать как можно точнее.

— Настоящий спортсмен растет, — говаривал Джон моей бабушке.

Подойдя к дому, я открывал высокую, в деревянной раме, стеклянную дверь подъезда. А бабушка доставала из сумочки ключик и проверяла почтовый ящик.

В тот день мы уже поднялись на второй этаж, когда из коридора выбежала миссис Шалт.

Она вцепилась в бабушкину руку — и не то чтобы очень деликатно.

— Мистер Уорклан из восьмой квартиры съезжает! — Обычно она выглядела моложе бабушки, но в тот момент лицо ее словно бы разом состарилось. С тем же успехом она могла объявить, что японцы напали на Перл-Харбор.

— О? — откликнулась бабушка, многозначительно покосившись на меня.

— Да... он... сообщил нам не далее как нынче утром. Я подумала, вам тоже стоит знать. — Миссис Шалт попятилась. — Беда, если кому-то вдруг захотелось уехать, — подчеркнуто произнесла она и зашагала по коридору назад.

На следующий день грузчики принялись выносить мебель из квартиры мистера Уорклана. Некоторые из жильцов, в том числе и дед, столпились на тротуаре перед грузовиком поговорить с соседом. Стояла летняя жара. Я прошмыгнул в переулок и, затаившись за углом здания, навострил уши.

— Нет, не останусь, уж теперь-то точно не останусь, — сердито возражал мистер Уорклан.

— Не может быть, чтобы они нашли нас так быстро, — увещевал мистер Соренсен, пожилой жилец со второго этажа.

— На сей раз мы просто должны хоть что-нибудь предпринять, — яростно зашептала миссис Шалт; в голосе ее послышались истерические нотки.

— Послушайте, я знаю, что мы стараемся не встречаться друг с другом лишний раз — мы ж не единственные обитатели этого дома; и устраивать собрание здесь, на тротуаре, нам уж точно не с руки, — вмешался Соренсен, пристально глядя на Уорклана. — Вот и грузчики опять что-то тащат. Может, войдем внутрь и потолкуем? Уорклан, ты что, подождать чуток не можешь?

Уорклан остался стоять на месте, непреклонный и прямой как палка. Губы его чуть дрожали, взгляд скользил по двору и окнам, рассматривая квартиры и словно пытаясь воскресить какое-то утраченное или позабытое воспоминание. Он помотал головой.

— Полно тебе, Уорклан, — увещевал Соренсен. — Нам надо держаться заодно.

— Вы совершаете ошибку, — возразил Уорклан. — До сих пор мы были в безопасности. Но теперь всем нам следует съехать.

Грузчики вынесли из дома комод с зеркалом: в нем ярко отражались окна и кирпичная кладка здания. Работяги спустили его вниз по ступеням и потащили через весь двор к тротуару: небольшая группка жильцов расступилась, давая им пройти. Очень решительно настроенный Уорклан пожал руку дедушке и кивнул остальным:

— До свидания.

К закату грузчики уехали, и квартира мистера Уорклана в конце коридора второго этажа опустела.

— Он съехал, и больше мы о нем, чего доброго, не услышим, — заявил дедушка тем вечером.

— Мы вряд ли узнаем доподлинно... — промолвила тетя Эвелин.

— Говорите потише, — предостерегла бабушка. — А то Дэвида перепугаете.

— Он спит, — заверила тетя Эвелин.

На самом-то деле я лежал, не смыкая глаз, встревоженно вслушивался, раздумывал и недоумевал про себя. Похоже, в нашей жизни есть какое-то важное обстоятельство, про которое я знать не знаю и о котором никто не говорит. Неужто со временем съедут все? А мне-то куда деваться?

— Если только мы будем держаться вместе... — промолвила тетя Эвелин. — Не следовало нам уезжать из Биллингса.

— Ну скажешь тоже, Эвелин, — возразила бабушка. — Мы ведь едва ноги унесли.

— А как же Уорклан? — не отступалась тетя Эвелин. — Нас уже не так много осталось. Это несправедливо.

— А кто говорит о справедливости? — встрял дедушка. — Да ради всего святого!

— Пожалуйста, потише, — напомнила бабушка.

На миг воцарилась тишина, и мне подумалось, кто-нибудь непременно придет проверить, сплю ли я, но нет, никто не пришел.

— Уорклан, чего доброго, пропадет без вести, как Ларс Джонсон, — предположила моя тетя. — Помните Джонсона, десятника на Ист-Ривер[3]?

— Я их всех помню, — отозвался дедушка.

— Они убегают, — нервно промолвила тетя Эвелин. — Почему они не могут остаться? Они убегают — и в конце концов исчезают. А что будет, если...

— Я их не виню, — произнес дед.

— Ох, ну отчего мы ни к кому не можем обратиться за помощью? — спросила тетя Эвелин. Она плакала. Ее раздраженные, хриплые всхлипывания долетали сквозь вестибюль до моей комнаты: на сей раз дверь по случайности оставили открытой.

— Мы и это уже проходили, — обреченно промолвила бабушка.

— Нужно отыскать отца Дэвида, — промолвила тетя. — Нужно отправить Дэвида к отцу.

— Он посчитал нас сумасшедшими.

— Пожалуйста, потише, — напомнила бабушка.

— Прошу прощения, — отозвался дедушка еле слышно. — Но Эвелин права. Пока Дэвид жил с родителями, все было в порядке, но с нами он не в безопасности, а мы слишком стары, чтобы снова сниматься с места. Нам надо обороняться.

— Господи, — вздохнула тетя Эвелин. — Прямо даже и не знаю.

— На сей раз нам придется выждать, — заявил дедушка.

— А что мы скажем Дэвиду? — спросила тетя Эвелин.

Повисло долгое молчание. В течение этой паузы я едва удерживался, чтобы не заорать от ужаса, не выбежать в гостиную и не взмолиться: пусть мне наконец расскажут, что с нами такое происходит. Со временем я, совсем обессилев, заснул. И во сне снова пришли они — из глубины своих туннелей, — скользкие, белесые, безглазые ужасы...

Утром я попробовал понаблюдать за дедом: он сидел себе в кресле, покуривал свою трубочку и время от времени поглядывал на меня, — а я уныло забавлялся с игрушечными лошадками. Его сумрачное лицо словно окаменело. Я изо всех сил старался сохранять спокойствие — точно шахматист за игрой. Я боялся заговорить.

Однажды, когда солнце уже склонилось к самому горизонту и сквозь стеклянную входную дверь подъезда бил слепящий свет, я сидел на нижней ступеньке крыльца. Миссис Тернбулл прибиралась в квартире; она уже пару раз выходила из черного хода позади главной лестницы; сейчас она несла пакет с мусором, от которого пахло кофейной гущей. В переулке громыхнула крышка мусорного ящика; из открытой двери квартиры миссис Тернбулл доносилось радио: передавали мыльную оперу "Стелла Даллас«[4]. Дверь черного хода закрылась, миссис Тернбулл направилась было по длинному коридору назад — и вдруг развернулась.

Она внезапно зашагала обратно ко мне — этакий смерч из толстого слоя пудры и ярко-красной помады. Лицо ее напоминало сморщенную гипсовую отливку, водянистые глаза — что мраморные шарики, наполненные сине-белым огнем.

— Твоя бабушка ничего тебе не сказала, — быстро выпалила миссис Тернбулл. — Балуют они тебя. — Ее левый глаз чуть задергался в иссохшей глазнице. — Тебе вообще не следует здесь быть. Или ты думаешь, мы все соберем вещички да съедем снова? Передай дедушке с бабушкой мои слова. — Она согнулась вдвое, этаким карикатурным олицетворением испуга. — Это все не важно, мне-то жить осталось недолго, ты ведь понимаешь, о чем я? Ты знаешь, что такое смерть? Или, — улыбнулась она, — об этом пустячке они тебе тоже не рассказали?

Миссис Тернбулл хотела было что-то добавить, но заметила у меня на глазах слезы. Она поспешно отвернулась, точно от места преступления, и отступила к своей квартире, из которой доносились мыльнооперные голоса.

Позже тем же вечером, по всей видимости, устроили какое-то собрание. Я слышал, как мои бабушка, дедушка и тетя вышли и закрыли за собою входную дверь. Я встал, накинул халат, выскользнул из комнаты в коридор. Было слышно, как люди проходят по этажам под нами и спускаются по лестнице вниз. Накатило ощущение, на тот момент моему пониманию не вполне доступное: как будто я — внутри гробницы, а вокруг движутся мертвые. Я вернулся в гостиную и уселся в дедушкино мягкое кресло.

Не знаю, как долго я спал, но, когда проснулся, я мысленно представил себе нижний вестибюль, и жильцов первого этажа, и стеклянную входную дверь, — наверное, в это время ночи она выглядит высоким темным прямоугольником.

«Ну и как они, по-твоему, доберутся до нас из-под земли, если мы на четвертом этаже?» — сказала некогда тетя Эвелин. Я вдруг понял всю двусмысленность этого замечания и вспомнил, как миссис Тернбулл выносила мусор по короткому проходу мимо двери, уводящей в подвальный этаж. Там, внизу, наша кладовка была битком набита старой мебелью, коробками с постельными принадлежностями, инструментами и всем таким прочим. Подвальный этаж с рядами деревянных фундаментных столбов тянулся под зданием по всей его длине; там же стоял огромный бойлер. Я туда спускался всего-то пару раз, с дедушкой, а один — никогда.

Я вышел из квартиры. Снаружи было темно: лампочка перегорела, но из лестничного проема лился свет. Я спустился вниз, в небольшой вестибюль, выводящий в переулок. Посреди него и была дверь в подвал. А в десяти футах от нее — черный ход на улицу; сквозь стекло двери я различал в тусклом свете фонарей кирпичную кладку старой пожарной части.

Я повернул холодную медную ручку подвальной двери. Внизу неярко горел свет; туда уводила видавшая виды лестница. Мне было страшно — но любопытство гнало меня вперед. Шажок за шажком, преодолевая по одной ступеньке зараз, я прокрался вниз.

Подвальное помещение тянулось во все стороны, на сколько хватало глаз; между рядов фундаментных столбов сгустились темные тени.

В этом странном месте посреди голого пола под тусклой лампочкой сидела бабушка. Она неспешно раскачивалась в кресле-качалке с высокой спинкой. В пальцах ее деловито сновали спицы; стоило креслу скрипнуть, и бабушка нервно вздрагивала, а спицы застывали недвижно. Кресло я узнал: его совсем недавно отнесли в кладовку вместе со старыми зимними шинами. Сколько раз бабушка меня в нем качала!

Я тихонько сошел с лестницы на пол. На бабушке было коричневое клетчатое пальто, которое она обычно надевала, отправляясь со мной на прогулку. Внизу было зябко.

— Бабушка? — прошептал я.

Спицы замерли в ее руках.

— Бабушка?

Качалка замерла. Бабушка удивленно подняла глаза и всмотрелась в полутьму:

— Дэвид?

— Это я.

— Что ты тут делаешь? — сухо осведомилась она, приподнимаясь с кресла. Вязанье соскользнуло с ее колен на бетонный пол. Бабушка встала. — Ох... давай-ка ступай наверх. Как ты вообще нашел сюда дорогу?

— Я не знал, где все.

— Ну так тебе давно полагается спать. — Голос бабушки непривычно дрожал. — Возвращайся к себе, да поскорее.

Я повернулся уходить.

— Погоди, — промолвила бабушка и поманила меня к себе.

Я прошел по холодному полу и, когда она снова уселась в кресло, вскарабкался к ней на колени.

— Ночь выдалась и впрямь долгая, — промолвила она. — Ты ведь знаешь, Дэвид, как я люблю тебя. Посиди со мной немножко, как раньше.

Мы немного покачались в кресле, и тут я заслышал, как над головой чуть заскрипели половицы под чьими-то шагами. Бабушка молча вскинула глаза.

— Бабушка, а что ты делаешь здесь, внизу?

— Ну, понимаешь, тут, в подвале, прохладно после такого жаркого дня. Ты же помнишь, как припекало днем, правда? Ну а тут, внизу, прохлада.

— Бабушка, а пошли наверх!

— Не сейчас, милый. Прямо сейчас я подняться не могу. Мне нужно побыть здесь еще немного. Можно кое о чем попросить тебя, Дэвид?

— Да, — кивнул я. Глаза мои наполнились слезами: я понимал — что-то неладно.

— Скажешь дедушке, что со мной все в порядке и что ты спускался сюда, вниз?

— Хорошо.

— И помни: мы тебя любим.

Я поцеловал бабушку в щеку, и она ссадила меня с колен. А я побрел назад, в нашу квартиру на четвертом этаже. Из кухни струился золотисто-желтый свет. Дедушка сидел в одиночестве за кухонным столом, положив локоть на стол и глядя вниз. Я вошел — он поднял глаза на меня и вытащил платок из глубокого кармана брюк.

— Бабушка просила сказать тебе, с ней все в порядке, — выговорил я.

Дедушка уставился на меня расширенными глазами. Он никак не ждал, что я появлюсь из-за входной двери; он не заметил, что я отлучался.

Дед подхватил меня с пола, усадил на колени и крепко обнял. И заговорил — спокойно, обращаясь со мною так, словно, после того как его слова навеки изменят мир, у меня будет ничтожный шанс как-то с этим справиться. Начал он неспешно:

— Ты начинаешь кое о чем догадываться, Дэвид, так что пора тебе узнать, что мир не таков, каким кажется.

Он чуть подвинул меня, устраивая на коленях так, чтобы было удобнее самому.

— Ты ведь помнишь, я приплыл на корабле в Нью-Йорк в тысяча девятьсот шестом году? Так вот, примерно год спустя я получил работу на строительстве Нью-Йоркской подземки — ее тогда как раз прокладывали. И был у меня приятель, Нельс Хансон, мы вместе из Норвегии приехали. Мы работали в туннелях, потому что, ну, за жилье-то платить надо и еду покупать тоже, — в общем, мы остались. Ну и вкалывали там, на стройке, — а куда денешься? — и Хансон, и я, и замерщики Уорклан, Тернбулл и Мерфи. Инженером у нас был один парень по имени Бенсон; и вот однажды, вопреки всем его расчетам, случился там очень странный обвал. Кой-кто из наших перепугался — ведь никто не знал, насколько там, внизу, безопасно. Я тоже струхнул, ну да нам надо было дело делать — и бурильщикам, и проходчикам, и десятникам, да помилует Господь их черные сердца.

— Что еще за проходчики?

— Так они назывались. — Дед помолчал. — Прокладка туннеля — дело не из простых, Дэвид. Случается всякое, люди гибнут, люди ни с того ни с сего увольняются; люди подвергаются многим опасностям. Работать под землей — все равно что в городе, в котором нет неба, — в огромном, темном и мрачном. Беда стряслась в одном из двух нижних туннелей близ Гудзонской конечной станции... Инженер Бенсон прошел по рельсовому пути вперед, проверяя, что там за проблема с почвой. Бетон-то еще не залили. Под ногами плескалась вода, холод пробирал до костей, так что мы все были тепло одеты и в резиновых сапогах. Из туннеля донесся жуткий крик, мы кинулись туда, но под землей быстро не побегаешь. С Бенсоном что-то случилось... Ну, знаешь, если человек напугался не на шутку, он вроде как не в себе. Вот так оно и вышло с Бенсоном. Разум его как бы погрузился в сон.

— Почему? — спросил я.

— Мы не поняли. Но позже, когда Бенсон оправился от шока, он сказал, что в глубине туннеля затаились странные твари. Ползучие твари, которые будто копались у него в мозгах.

По прошествии месяца мы снова спустились туда, в нижний туннель, — всего-то несколько человек: Ларс Джонсон, наш десятник; Мерфи, Макшей, и Соренсен, заступивший на место Бенсона, и еще несколько; кое-кто из них живет тут же, в нашем доме, Дэвид; все мы держимся вместе вот уж больше сорока лет. Думаю, нас в тот день там, внизу, было с полдюжины.

Все это напоминало дурной сон, Дэвид, вроде того, что снится тебе. Снизу прибежали Макшей и Бейли. Говорят: там, в земле, гигантские белые твари — черви, дескать, — а Фарли был малый не промах, хоть и не вступил в наш профсоюз, — так вот, по словам Макшея, он попытался убить одного такого киркой, да не вышло; они впились в Фарли громадными пастями-присосками и утащили его под землю. Это было ужасно. Помочь бедняге мы ничем не могли и побежали по туннелю назад. И с того самого дня нас начали терзать жуткие мысли — мысли, которые, если верить Бенсону, приходили из-под земли, мысли, которых мы не понимали, потому что подземные твари слепы, но, живя в мире звуков и вибраций, запросто могут нас услышать.

На протяжении многих дней никто не соглашался туда спускаться, и строительство застопорилось, пока не набрали новую бригаду. Кого-то перевели на другие участки проекта. Ходили слухи, что засыпали какую-то громадную яму, но новых невероятных историй не последовало. Ребят из нашей бригады перебрасывали с одной работы на другую, пока подземку не достроили. Но никто из тех, кто был в туннеле в тот день, уже не мог жить в одном и том же месте подолгу — а всё из-за снов. Снов, которые, возможно, вовсе даже и не сны. И не воспоминания. Иные поговаривали, будто Макшей и Бейли сами убили Фарли, потому что он отказался вступать в профсоюз. Но вот мистер Уорклан считает, что, может статься, эти слепые подземные твари навсегда присосались к нашему разуму, потому что они не могут ни видеть, ни разговаривать, но каким-то образом узнают, где мы находимся. Мы выдвигали предположения самые разные, но сошлись вот на чем: эти глубинные создания пытаются отыскать нас снова. Зачем — мы не знаем.

Но в этом мире, Дэвид, чего только не бывает. Мы вот что думаем: эти твари живут на одной планете с нами, но не ведают, что мы такое, и, похоже, никто, кроме нас, не знает про них. Вот мы и мотаемся по стране из конца в конец, потому что после каждого переезда сны прекращаются. Нам кажется, сны означают, что они вот-вот нас снова отыщут, и мы понятия не имеем, чем это закончится. Большинство наших решили держаться вместе. Мы перечитали массу книг про полую землю, про НЛО и тому подобное; мы создали что-то вроде клуба, чтобы досконально изучить такие штуки. Но до правды мы так и не докопались. Я основал свой бизнес, лесопилку, — сперва в Миннесоте, чтобы мы могли работать и жить вместе.

— Но как так вышло, что про этих подземных тварей никто не знает?

— Мы сами не понимаем — но порой люди и впрямь долго не замечают того, что у них под самым боком. Мы пытались отыскать еще хоть кого-нибудь, кто бы про них знал. Однажды мы уж было решили, что такой человек нашелся. Он писал в журнале, будто бы исследовал глубокую пещеру и заметил, как в одном из гротов шевелятся какие-то белесые твари; мы написали ему, спрашивая, не мучают ли его странные сны, но он ни на одно письмо не ответил. Мы попытались объяснить ему, что подземный мир населен этими существами и они, возможно, представляют для нас угрозу. Мир, Дэвид, непостижим и непрост; а величайшую из его загадок отыскали только мы одни. Тот человек, автор статьи, преподает в университете; на страницах журнала он утверждает, будто, по его мнению, нас ждет еще немало открытий в том, что касается подземной жизни. Но мы ему больше не пишем; мы отчаялись.

Дедушкин голос дрогнул.

— Большинство наших уже устали, Дэвид, как жена Тернбулла, но страх все равно остается. Время от времени кто-нибудь из нас пытается рассказать об этих тварях кому-то со стороны, но никто не верит — потому что никому не доводилось пережить ничего подобного тому, что явилось нашим взглядам в туннеле в тот день. И люди правы, что не верят, Дэвид, ведь то, что мы видели, никак не согласуется с общеизвестными истинами. Когда нам снова начинали сниться сны про этих созданий, мы понимали, что пора уходить, собирали вещички и бежали куда глаза глядят. Но мы стареем; убегать уже нет сил.

Голос деда звучал все тише.

— Мы долго все скрывали от наших детей. Твоя тетя Эвелин узнала правду, потому что она вернулась жить с нами. Твоей маме повезло: ее детство и юность попали на то время, когда никаких дурных снов никому не снилось. Как нам кажется, сны приходят, когда эти твари уже неподалеку, и затрагивают даже тех, кто нам близок. Пока росли дети, нам пришлось переезжать только раз, из Миннесоты в Монтану. Когда все наши дети повзрослели, мы открыли им глаза, но они не знали, что и думать. Твоему отцу мы тоже все рассказали, но он посчитал нас сумасшедшими. Сказал, может, там, в туннелях, нам в воду наркотики подмешивали.

— А где же мама? — спросил я. — Почему она не забрала меня с собой?

У дедушки чуть дрожали руки.

— Известий от нее так и не было. Она ужасно расстроилась из-за развода с твоим отцом. Говорила, что хочет снять квартиру и найти работу, а потом-де и за тобой пошлет. Она знала, что на какое-то время ты в безопасности. Мы в толк взять не могли, почему она никому не сказалась, прежде чем уйти. Это она очень жестоко поступила, Дэвид; мы прямо не понимали, что говорить и что делать. Но мы уверены, она за тобой вернется. Может, ее тоже стали одолевать сны.

В кухню вошла тетя Эвелин.

— Большинство наших решили остаться, — продолжал дед, — покараулить и посмотреть, что будет, хотя сейчас сны сильны, как никогда. — Он хмуро улыбнулся. — Еще рано, но я пойду сменю на посту твою бабушку. Мистер Соренсен заступит на мое место через два часа. Мы будем по очереди дежурить в подвале — и внимательно прислушиваться. Теперь это наш единственный шанс — ждать, когда они появятся.

— Дедушка, ну может, это просто сны, и только!

Дед осторожно ссадил меня с коленей. Нагнулся и крепко-крепко обнял меня — пильщику-то силы не занимать!

А затем, едва не задев тетю Эвелин, поспешил из кухни и вышел через гостиную. Я кинулся было следом, но тетя схватила меня и удержала.

Дедушка зашагал вниз по лестнице.

Мой цепенеющий разум отчаянно нащупывал хоть что-то всамделишное, за что можно было бы ухватиться во вселенной, которая внезапно распалась на куски: чудовищные твари, рассказ деда... Может, у снов есть еще какое-то объяснение?

Я вошел в гостиную и присел на диван. Наконец я выговорил:

— Нужно позвать на помощь!

— Да, — кивнула тетя, — когда придет время. — И она мягко взяла меня за плечо.

Я вскочил, сердито высвободился и выбежал из квартиры в коридор. И кинулся вниз по главной лестнице к подвальной двери.

Я спустился в подвал. Дедушка с книгой в руках мирно качался в кресле. Он медленно поднял на меня глаза. Бабушка уже повернулась было уходить, но тут увидела меня:

— Дэвид. Господи, что ты... ты снова здесь, внизу! Послушай меня! Немедленно марш наверх! — Голос ее эхом раскатился среди фундаментных столбов.

— Я... не могу, — выдохнул я. — Только если вы тоже пойдете.

Дед поднялся с кресла, решительно взял меня за руку, и они оба повели меня по ступеням к выходу из подвала.

— Ну же, Дэвид, пошли! — подгоняла бабушка.

— Я лучше останусь, — промолвил дед.

— Нет! — взвыл я.

— Помоги мне отвести его наверх, — попросила бабушка. — Это и нескольких секунд не займет.

Втроем мы вышли из подвала и преодолели полпути до второго этажа. Я удрученно скользил рукой по перилам.

Меня уложили в постель. В комнате было темно, лишь из-под двери пробивался лучик света, озаряя половицу-другую. Я чутко вслушивался, не вернутся ли дедушка с бабушкой, и мечтал, чтобы время прошло побыстрее. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не позвать их; оконные жалюзи рядом с моим письменным столом казались наглядным символом всего того, что от меня скрывали. Со временем я заснул.

Наша способность подтверждать воспоминания детства зачастую основывается на жестокой или сомнительной реконструкции, но последовавшее всеобщее смятение помогло мне осознать, как хрупка наша связь с реальностью.

Разбудил меня страшный шум.

Где-то далеко внизу грохнул гром — ударив по всем моим органам чувств сразу. Я в жизни ничего подобного не слышал — или, может, мне все приснилось? — звук был такой, словно в глубине подвала взламывали бетонное основание фундамента. Здание слегка вздрагивало, точно при землетрясении.

Я выскочил из постели и кинулся в гостиную. Тетя схватила меня, я вырвался — аж пижама затрещала — и выбежал из квартиры. Надо отыскать деда! Его знакомый голос доносился откуда-то снизу, из глубины лестничного колодца.

— Пора! — яростно взревел он. Голос его перекрывал всеобщий галдеж, топот бегущих ног и вопли.

Я босиком промчался вниз по ступеням; тетка кричала мне вслед. Вот и первый этаж. Дедушка стоял у входа в подвал. Оттуда доносился оглушительный треск, словно раскалывался и крошился толстенный слой бетона и ломались деревянные опоры. Мистер Соренсен передавал деду канистры с бензином, а тот выливал их в подвал. Все остальные, кто находился в вестибюле, включая бабушку, кинулись вверх по лестнице или на улицу сквозь парадную дверь. Люди вопили: «Пожар!» И выбегали из здания через ближние или дальние выходы. Миссис Шалт задержалась. В руках у нее были два незажженных факела. Один она протянула деду, тот, нервно щелкнув зажигалкой, запалил его и швырнул вниз в подвал. В следующий миг из дверного проема с ревом вырвалось пламя, дед и миссис Шалт отпрянули. Дедушка обернулся, увидел меня, кинулся ко мне, подхватил, точно пушинку, и, не раздумывая, огромными прыжками понесся вверх по ступеням, таща меня на руках.

На площадке второго этажа дедушка спустил меня на пол.

— Стой здесь! — прокричал он мне. — Я сейчас должен быть на первом этаже!

Я вцепился в него мертвой хваткой:

— Нет!

Дед высвободился и, спотыкаясь, кинулся назад, вниз по лестнице в вестибюль. Жгучие языки пламени расплескивались по нижним перекрытиям и уже лизали лестничную клетку. Тут я заслышал шум и крики. Поднял глаза: на всех этажах толпились жильцы, отовсюду с площадок на деда глядели сверху вниз знакомые мне лица, а тот кричал:

— Бегите к пожарным выходам!

И дед обернулся к стеклянному ящичку с красной окантовкой, висящему на стене. Я его и прежде не раз видел. Дед схватил молоточек и разбил стекло. Аварийная сигнализация, проведенная к нашему многоквартирному дому, оглушительно взвыла в переулке за мусорными ящиками. Мимо меня на площадку выбежал мистер Соренсен, таща еще две канистры с бензином. Дедушка поднялся на несколько ступеней ему навстречу; вместе они опорожнили канистры на лестницу, бензин с бульканьем потек вниз, разбрызгиваясь по стенам и перилам.

Канистры уже почти опустели, когда мы услышали, как будто внизу по всей длине здания ломается пол. Где-то в отдалении люди орали: «Пожар!» — и колотили в двери. Миссис Шалт, стоя несколькими ступеньками выше, протянула мистеру Соренсену второй самодельный факел, на сей раз уже зажженный. Дед швырнул его вниз по ступеням, туда, где скопилась лужица бензина, каплями стекая на промокший ковер. Лестничный проем взорвался смерчем жара и пламени. Стены, ковер и деревянные детали тотчас же занялись. Меня потащили на четвертый этаж, а я все глядел вниз, на ревущий пожар. Случается, люди гибнут в огне, думал я. Гибнут!

В воздухе разлилась едкая вонь. В дыму и огне я заметил что-то живое. Нечто отвратительно-белое извивалось и корчилось в волнах жара, пламени и дыма, бушующих в лестничном колодце, — или, может, позади них. А вот и второй! И тут меня подняли в воздух, в темноту и поволокли в квартиру. Я пронзительно вопил. Бабушка с дедушкой, тетя Эвелин и я вышли из большого раздвижного кухонного окна на пожарную лестницу. Под завывание сигнализации в доме и сирены в пожарной части мы начали спускаться вниз. Прочие жильцы поступили так же. Пожарная машина с ревом вырулила из-за угла к парадному входу в здание; мы все сгрудились на нижней площадке аварийного выхода. Дедушка спустил металлическую выдвижную лестницу — ее я никогда не видел, потому что она была как бы частью решетчатого ограждения площадки. Мы слезли на тротуар.

Старики столпились под стеной пожарной части. Они немного пошептались в темноте, а затем всей группой вышли из переулка на улицу перед старым многоквартирным домом.

Я наблюдал, как пожарные направляют шланги с бронзовыми наконечниками на оранжевые языки пламени, трепещущие в окнах второго этажа, точно рваные лохмотья на резком ветру. Гомонили и кричали люди; пожарная тревога не умолкала. Я переминался с ноги на ногу на прохладном тротуаре, а огонь рвался все выше.

Здание, снаружи напоминающее какой-нибудь особняк с привидениями из рассказов Эдгара По, а изнутри — гробницу, было уже все объято пламенем. Пожарная часть находилась совсем рядом, буквально дверь в дверь, но огонь вспыхнул мгновенно и распространялся так стремительно, что даже преимущество местоположения свелось к минимуму. В отсветах пламени люди потрясенно охали и ахали, тыча пальцами в пылающую крышу. Переулок вскорости перегородила полиция; а я стоял босиком на тротуаре и смотрел на высокие кирпичные стены. На верхней площадке аварийной лестницы из нашего разбитого кухонного окна вырывались клубы дыма. Со звоном разлетались стекла, шипел пар; наконец в громадном прокопченном здании пожар окончательно затушили. Уцелевшие жильцы по-прежнему жались друг к другу, а толпа постепенно редела; спустя час я уже слышал только сиротливую капель воды.

Рядом с нами маячило знакомое лицо Джона из пожарной части номер семь. Запрокинув голову, он раздосадованно и озадаченно смотрел вверх, на черные провалы окон. Затем обвел взглядом с десяток встревоженных морщинистых лиц, выступающих из мрака.

А когда Джон заговорил, в его голосе явственно слышались нотки замешательства.

— Как начался пожар? — тихо спросил он.

Дедушка несколько секунд пристально всматривался в молодое лицо Джона, словно прикидывая, довериться парню или нет, — позже я осознал, что, скорее всего, это входило в дедовы планы, — но в конце концов так ничего и не сказал.

Джон снял шлем и провел рукой по густым и спутанным темно-русым волосам. Он с беспокойством и страхом глядел на безмолвствующего деда, — верно, заново переживал про себя видения чего-то совершенно невероятного, исчезающего в пламени. А затем обернулся к старикам.

— Ради бога, что это были за твари? — взмолился он.


Все это ушло в прошлое, все немыслимые факты или фантазии. Остаток ночи и весь следующий день я провел в пожарной части. В нашем темно-синем «форде» выпуска 1940 года чудесным образом обнаружились семейные сокровища: фотоальбомы, драгоценности, одежда, несколько книг, грампластинки и даже кое-какие мои игрушки — бабушка с тетей загодя убрали туда все важное.

Мама узнала про пожар. Она вернулась и увезла меня в пригород; там я пошел в начальную школу. Никто так и не признался в поджоге, так что вину списали на неустановленных лиц. Тетя Эвелин со временем перебралась в Бойсе, Айдахо, а дедушка с бабушкой уехали на юг, в Калифорнию.

Мама попыталась вытравить из моей памяти то, что сама назвала культом заблуждения и фантастическими россказнями деда о строительстве Гудзонской подземки. Эту байку сочинили, чтобы отпугнуть рабочих, которые не были членами профсоюза, объясняла мама, — так что со временем я, возможно, и усомнился бы в реальности своих снов и точности воспоминаний.

Но пока она меня разубеждала, газеты Сиэтла опубликовали сообщение о необъяснимых туннелях под старым многоквартирным домом, почти вертикальных, уходящих невесть в какие глубины и частично обвалившихся.

Городские власти о происхождении туннелей предпочли не задумываться, работники пожарной части номер семь от комментариев отказались, и загадочные ямы со временем завалили тоннами земли и камня.

Дед с бабушкой умерли, тетя Эвелин — ей уже восемьдесят шесть стукнуло — уверяет, что дурные сны ее с тех пор не мучили. Но я все гадаю про себя, а не ждать ли в один прекрасный день новых сообщений со строительства какого-нибудь подземного объекта? Что, если некие перемены в среде обитания или в сознании уже начали выгонять белых червей на поверхность? Памятуя о том, что я видел, и о том, что мы знаем об их крохотных собратьях на нашей планете, о возможной численности этих тварей страшно даже помыслить.


-----

[1] «Эмос и Энди» — выходивший с 1928 по 1960 г. и пользовавшийся большой популярностью многосерийный комедийный радиоспектакль о похождениях двух афроамериканцев (правда, в исполнении белых актеров Фримена Госдена и Чарльза Коррелла).

[2] …орсон-уэллсовскую радиотрансляцию «Войны миров» в 1938 году и как все поверили, что марсиане высадились в Нью-Джерси. — Джордж Орсон Уэллс (1915–1985) — американский актер, сценарист и режиссер, работал в театре, на радио и в кино. В 1938 г. осуществил радиопостановку романа Герберта Уэллса «Война миров» в эфире станции CBS; причем более миллиона радиослушателей приняли радиоспектакль за настоящий новостной репортаж, поверили в атаку марсиан и впали в панику.

[3] Ист-Ривер — судоходный пролив в Нью-Йорке.

[4] «Стелла Даллас» — радиосериал, основанный на романе 1923 г. американской писательницы О. Хиггинс Праути; выходил ежедневно на радио NBC в США с 1937 по 1955 г. эпизодами по 15 минут.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг