Гарт Никс

Каждые семнадцать лет


За полтора месяца до Хэллоуина


— Это что такое?

Новый главный врач больницы заглянул за изогнутую дверцу в полость сферы диаметром около трех с половиной метров из твердой стали, которая стояла посередине пустой комнаты. Этот любопытный объект выглядел как батискаф или водолазный колокол, странным образом оказавшийся вдали от моря. Что только добавляло загадочности, его интерьер был полностью отделан своего рода резиной или другим пенистым материалом. В самой сфере сильно пахло застарелыми испражнениями.

— На плане этажа указано, что здесь располагается «Особая смирительная камера Броуварда», — ответил помощник главного врача, молодой человек по имени Роберт Кеннет, недоучившийся врач, надеявшийся сделать новую карьеру в больнице. В своей нынешней должности — в учреждении для смирения и вытеснения памяти криминально-безумных — он пребывал на два месяца дольше, чем доктор Орандо, главный врач, которая прибыла сюда в предыдущую пятницу и теперь заглядывала в каждый уголок и трещинку в больнице, которая была выстроена в три приема: 1887, 1952 и 1978 годах.

— Что это значит?

— Гм, не знаю, — сказал Кеннет. — Гм, у нас есть пациент по фамилии Броувард. Так я думаю.

— Что можете сказать об этом вы? — спросила Орандо, поворачиваясь к третьему участнику обхода. Семидесятилетний Темплар Макиндоу, старший санитар, был в то время самым пожилым сотрудником больницы и по особому разрешению работал после выхода на пенсию ввиду острой нужды в деньгах. Он знал все, что следовало знать о больнице, хоть и не всегда делился этими сведениями.

— Стивен Броувард, — сказал старик. — Сферу построили специально для него еще в сорок девятом. Тогда-то он и поступил сюда после того, что натворил.

— В тысяча девятьсот сорок девятом? Сколько же лет этому пациенту?

— Ох, он стар, — сказал Макиндоу. — Старше меня. Должно быть, девяносто пять, девяносто семь, что-то около того. Да вы видели его, мистер Кеннет. Охранники зовут его Обрубком.

— А, так это он, — сказал Кеннет, пытаясь и безуспешно не скривить рот. — Тот, у которого нет пальцев на руках и ногах.

— Пальцы на руках у него как бы есть, — невозмутимо сказал Макиндоу. — Только он отрезал их на уровне второго сустава. Но насчет пальцев на ногах вы правы.

— Членовредитель? — спросила Орандо с интересом клинициста. — Зачем он нам? И почему его здесь так долго держат?

— Убийство, — лаконично отвечал Макиндоу. — Серийные убийства. В шестьдесят пятом он погубил почти всех, кто был в лечебнице для душевнобольных в Уикшоу. Двадцать — тридцать человек.

— Что? — сказала Орандо и нахмурилась. — Не может быть. Я бы знала об этом хотя бы что-нибудь. У меня вторая докторантура по психологии серийных убийц. Я охватила всех, кто убил более десяти человек.

— Мне так говорили, — сказал Макиндоу с тем, что, как он надеялся, могло сойти за примирительное пожатие плечами. Он уже знал, что спорить с новым главным врачом не следовало, и ему было важно сохранить для себя нынешнюю работу в больнице. Хотя бы еще на несколько лет.

— А эта сфера?

— Сюда его сажали на Хэллоуин, — сказал Макиндоу. — В это время он бывал... особенно расстроен.

— Вы сажали туда пациента? — переспросила Орандо. Она выпрямилась в полный, впечатляющий рост и посмотрела на Макиндоу как на какое-то пакостное животное.

— Нет, — сказал Макиндоу. — Он сам себя туда сажал. Наутро перед Хэллоуином так кротко просил отвести себя в свою особую комнату и не выпускать оттуда до следующего рассвета. И так каждый Хэллоуин. Хотя насчет каждого семнадцатого он волновался особенно.

— Выглядит воздухонепроницаемой, — сказал Кеннет. — Он бы задохнулся, если бы просидел там больше суток. И удобств нет...

— И расцарапать себя нечем, — тихо заметил Макиндоу.

— Что это было? — спросила Орандо. — И что это за история с семнадцатым Хэллоуином?

— У него ужасный зуд, — объяснил Макиндоу. — Он усиливается со временем, с каждым годом и всегда обостряется на Хэллоуин. Особенно сильное обострение бывает каждые семнадцать лет. После Хэллоуина ослабевает и потом снова постепенно усиливается. В этой сфере нечем себя расцарапать.

— Это потому он отрезал себе пальцы на руках и ногах? — спросил Кеннет с блеском в глазах, выдававших живой интерес, но все же снова скривил рот.

— Думаю, да, — сказал Макиндоу. — Вырвал себе все зубы. Перед тем как сюда войти, отдавал свои зубные протезы.

— Сколько места зря пропадает, не говоря уж о расходах на создание этой... этой сферы, — сказала Орандо. — И что это мои предшественники думали потворствовать заблуждениям пациента таким образом? Что ж, в эту сферу он больше не попадет. Девяностолетний пациент в таких стесненных условиях? Где угодно, но только не в моей больнице. Мы его успокоим медикаментозными средствами, если придется, но до Хэллоуина еще полтора месяца. Курс лечения — под моим руководством — приведет к ремиссии или даже подавлению симптомов. Вы что-то сказали, Макиндоу?

— Да, мэм, — отвечал Макиндоу. — Этот Хэллоуин будет семнадцатым. Броуварт будет по-настоящему — я это серьезно говорю — по-настоящему плох...

— Я уже говорила о потакании иллюзиям! — перебила Орандо. — Надеюсь, мне не придется иметь дело с психозами у сотрудников больницы?

— Нет, мэм, — сказал Макиндоу, уже думавший о том, как бы ему самому и нескольким его друзьям из сотрудников больницы избежать дежурства на Хэллоуин.

Макиндоу видел Броуварда в 2001 году, и за семнадцать лет до этого, в 1984-м, и даже за семнадцать лет до этого, когда только начинал работать в больнице. И в каждом из этих случаев, Макиндоу очень утешало существование сферы, в которую можно было посадить Броуварда.


За десять дней до Хэллоуина


— Как поживаете, мистер Броувард? — спросил Макиндоу, останавливаясь в комнате отдыха возле высокого, но сутулого старика, который наполнял бумажный стаканчик водой из кулера.

— Плохо, — сказал Броувард, гримасничая. — Этот новый доктор, главный врач, она дает мне разные таблетки, испытывает и говорит со мной во время перерывов в работе. Это называется перерыв в работе! Я тогда хочу спать, как и полагается.

— Как ваш... ваш зуд? — тщательно подбирая слова, спросил Макиндоу.

Броувард посмотрел на свою грудь, на кисти с пеньками пальцев в кожаных перчатках, которые стали подниматься к грудине прежде, чем он с заметным усилием вернул их к бокам.

— Плохо, — мрачно сказал он. — Эта врачиха думает, что гипнотизирует меня так, что не захочется чесаться. Но все равно хочется. Десять дней остается... на этот раз будет ужасно, я уж чувствую. Даже и для семнадцатого раза.

— Семнадцать лет, — прошептал Макиндоу, внимательно осматривая комнату. Он не хотел, чтобы кто-то из сотрудников сообщил, что он, Макиндоу, сошел с ума.

— Да, — сказал Броувард. — Если бы прежний главный врач, доктор Гутиеррес, не заказала бы для меня эту сферу, я бы сейчас сильно волновался.

Его руки снова задвигались, оставшиеся пальцы приблизились к груди, обрубки стали скрести тело под голубым халатом. Броувард состроил гримасу, обнажив свои прекрасные зубные протезы, и заставил руки с остатками пальцев, подобными когтям, повиснуть по бокам.

— Так... так все эти беседы, гипноз и новые лекарства не помогают? — спросил Макиндоу.

— Не-а, — ответил Броувард. — Зудит сильно. Но я могу сдержаться, Мак. Я могу сдерживаться до Хэллоуина. А в этой сфере... царапать нечем. Все будет хорошо. Моя прапрабабушка жила с этим больше ста лет, так я думаю. И я как-то прожил с этим пятьдесят, разве нет?

Тон был просительный, глаза увлажнились.

— Да, да, — протянул Макиндоу и стиснул плечо Броуварда, желая поддержать старика. Мускулатуры в этом плече почти не было, одна кость. От Броуварда вообще мало что осталось, помимо кожи и костей.

— Вы хороший человек, — пробормотал Броувард. — Черт, вы мне прямо как родной... — последние слова он говорил все тише и вдруг взглянул на Макиндоу так, как будто бы увидел его в новом свете.

— Семья... — прошептал он.

— Да, мы давно знаем друг друга, — сказал Макиндоу. — Вас я знаю так давно, как никого другого.

Макиндоу попытался улыбнуться, но чувствовал себя старым. Ему было страшно. Он уже устроил так, чтобы не дежурить на Хэллоуин. Поделать он ничего не мог. Если бы он помог Броуварду попасть в сферу, доктор Орандо того оттуда выгонит, Макиндоу потеряет работу, а если потеряет работу, то потеряет и жилье, а он воспитывал троих внуков, и до того, как младший из них пойдет в среднюю школу, оставалось еще четыре года. Поделать Макиндоу ничего не мог.

— Вот дерьмо, — с горечью проговорил Макиндоу.

— Что? — спросил Броувард. Он овладел собой, выпрямился и потягивал воду из стаканчика. — Не беспокойтесь о том, что я сказал... Я могу удержаться. Могу. Вы не волнуйтесь, Мак. Заберусь в эту сферу, а потом продержусь еще семнадцать лет! Еще побью рекорд своей прапрабабушки.

— Да, — сказал Макиндоу. Он попытался улыбнуться этому невероятно смелому почти столетнему старику, но не сумел. — Да. Продолжайте в том же духе.

Макиндоу пошел из комнаты, оставив старика пить воду. У двери он оглянулся. Броувард держал картонный стаканчик двумя ладонями. Обрубки пальцев подергивались, сгибались и разгибались, совершая в воздухе такие движения, будто он что-то расчесывает.

Макиндоу с учащенным сердцебиением побежал в свое убежище, в комнату, где хранился инвентарь для уборки, на втором этаже самого старого здания больницы. Из-за незакрепленных кирпичей он достал бутылку шотландского виски, быстро сделал четыре глотка и прополоскал рот мятной жидкостью из другой бутылки, спрятанной за теми же кирпичами.


За день до Хэллоуина


— Мистер Кеннет, мне надо с вами поговорить.

— В чем дело, Макиндоу?

— Броувард. Он должен завтра отправиться в сферу.

Кеннет выскользнул из-за письменного стола и подошел к двери, желая убедиться, что поблизости нет доктора Орандо, закрыл дверь и вернулся за свой стол.

— Вы должны помочь ему попасть в эту сферу, — сказал Макиндоу.

Кеннет поиграл с карандашом, взял его и что-то нарисовал на промокашке, лежавшей на столе.

— Начальство ясно дало понять, что он не пойдет в эту штуку, — сказал Кеннет. — Броувард привязан к кровати в третьей палате, ему дают сильные седативные средства.

— Он по-прежнему пытается расчесывать, так ведь? — сказал Макиндоу. — И все сильнее, он по-прежнему пытается расчесывать там, где зудит, верно?

— Ну да, — сказал Кеннет и несколько раз сглотнул. — Послушайте... послушайте, Макиндоу, вы были здесь в 1966 году?

— Был, — сказал Макиндоу. — Мне было девятнадцать лет, меня комиссовали из армии. Получил ранение шрапнелью под Йа-Дрангом. Искал постоянную работу. Было два места на выбор: здесь и пекарня Дауна. Надо было идти в пекари.

— Доктор Гутиеррес, прежний главврач... она оставила указания своей преемнице, в них подтверждается то, что вы сказали насчет того, что Броуварда надо помещать в сферу. Своего рода странное... личное письмо с указаниями... там многое подчеркнуто.

— Лучше женщины в жизни не видал, — сказал Макиндоу. — Она пыталась понять, как помочь людям, и помогала. Она была совсем не такая, как большинство начальников, ну, вы же знаете, что у нас тут делается. Никто не хочет знать, что происходит с людьми, которые сюда попадают. Их списывают, будь то убийцы или просто неприспособленные.

— Но Броувард убийца, — сказал Кеннет. — Разве нет? В его истории болезни на этот счет неблагополучно. За что-то его поместили в эту лечебницу в Уикшоу, но вся документация сгорела при пожаре в сорок девятом. Многие погибли в этом пожаре, и все это повесили на него. Убийство вследствие поджога. Но был ли он к тому времени убийцей?

— Сами и подожгли, — сказал Макиндоу, он смотрел куда-то за Кеннета, видя что-то давно прошедшее. — По словам Броуварда, думали, что он внутри. Потому и подожгли. Но он к тому времени сумел выбраться наружу.

— А кто поджег? — спросил Кеннет. Теперь он быстро рисовал странные усмехавшиеся рожи со множеством зубов и торопливо заштриховывал их жирными линиями.

— Остававшиеся на дежурстве сотрудники лечебницы, — сказал Макиндоу. — По крайней мере, так мне говорил Броувард. Я тоже интересовался этой историей. Давно уже. Его обвинили в поджоге, но он не поджигал.

— А что он делал?

— Расчесывал, где зудело, — сказал Макиндоу. — Нельзя его так оставлять. Ему обязательно надо в сферу.

Кеннет провел прямую линию по бумаге, затем подчеркнул ее трижды.

— Мы не сможем, — медленно сказал он. — Орандо будет здесь. Она хочет наблюдать его. Но...

Он помолчал, рисуя карандашом большую черную точку.

— Но, знаете... может быть, сегодня вечером. Он старый человек, он мог бы умереть... надо лишь чуть-чуть...

— Нет! — воскликнул Макиндоу. — Нет. Вам не кажется, что об этом уже все думали прежде? Он думал об этом прежде. Мы не можем убить его. Он не может убить сам себя. И, мне кажется... мне кажется, он даже умереть не может.

— Почему... не может?

Макиндоу ответил не сразу. Кеннет смотрел на своего более старшего собеседника, зажав в ладони сломанный карандаш. Он даже не заметил, как сломал его пополам.

— Он хочет расчесывать, где зудит... Ему это необходимо, — сказал Макиндоу. — У него внутри что-то. Что-то такое, что медленно растет, раздражает кожу, зудит все сильнее и сильнее. И каждый семнадцатый год этот зуд становится просто невыносим, и ему надо почесать, и на Хэллоуин это... не знаю... созревает...

— Что? — сказал Кеннет. — Что?

— Он должен расчесывать, должен все время расчесывать кожу и под ней, — прошептал Макиндоу. — Чтобы это могло выйти.

Кеннет не сводил с него глаз, по-прежнему не понимая.

— Но он должен быть смертен, и если мы...

— Нет, — оборвал его Макиндоу. — Куда денется то, что у него внутри, если он умрет?

Оба замолчали. Прошла минута. Наконец Кеннет встал и бросил обломки карандаша в мусорную корзину возле стола.

— Я... я не могу нарушить указание Орандо, — сказал Кеннет. — Мне нельзя терять эту работу.

— Да, и мне тоже, — сказал Макиндоу. — Но вы молоды, вы себе другую найдете.

— Я не просто завалил диплом врача, — прервал Кеннет. — Меня исключили. Я воровал наркотические вещества. Мне еще повезло, что не посадили. Орандо дружит с моим отцом. Она сказала, что даст мне шанс.

— Но если ничего не предпринять... могут погибнуть люди.

— Ну что ж, я не погибну, — сказал Кеннет и вытер глаза. — Сделаю вид, что заболел. А вы, старина, делайте что считаете нужным. Меня здесь не будет.

— Я не работаю завтра, — сказал Макиндоу. — Никто из старой команды не работает. И, так я думаю, кое-кто из молодых тоже, они почувствовали, что запахло жареным. Завтра многие скажутся больными.

— А как же те, кто выйдет на работу?

— Черт, не знаю я! — взорвался Макиндоу. — Кое-кто из персонала Уикшоу уцелел. Есть такие. Я хочу сказать, у них будет шанс. Больные в новых зданиях могут не пострадать.

— Может быть, ничего и не будет, — сказал Кеннет, — и мы просто сами себя пугаем. Все это предположения. Тут немало сумасшедших, ведь верно?

— Конечно, — сказал с горечью Макиндоу, — но я не работаю завтра, и, уж конечно, вы скажетесь по-прежнему больным.

— Да, — сказал Кеннет. — Я болен. Мне надо сейчас же ехать домой.


Хэллоуин


— Вот это действительно очень интересно, — сказала доктор Орандо. — Никогда ничего подобного не видела. В его истории болезни нет ничего, что бы указывало, что он может быть невосприимчив к обезболивающим.

— Нет, мэм, — ответил брат милосердия, хотя на самом деле Орандо говорила сама с собой. — Гм, он и прежде разрывал ремень, мэм. Считалось, что это невозможно. Его держали шестеро, но он все равно двигался.

— Истерическая сила, — сказала Орандо. Она немного наклонила видеокамеру, стоявшую на треножнике, и убедилась, что Броувард, извивавшийся под ремнями, попадает в кадр. Его руки двигались, как змея, голову которой лопатой прижали к земле, обрубки пальцев пытались зацепиться за края кровати.

— Чешется, — поняла Орандо. Броувард пытался дотянуться до груди. Там была цель, к которой он стремился. Его сердце.

— Я бы попросила вас разрезать халат пациента от шеи до нижнего края грудины.

— Разрезать его халат, доктор?

— Да, именно это я и сказала. Это психосоматическое расчесывание настолько выражено, что мне кажется, оно способно произвести физический эффект. Вчера я видела некоторые признаки сыпи. Покраснение покровов, хотя и недолговременное. Хочу посмотреть, не развивается ли оно далее.

Медбрат кивнул, взял ножницы и подошел к кровати. В это время Броувард особенно напрягся, от напряжения рук канюля капельницы в локтевом сгибе задрожала. Ограничивающие его движения ремни заскрипели, зажимные скобы завизжали, он водил ими туда-сюда по металлической раме кровати.

Медбрат приставил ножницы к началу выреза халата и начал резать, но в это время в коридоре сработала сирена пожарной сигнализации, и ей эхом ответили многие другие сирены в трех зданиях. Частое, повторяющееся «вуп-вуп-вуп».

Все лампы погасли. Когда, мигая, зажглось аварийное освещение, медбрат бросил ножницы и находился уже у двери.

— Идите в главную палату на место, закрепленное за вами на случай пожарной тревоги, — сказала Орандо, схватила трубку телефона, находившегося у кровати, и набрала центр управления больницей. Никто не отвечал. Выждав шесть гудков, она положила трубку и набрала номер снова, нажимая на кнопки мини-фонариком в форме авторучки. На этот раз на звонок ответил запыхавшийся, явно растерянный охранник. Дежурить должны были двое, но многие сотрудники в тот день сказались больными, и Орандо собиралась это расследовать. Вероятно, люди хотели в праздник побыть с детьми, но уж она побеспокоится, чтобы за такой прогул, если не будет представлено уважительных причин, у них вычли дни из ежегодного отпуска.

— Говорит Орандо. Что происходит?

— Гм... сработали два температурных датчика в здании три, нет напряжения, и отключилась система видеонаблюдения во всем комплексе, что странно, она питается от независимой сети... Я не понимаю, что происходит, — сказал охранник. — Судя по пульту управления, все пожарные двери внутри здания заперты, городская пожарная и полицейская служба автоматически извещены. Я просто... гм... Сейчас сработал еще один температурный датчик в третьем здании...

— Объявите: здание три эвакуируется по плану, во всех остальных зданиях запереть входные двери, персоналу занять места, предписанные на случай пожара, — сказала Орандо. — Пусть ближайший санитар поможет вам проверить, все ли на месте, кто должен быть на работе. Затем пусть санитары вызывают на работу всех тех, кто сегодня не на дежурстве. Пациентов вывести на южную лужайку, как при чрезвычайной ситуации. Я направляюсь туда же.

Орандо положила трубку и посмотрела на Броуварда, потом на экраны приборов, чтобы убедиться, что он по-прежнему в стабильном состоянии. Он продолжал извиваться под ремнями, лязгал пряжками в такт звукам сирены. На мгновение Орандо подумала, не стоило ли эвакуировать и это здание тоже, но, поскольку автоматические пожарные выходы были закрыты, а в третьем здании со сравнительно недавних пор действовала система пожаротушения, она решила, что при необходимости времени для эвакуации будет достаточно и что гораздо лучше всем оставаться в здании, если нет реального риска задымления или пожара.

Естественно, она решила, что Броуварда лучше не перевозить, пока он находится под действием обезболивающих, и, хотя его состояние представлялось достаточно стабильным, могло потребоваться вмешательство врачей, что было невозможно на лужайке.

— Я скоро вернусь, мистер Броувард, — сказала Орандо. Она часто разговаривала с пациентами, даже с теми, кто бывал гораздо более сильно заторможен, чем старик, дергавшийся сейчас перед нею на больничной кровати. — Помните, у вас ничего не зудит. Нет нужды расчесывать. Расслабьтесь. Позвольте себе погрузиться в глубокий исцеляющий сон. Все...

В этот момент один из ремней лопнул, именно лопнул, раздавшийся при этом треск походил на выстрел. Орандо отпрянула, но сразу взяла себя в руки. Она подошла к кровати, взглянула на видеокамеру и убедилась, что случившееся записалось. Броувард освободил себе одну руку, и она тотчас оказалась у него на груди, обрубки пальцев стали скрести кожу.

Орандо поморгала. Под кожей того места, которое он отчаянно тер, появилось странное красное свечение. Несомненно, это был отсвет аварийной лампы, имевшей красный ободок.

Орандо подошла ближе, стараясь держаться в изножье кровати, вне досягаемости этой скребущей руки. Она долгие годы работала с опасными безумцами и не хотела рисковать, подходя слишком близко. Но у нее никогда не было такого очаровательного пациента, и она не могла не наклониться чуть вперед. Рассеянное красное свечение теперь стало яснее, как будто своего рода красная пыль поднималась между изувеченными пальцами старика...

Орандо не заметила, что затаила дыхание от восторга: она сейчас наблюдала не только случай, который должен был дать сильный импульс ее профессиональной карьере, но, вероятно, и материал для публицистической книги.

Она сделала вдох.

Через несколько мгновений ее пальцы стали подергиваться. В отличие от Броуварда они были длинными и с ногтями, покрытыми лаком и ухоженными. Но тем не менее ногтями.

Под кожей вдоль всей грудины у нее зачесалось. Она почесала одной рукой, но зуд не прекращался.

— Помогите, — застонала Орандо, забыв о Броуварде. Теперь во всем мире оставался только этот зуд. — Мне... нужна помощь!

Она выбежала из комнаты, расчесывая ногтями кожу и то, что находилось под ней. Подтеки крови поползли по ее блузке, жемчуг бус, которые были у нее на шее, омылся красным. Ее яростные движения порвали нитку, и бусины посыпались на пол.

Облако рыжей пыли сопровождало Орандо, с каждым вдохом и выдохом оно втягивалось и вырывалось из носа и рта, она бежала, рыдая и расчесывая, на лужайку, где начинали собираться пациенты и персонал из третьего здания...


...


Через три минуты в комнате Броуварда появился запыхавшийся Макиндоу, который был без обычной униформы санитара. Капюшон его спортивного костюма был натянут на кепку с необычайно длинным козырьком, совершенно скрывавшим его лицо. В руке он держал сумку с инструментами, а пламенем кухонной лампы заставлял сработать видимые датчики пожарной сигнализации.

Увидев Броуварда, сидящего на кровати, с которой свисали оборванные ремни, Макиндоу остановился. Старик-пациент сгорбился и обхватил себя руками.

Его обрубленные пальцы наконец успокоились. Они не подергивались, не расчесывали.

Но они были красного цвета, как и кисти, по запястья окрашенные его кровью.

Макиндоу замер в дверях. Пожарная сигнализация продолжала действовать, но между сигналами был слышен крик. Макиндоу не сразу понял, что этот крик продолжается уже несколько минут.

Крики доносились из-за окон через стеклопакеты с охранной сигнализацией, с лужайки, расположенной между зданиями и предназначенной для эвакуации.

В больнице нередко раздавались крики, но тут было другое. Макиндоу никогда не слышал таких криков, никогда не кричало столько людей сразу.

— Я не мог... — пробормотал Броувард. — Я не мог сдержаться. Семнадцать лет, и оно знает, знает. Хэллоуин.

Он посмотрел на Макиндоу. Броувард выглядел побитым и старше своих лет.

— Зуд...зуд... Мне пришлось почесать.

— Что... что это? — спросил Макиндоу. На самом деле он не понимал, что спрашивает и какой смысл это знать. Он ненавидел себя за уклонение от дежурства на Хэллоуин, он ненавидел себя за то, что вернулся в больницу и пытался что-то сделать, но больше всего он ненавидел себя за то, что опоздал. Надо было отправить Броуварда в сферу раньше, чего бы то ни стоило.

— Я не знаю, — прошептал Броувард. — И никогда не знал. Что-то древнее, что-то ужасное. Люди сталкивались с этим прежде, но мы забыли. В вечер всех святых. Старый зуд. Увидите. Мне жаль, Макиндоу, мне очень жаль...

— Вы пытались сделать что могли, — сказал Макиндоу. — Черт возьми, то, что происходит, не ваша вина.

— Не то, — прошептал Броувард. — Мне жаль вас. Это скоро вернется сюда.

— Да, — сказал Макиндоу и устало пожал плечами, зная, что на этот раз случилось непоправимое. Его жизнь была застрахована. Внуки как-нибудь проживут, может быть, им без его наставлений будет даже лучше. — Не волнуйтесь. Как я уже говорил, вы сделали что могли. Я это всякий раз видел. Вы боролись. Мне почти семьдесят, я могу умереть в любой момент. Это не ваша вина.

— Оно возвращается, когда получит сполна. Хочет родиться заново, скрыться и вырасти, — прошептал Броувард. — Оно любит знакомое место. Знакомое. Так оно иногда называлось. У нас в семье...

Он наклонился вперед, как будто от сильной боли, и когда выпрямился, между ладоней были зажаты хирургические ножницы, обрубки пальцев согнулись, чтобы крепко удерживать их.

— Мне так жаль, Макиндоу, но я... я больше не могу это выносить. Оно должно уйти к моим близким, а вы — самый близкий для меня человек. Зуд... ох, этот зуд...

Макиндоу бросился вперед, но было поздно. Броувард изо всех сил вонзил ножницы в зудящее место, прямо в грудину. Он уже был мертв. Санитар лишь помог ему лечь на спину. Одежда на груди старика почернела от крови, глаза остекленели. Как ни странно, его лицо сохраняло выражение, которого Макиндоу на нем никогда прежде не видел. Санитар видел немало смертей, но никогда не видел, чтобы смерть приносила облегчение.

Макиндоу сел на стул возле кровати. Крики на лужайке затихали. Он уже едва слышал отдельные затихающие стоны, сопровождаемые сиренами пожарной сигнализации и яростным писком мониторов, зафиксировавших у Броуварда падение кровяного давления и отсутствие пульса.

В коридоре, куда выходила дверь из комнаты, свистел ветер, хотя окна здесь никогда не открывались и сквозняк просто не мог возникнуть. Дверь скрипнула и чуть приоткрылась. Макиндоу напрягся, стараясь вспомнить слова молитвы, которую последний раз произнес в юности, когда лежал раненый в грязи. Тогда было жарко и очень влажно. Теперь было холодно, так холодно, как будто на полную мощность работал кондиционер, но Макиндоу потел, хотел двинуться и не мог.

В воздухе светилось красным что-то вроде несущейся ветром пыли, или крошечные насекомые летели роем прямо на Макиндоу, прямо ему на грудь...

Макиндоу вскрикнул, как будто добела раскаленную проволоку воткнули в грудь, пронзили сердце и вытащили из спины. Он прижал руку к грудине и судорожно задрал край куртки спортивного костюма и бывшей под ним футболки. Раны не было, и боль прошла так же быстро, как появилась.

Макиндоу посмотрел на свою грудину. Она выглядела так же, как прежде. Но белая кожа сделалась морщинистой, немногочисленные волоски стали жесткими и побелели. Макиндоу подумал, что теперь его грудь похожа на грудь другого человека, но так он думал всегда, по крайней мере с шестидесяти лет.

Теперь грудь выглядела не как-то иначе, но кожа ощущалась иначе. Как будто под ней скрывалось что-то.

Кожа посередине грудины слегка зудела. Совсем не сильно, но достаточно ощутимо. Трудно вообразить, насколько усилится этот зуд через семнадцать лет...

Макиндоу машинально начал было чесать, но остановился, стиснул челюсти и некоторое время сидел, думая. Затем встал и нашел на полу брошенную сумку с инструментами.

В ней находилась большая отвертка, которая послужит стамеской. Она была достаточно широка, чтобы отрубить палец по суставу. Там же лежал молоток. Отрубить можно на полу, и рядом находилось достаточно бинтов, которыми он мог воспользоваться, чтобы остановить кровь.

А также обезболивающие, но Макиндоу подумал, что использовать их не будет.

Боль хорошо отвлечет его.

Отвлечет от зуда.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг