Игорь Соловьев

Марсельеза


В туннеле, давным-давно не слышавшем человеческих голосов, раздавался тихий бубнеж. «Мы пойдем, куда ты пожелаешь, когда ты пожелаешь. И мы будем любить друг друга, даже если не станет любви...» Окажись здесь случайный слушатель, он мог бы с уверенностью заявить, что это слова песни. Ну а будь он умудрен годами, то, несомненно, признал бы ее, ведь некогда она была очень популярна. Однако несмотря на имеющийся у исполнителя слух, голосу не хватало страсти. «И вся жизнь будет словно утро это — все в цветах бабьего лета». Вскоре человек умолк и лишь спустя минуту обиженно добавил:

— Нет, ну что за мерзавка, а? — Ответом ему было безмолвие.

Ноги размеренно пересчитывали шпалы, скрытые глянцево-коричневой водой. Хлопья бурой пены закручивались вокруг щиколоток и, словно живые змеи, уползали назад. Ствол автомата, покрытый тончайшим слоем конденсата, причудливо мерцал во полумраке. Человек остановился, чтобы отдохнуть и отдышаться. Туннель считался нехорошим, поэтому о том, чтобы снять газовую маску и вдохнуть воздух полной грудью, нечего было и думать. Приходилось стоять и медленно, по чуть-чуть, успокаивать бешено колотящееся сердце. Хорошо, что оно было довольно молодым и пока легко прощало владельцу разные злоупотребления. Что-то негромко плюхнулось сбоку, метрах в пяти. Луч искусственного света метнулся туда, лизнул мокрые от влаги стены и отразился миллионами искр на встревоженной воде. Ничего серьезного, просто еще один кусок бетона. Один из множества, что ежедневно сыплются шелушащейся кожей с гниющего тела метро. С прошедшей войны миновало уже двадцать лет. В ходе случившегося атомного апокалипсиса человеческая цивилизация умерла, лишь ее жалкие остатки, скрываясь под землей, еще агонизировали на костях погибшего мира. Уже давно должен был наступить и их черед, но всякий раз что-то откладывалось. То вдруг где-то обнаруживался нетронутый склад пригодной в пищу еды, то удавалось продлить жизнь насосам, беспрерывно откачивающим воду из туннеля. Человек постоял еще немного и двинулся дальше. Думал он о событиях более насущных и касавшихся непосредственно его самого.

На щеке до сих пор горел след от красной девичьей пятерни. «Ох и смазала же девчонка!» — Пьер машинально дотронулся до лица. Рука в резиновой перчатке, не достигнув цели, ткнулась в пластиковое забрало газовой маски. Но само воспоминание об утренней сцене и публичное унижение, превратившее подвиг в фарс, обожгло кожу изнутри. Пьер качнул фонарем и тут же стукнулся ногой о какую-то железку, наполовину скрытую темной водой. Чертыхнулся. Еще несколько часов назад его жизнь шла своим чередом. Ну кто бы мог подумать, что все так переменится? Кто погнал его в Темные туннели рисковать головой?


* * *


— К станции пошла радиоактивная вода. И мы пока не знаем, что послужило причиной: разгерметизация, обвал грунта, скрытые протечки или что-то иное. Как назло, все наши сталкеры сейчас на поверхности. Минимум три-четыре дня ждать никого из них не стоит. Так что выяснить, в чем там дело, придется кому-то из собравшихся. Учитывая специфику места происшествия, сам назначить человека я не могу.

Говоривший замолчал и обвел толпу скорбным взглядом. Взор его не задерживался на лицах, но ощущение было такое, словно он поочередно обращался к каждому слушателю. И это было близко к истине. Филипп Ламбер, начальник станции, названия которой не было ни на одной довоенной схеме московского метро, — имени Парижской Коммуны, действительно знал всех и каждого.


— Темные туннели? Оттуда вода? — в толпе уже поняли, куда клонит оратор.

— Да, именно поэтому нужен доброволец, — в последнее слово Ламбер попытался вложить уверенность и надежду, но его усилия не были оценены.

— Смертник, — едва слышно донеслось из зала. — В подобных случаях никто оттуда не возвращается.

Не в первый раз Москва, ставшая могильником для миллионов, силилась добраться до своих последних жителей. Станция Международная, расположенная на глубине двадцати пяти метров, успела принять немногих счастливчиков. Впрочем, были ли они счастливы? Кое-кто считал это проклятьем. Иные — отсрочкой. Но большинство говорило на французский манер — Qui vivra verra (фр. — поживем, увидим). Так случилось, что французские язык и культура здесь преобладали куда сильнее, чем какие-либо иные. Могло показаться невероятным, что на крошечном подземном островке в российской столице последние выжившие люди будут говорить на языке Вольтера и Монтескье, но жизнь выкидывает шутки и почище этой. Сигнал атомной тревоги застал длинную автоколонну с европейскими номерами на Третьем транспортном кольце, и более сотни французских подданных — военные, гражданские специалисты и их семьи оказались под прицелом падающих на Москву боеголовок. Все эти люди следовали на крупнейшую за последний десяток лет выставку вооружений и безопасности — «Интерполитех 2013». Франции на ней отводилась роль почетного гостя, к тому же с самой многочисленной делегацией. Мероприятие сулило сторонам огромные взаимовыгодные контракты, и даже несмотря на растущую политическую нестабильность и повисшую в последние дни нервозность было решено не менять формат встречи. Однако грузовикам и легковушкам не суждено было доехать до международного форума. Когда случилась беда, начальник французского представительства дал команду покинуть транспорт и укрыться на ближайшей станции метро. Тем самым он спас своих людей и положил начало колонии имени Парижской Коммуны. Возможно, будь у них связь с другими выжившими, и концентрация европейской культуры не была бы столь велика — ее неизбежно бы размазало и растворило в людских потоках беженцев на прочих ветках и станциях. Но очень быстро те, кто спаслись на Международной, поняли — больше идти некуда. С одной стороны их станция и так была тупиковой, а с другой, не доходя до соседней Выставочной, туннель преграждал обвал. Поначалу разбирать его было недосуг, других дел хватало, а потом стало просто незачем. Разведчики, бродившие по поверхности мертвой Москвы, возвращались и отрицательно мотали головами: «Никого». И как-то само собой окончательно пришло страшное понимание: кроме них, живых нет. Со временем славяне перемешались с многочисленными представителями les Français, переняв не только часть культуры, но даже имена. Например, Маша и Маруся стали зваться Мари, Степан — Стефаном, а Петр — Пьером. Те же, кто в последующие годы родились на станции, свободно говорили сразу на двух языках. Впрочем, новых детей рождалось немного. Это случалось куда реже, чем уходили из жизни те, кто когда-то уцелел в атомной бойне.

И вот город вновь слал «коммунарам» весточку. Невидимый убийца — радиация медленно, но верно просачивалась на станцию с текущей через туннели водой. Герои, уходившие в темноту бетонных катакомб, чтобы найти и устранить причину протечки, пропадали навсегда. Среди «коммунаров» даже возникло поверье, что таким образом туннель принимает жертву, ведь после этого причина напасти всякий раз действительно неведомым образом исчезала. Последний доброволец сгинул три года назад, и люди уже стали забывать о радиоактивней воде, и вдруг беда Темных туннелей опять дала о себе знать.

Пьера, стоящего среди прочих жителей, сейчас больше занимало другое. Думы его вились вокруг дочери начальника станции, Мари. В тусклом подземном мире эта девушка была настоящей красавицей: яркой и обворожительно-недоступной. Мог ли Пьер рассчитывать на что-то? Он много раз задавал себе этот вопрос и пришел к выводу, что, пожалуй, да. Но положение ее отца, Филиппа Ламбера, путало все карты. Разве он будет всерьез воспринимать безусого мальчишку Пьера, весь талант которого — играть на стареньком аккордеоне? Что с того, что пожилой Себастьян, воспитывавший его как сына, так поднатаскал парня в музыке, что теперь без Пьера не обходилось ни одно значимое мероприятие? Но только и всего! То ли дело черноволосый Люка, которого друзья-славяне иногда называли Лехой. Он был не только старше Пьера на пять лет, но и сильнее, шире в плечах. А еще он был грубее и приземленнее. Словом, «своим в доску» среди мужского населения станции. Кто же из них двоих нравился Мари? Порой Пьер готов был отдать свою правую руку на отсечение, что девушка выберет его. Те мгновения, когда они оказывались рядом, а в руках у него был аккордеон, казались ему лучшими на свете. Музыкой он мог сказать девушке все то, что не удавалось передать словами. Как он играл для нее! Но Люка ходил в экспедиции к вокзальным складам, чем занял особое положение в станционной иерархии. Поговаривали, что парню уже пророчат должность помощника бригадира и что за столь быстрым продвижением стоит сам Филипп Ламбер, начавший вдруг благоволить к Люка. А это могло значить только одно, что Мари скоро объявит помолвку, и ее суженым будет не Пьер. Последние недели эти переживания жгли изнутри его душу адским, мучительным огнем.

— Я повторю. Тот, кто вызовется идти в туннель и поспособствует решению проблемы, будет удостоен звания национального героя. — Филипп поднял руку, призывая к тишине. — Я уже слышу, как в задних рядах шепчут, что де невелика нация, две сотни человек. Да, это все, что осталось не только от России и Франции, но, может быть, от всей Европы. Но! — он умело держал паузу. — Мы — то немногое, что есть друг у друга. И как смотритель последнего оплота человечества в этих землях, я торжественно заявляю, что выполню любое желание героя, если оно будет в моих силах.


Окончание этой напыщенной фразы наждаком мазнуло по сознанию Пьера. До него наконец дошел смысл сказанного. Взгляд метнулся к Мари. «Вот он, шанс!» Какой прок в постылой жизни, если возлюбленная будет отдана другому? Но он, Пьер, сможет отправится в туннель, разгадать его загадку и просить у Филиппа руку дочери. Нет, в ту секунду Пьер не думал о судьбе невернувшихся, не размышлял над тем, что это может быть билет в один конец. Со всей свойственной юности горячностью молодой музыкант увидел решение проблемы и сунул голову в пасть ко льву. Уже в следующую секунду ноги сами бросили тело вперед.

— Я! — Взоры собравшихся устремились к нему. И в разношерстную пелену людских эмоций — удивление, насмешки, недоверие, страх — губы Пьера еще раз вытолкнули: — Я пойду.

Уже потом, когда он натягивал мешковатую химзу, застегивал непослушные тугие пуговицы и трещащие липучки, девушка пробилась к нему. Мари вкрутилась веретеном в кольцо плотно обступивших его людей и, оказавшись перед Пьером, гневно взглянула ему в глаза. Сказала только одно слово: «Идиот!» И влепила такую пощечину, что голова молодого музыканта мотнулась назад, увлекая за собой все тело. Упасть ему, конечно, не дали. Мужчины подхватили парня, похлопали по плечу, мол, не горюй, чего еще ждать от обиженной женщины? Но он видел, что многие не могли сдержать улыбки.

Когда-то давно Себастьян, звавшийся до катастрофы Всеволодом, сказал приемному сыну: «У всякого человека на Земле есть определенный миг в жизни. Момент исключительной важности и пользы для окружающих. Мы живем ради него. И очень важно уметь понять, когда наступает этот целиком и полностью твой миг». В ту минуту, когда Пьер шагнул из толпы, ему показалось, что это и есть оно. Та самая минута, ради которой он был рожден. Но оказалось, напротив, это был момент его величайшего позора. Надо же было так обосраться! Пьер мог бы стать героем, уходящим в пасть ночи ради жизни всего племени. Но вспоминать его отныне будут не так. «Как, говоришь, его звали? Не помню, но вот леща ему девица залепила знатного! Вот умора была».


* * *


К автомату дали только один магазин.

— Так мало? — не скрывая досады, спросил Пьер.

Интендант сдержался, чтобы не произнести: «Все одно не вернешься же». Помялся секунду:

— Знаешь, если все скверно обернется, то и ящик патронов не поможет. Ты уж постарайся, чтобы обошлось. Мы будем за тебя молиться, — но прозвучало это скорее из вежливости. Чувствовалось, что автомат, всю прочую снарягу и, конечно, самого Пьера интендант мысленно уже списал. Раз уж суждено было кем-то пожертвовать, так хоть чтобы это не было обременительным. Иной, быть может, и вовсе бы отправлял добровольцев в одной пижаме и со свечой. А что, туннелю-то какая разница? Однако интендант хоть и был человек практичный, но все же с пониманием. И потому, словно бы в качестве извинения, вдруг придержал Пьера за рукав.

— Постой. На-ка вот, возьми на удачу. Сталь, она, знаешь ли, вернее свинца.

Пьер с легким недоумением принял подарок. Развернул невзрачную тряпицу. Там лежал видавший виды штык-нож в дешевых пластиковых ножнах с брезентовой петлей. Прямой клинок ромбического сечения, полуторная заточка. Воронение давно облезло, пластмассовые черные щечки рукоятки исцарапались, поистерлись, но за оружием ухаживали. Пьер сразу почувствовал это, едва взяв железку в руки. Штык вышел из ножен бесшумно, на клинке была едва видимая масляная пленка, а само лезвие недавно затачивали.

— Бери, — закивал интендант. — Лишним не будет, пригодится в туннелях, если что.

Вряд ли музыкант был способен отмахнуться штыком от какого-нибудь чудовища, но в качестве инструмента хороший нож мог пригодиться, это верно. Сумку с суточным рационом продуктов и запасными фильтрами для противогаза повесил на бок, счетчик Гейгера и газоанализатор на пояс, автомат на грудь. Взял в руку фонарь и спустился с платформы на пути. На станции собрался весь свободный от дел народ, провожали героя молча. Труднее всего было не оглядываться, потому что парень знал: обернись он сейчас, и дальше не сможет шагу сделать. Героический настрой давно исчез без следа, его место заняли страх и отчаяние. Ну куда он идет? Зачем вызвался на это гиблое дело? И ведь права была Мари, он действительно идиот, возомнивший себя героем. Казалось, еще чуть-чуть, и он повернет назад. «Простите люди, сглупил, не хочу помирать. Давайте назад отыграем». И ведь поймут, простят, примут. И в туннели пойдет кто-то другой. Но после такого на станции жизни ему не будет. Неделю пропьет беспробудно, а потом в петлю. И поэтому Пьер не обернулся.


* * *


Вскоре ноги вынесли его к заставе. Она никогда не знала вторжения извне и служила скорее наблюдательным пунктом. Сменяемый раз в сутки караул, что называется, приглядывал за туннелем. А может быть, наоборот, это туннель смотрел за людьми. Скупо освещенный сумрак нырял в прямоугольный горизонтальный колодец и через три десятка метров превращался в кромешную тьму. Стационарный счетчик Гейгера, закрепленный на каркасе бывшего светофора, фиксировал количество имеющейся радиации, и сейчас она значительно превышала норму в бегущем к станции ручье. На мешках с песком, служащих преградой не столько для пуль, сколько для воды, сидел рыжий Стефан.


— О ла-ла! Вы только взгляните, это же малыш Пьер! Глазам своим не верю. Почему на тебе костюм химической защиты? И зачем ты сменил свой аккордеон на горн[1]? Ты сумеешь извлечь из него хотя бы пару аккордов?

На звук его нарочито насмешливого голоса из технического помещения вышел второй караульщик. Бывший военный в возрасте, о котором говорят «давно перевалил за экватор», но все еще физически крепкий. Его звали Паскаль, был он всегда хмур и разговаривал только хриплым шепотом. Виною тому был безобразный шрам на горле, доставшийся в память о былой службе во французских вооруженных силах. Паскаль был французом по праву выслуги, прошедшим горнило Иностранного легиона. После армии он занял должность технического инструктора по вооружению и вскоре был направлен в состав того самого представительства, что должно было участвовать в «Интерполитехе». Он также входил в число тех смельчаков, что сразу после катастрофы нашли и вскрыли один из бункеров ГО РФ. А потом в добытой химзе эти люди перетаскивали содержимое колонны французских грузовиков на станцию. И автомат, снаряженный боеприпасами НАТО, который сейчас висел у Пьера на плече, был как раз из той партии. Паскаль держал железную банку, обмотанную старым полотенцем, от которой поднимался пар. Помешивая ложкой кипяток, ветеран быстро оценил вид музыканта и прошелестел:

— Святые угодники, Пьер, неужели больше было некому? — Он мрачно посмотрел на оставшуюся позади станцию. — Теперь оттуда присылают мальчишек?

— Я сам вызвался. — Пьер сердито подтянул ружейный ремень и заглянул через барьер с песком. Темная вода по ту сторону заслона уже достигла уровня двадцати сантиметров. Насосы пока еще справлялись, но скоро радиоактивная жидкость начнет размывать плотину и устремится к станции имени Парижской коммуны.

— О! Храбрые познаются в опасности! — Стефан сунул в рот самокрутку, достал огниво и поскоблил трут кресалом. Посыпался сноп злых рыжих искр, одна из них ужалила бумагу, тотчас распространив вокруг запах тлеющего сушеного мха.

— Что там? — мотнул головой во мрак неизвестности Пьер.

— Вот сходи и посмотри, — ехидно отозвался рыжий, затягиваясь едким дымом. — А нам комплекция не позволяет через кишку протискиваться.

Кишкой называлась труба, замысловато изгибающаяся вдоль технического туннеля. Этот технический ход был расположен перпендикулярно метропутям, и точно так же, как и его старший собрат, был перегорожен природным обвалом. Разбирать его даже не пробовали, было это слишком хлопотно, но осталась небольшая лазейка в виде той самой трубы. Она была слишком узка для полного человека и слишком длинна для тех, кому помехой был возраст. Ползущий по трубе лишался возможности маневра и был ограничен только движением вперед или назад — смельчак оказывался беззащитен перед тем, что ждало его в конце маршрута. Подкарауль героя какая-нибудь тварь на выходе, и все, что мог сделать человек, так это попятиться назад. Даже прикрыть его было некому, ведь вдвоем в трубе еще хуже: тесно, суетно, бестолково. Именно поэтому нужен был доброволец-одиночка, ведь только из кишки можно было попасть в Темные туннели, которые представляли собой комплекс подземных технических сооружений. Говорили, что здешние катакомбы напрямую выходили в комплекс «Москва-Сити». Несмотря на то, что эта территория оказалась отрезана от остального метро, слухи о ней ходили разные и неприятные. И если бы не редкая надобность посещать инженерные машины по обслуживанию станционного хозяйства, вряд ли бы туда вообще кто-то сунулся.

— Вскоре после гибели мира мы отсекли часть туннеля, поставив стенку за водоотливной установкой, — подал голос Паскаль. — Чтобы всякое радиоактивное дерьмо не заносило к нам из того склепа, в который превратилось московское метро. Но иногда что-то тревожит возведенную нами стену — из Темных туннелей скребутся призраки прошлого, желая проникнуть в мир живых. К сожалению, порой им это удается. Появление радиоактивной воды может означать, что где-то появилась щелка, которую следует найти и законопатить, а заодно и узнать причину ее появления. Но послушай старого мудрого Паскаля, парень. Для тебя будет достаточно, если, найдя проблему, ты просто вернешься обратно. Мы будем молить святого Георгия, чтобы наша беда оказалась лишь протечкой в грунте. Тогда несколько мешков цемента решат проблему. Просто осмотри все хорошенько. Ну и не зевай, ясное дело. Темные туннели — скверное место. Впрочем, ты и без нас об этом знаешь.


* * *


Пьер еще какое-то время шел от заставы, прежде чем покинул пути и свернул в узкий ход технического туннеля. Здесь уже не было тюбинга, техничка целиком была отделана обыкновенным бетоном. Тут и там его поросшие склизким грибком стены рассекали ржавые полосы швеллеров. Вскоре дорогу преградил обвал — значит, наконец пришло время лезть в проклятую трубу. Путь через кишку оказался необычайно длинным и тяжелым. Пьер несколько раз останавливался, чтобы отдышаться.

Один раз он даже чуть не запаниковал. Нога зацепилась за что-то, и никак не удавалось освободить ее. Дернуть посильнее было страшно — если порвется костюм, последствия будут ужасны, поэтому парень осторожно елозил туда-сюда, стараясь не заорать от нервного напряжения. Спина и шея затекли, тело покрылось испариной. «Только не хватало остаться тут навсегда!». Воображение угодливо нарисовало Пьеру картину, как его мертвое раздувшееся тело пробкой затыкает трубу, тем самым усложняя задачу всем тем, кто отважится прийти после него. Сердце гулко застучало. «Так, главное, не паниковать, нужно сохранять ясность ума!»

Удачно повернувшись на бок, Пьер почувствовал, как страж трубы ослабил хватку и тело наконец скользнуло вперед. Музыкант снова полз, работая локтями и коленями; стальной обруч давил на нервы, скреб по резине химзащиты и тянулся мрачной бесконечностью. Но наконец все закончилось, он оказался по другую сторону обвала, Первым делом Пьер проверил оружие — не попала ли туда вода? Потом осмотрел защитный костюм, цел ли, и только после этого двинулся дальше. Бетон туннеля то и дело обнажался расческой арматуры, и человек непроизвольно рассматривал причудливый узор ржавых потеков. Счетчик слегка потрескивал, экран прибора зеленовато светился. Луч фонаря скользил вдоль скользких, облепленных какой-то органикой труб. Кто и зачем сюда ходит? Сталкеры, например. Не все, конечно, а те, кому комплекция позволяет. Пьер знал двух таких, верткого, как водяной угорь, француза и раскосого азиата, из «москвичей». Сейчас они были где-то на поверхности. Там, где дуют губительные ветра, где сквозняки гуляют в коробках рассыпающихся домов. Несмотря на страх перед тем, во что превратился мир, Пьеру очень хотелось когда-нибудь подняться наверх. Побывать на Воробьевых горах, забраться на смотровую площадку и окинуть взором все то, чем раньше была Москва. Своими глазами увидеть город, к которому он принадлежал и о котором теперь знал лишь по книгам и рассказам. Мрачный облик каменного гиганта — Петра Великого, пожирающего глазами опустевшую ленту некогда судоходной реки, потускневший купол храма Христа Спасителя, шайбу Большой спортивной арены «Лужников» и едва видимый на горизонте обломок Останкинской «иглы». Растерзанные сталинские высотки: МИДа, «Украины», бывшего жилого дома на Кудринской и его собрата на Котельнической. Открытка с изображением последнего хранилась в палатке Пьера. Но какой из него сталкер? Он и герой-то, скорее всего, одноразовый. Хорошо бы вообще вернуться живым.

В этих мыслях он и брел по туннелю: от самого обвала и вплоть до той стены, которой сразу после войны перегородили уходивший дальше во тьму технический путь. Строители по какой-то причине не стали делать перегородку глухой, вмуровав по центру железную коробку с гермодверью. Она была небольшой и, судя по конструкции, запиралась только с одной стороны, изнутри. Пьер стоял и тупо смотрел на нее, ощущая, как гулко бьется сердце. Дверь была распахнута, вода тонкой струйкой беспрепятственно переливалась через резинку уплотнителя. Ужас состоял в том, что запорный механизм был срезан автогеном с чужой, внешней стороны. Со стороны давно мертвого метро.


* * *


Больших усилий ему стоило не дать деру. Он был готов ужом проползти обратно по трубе, вернуться на пост и рассказать обо всем Стефану и Паскалю. Но что конкретно он бы им поведал? Что, оказывается, в стене есть дверь и она открыта? Кем? Почему? Он даже не сумел надежно затворить эту калитку, чтобы остановить поступление воды. Без сварки нечего было и думать о том, чтобы починить фиксатор. Значит, рано было возвращаться, необходимо выяснить, кто или что пробралось в Темные туннели и какую тайну хранят их своды?

Сначала он долго бродил по полузатопленным помещениям. Возле родной станции Пьера не было такого количества заглубленных под землю площадей, и здесь их наличие вызывало у него оторопь. Он дважды чуть не заблудился в них, так похожи были меж собой эти пространства в свете электрического фонаря. Когда же музыкант снова стал обходить туннель от трубы до раскрытой настежь двери, что-то стремительно выскочило из воды. Парень охнул и отшатнулся так, что едва не выронил фонарь. Крыса! Обычная водяная крыса. Мокрое создание, мелко постукивая когтистыми лапами, перебежало открытое пространство и, вскочив на громаду вытяжного вентилятора, скрылось в его недрах. Пьер перевел дух и помотал головой. Ему явно не хватало свежего воздуха, а снимать маску он не решался.

И вот тут он услышал металлическое позвякивание. Звук не природного, а явно искусственного происхождения доносился откуда-то слева и перемежался странным ржавым скрипом. Затаив дыхание, музыкант пригасил свет до едва видимого, снял автомат с предохранителя и осторожно, стараясь не плескать водой под ногами, двинулся к источнику звука.

В помещении, куда крадучись пробрался Пьер, шла работа. Мощный переносной фонарь освещал отсек сплетающихся меж собой труб. Они были обильно утыканы манометрами, вентилями, кранами, противовесами и рычагами. Напротив них и спиной к Пьеру стояла фигура в ярко-желтом костюме химической защиты, пытаясь решить некую головоломку. Периодически раздавалось неразличимое бормотание, фигура сверялась со схемой в руках и что-то настраивала в загадочной системе механизмов.

Музыкант неотрывно смотрел на происходящее и силился понять, что тут, собственно, происходит. Вот фигура нагнулась, взяла из сумки разводной ключ, и полуосвещенный зал наполнился звуком раскручиваемых металлических соединений.

Палец Пьера непроизвольно скользнул по рычажку регулировки фонаря, и тот вдруг предательски вспыхнул в полную силу, ярко выхватив человеческий контур. Фигура замерла. Потом положила разводной ключ в сторону и очень медленно обернулась. Прикрывая забрало маски от направленного в лицо света, незнакомец попросил:

— Убери, пожалуйста, фонарь, приятель.

Судя по произношению, это был русский. Но дело было не в национальности. Немыслимо, чтобы тут вообще был живой, разумный человек! Сталкеры упоминали, что в своих вылазках изредка встречали мутантов, отдаленно напоминавших людей. Но те были агрессивны и не различали человеческой речи и уж никак не могли возиться с инженерным сооружением. Так кто же сейчас стоял перед ним? Пьер недоверчиво отвел луч фонаря в сторону.

— Благодарю! — Теперь человек, в свою очередь, с интересом разглядывал Пьера. Пауза затянулась.

— Ты что, оттуда? — незнакомец кивнул в сторону родной станции музыканта.

— Разумеется. А откуда еще? — грубовато ответил тот и тут же взял инициативу в свои руки. — А вот кто ты такой? — Пьер ткнул стволом карабина в ряд задвижек и вентилей. — И какого рожна тут делаешь?

— Меня зовут Денис. Я техник, произвожу мелкий ремонт. Сами-то вы за оборудованием не слишком следите. А между тем, отгородившись стенкой, вы заодно и магистраль управления насосной станцией прихватили. Хотя, заметьте, не одни ею пользуетесь!

— А кто еще? — оторопел Пьер, разглядывая незнакомую модель костюма химической защиты собеседника. Не новую, потрепанную временем, но ранее никогда Пьером не виденную.

В ответ на это человек фыркнул и насмешливо развел руки в стороны:

— Нет, это просто восхитительно! Вы только послушайте его: «а кто еще?» Вообще-то, да будет вам известно, жители всего западного участка Кольцевой. Мы, конечно, справляемся, но изредка нам нужен доступ сюда, в узел управления заслонками. Поэтому простите за беспокойство, но пришлось опять вскрывать вашу консерву.

— Так это ты срезал замок и открыл дверь? А ты знаешь, что к нам теперь поступает радиоактивная вода?

— Приношу свои извинения. Я уже почти закончил. Не переживайте, сегодня же я заварю дверь обратно. Вы ведь сможете откачать то, что уже поступило, да? Вот и прекрасно.

— Стоп! Какие еще жители западного участка Кольцевой? — Пьер, будто рыбу в мутной воде, стремительной острогой нанизал ускользнувшую было фразу незнакомца. — Все метро, кроме нашей станции, мертво! Что, нет?

— Э-э-э, похоже, тебе предстоит узнать кое-что новое, парень. Только бога ради, отведи в сторону оружие.


* * *


Пьер снял прорезиненный капюшон и вытер испарину со лба.

— Зачем нужно было это скрывать от нас, «коммунаров»? Мы же и сейчас думаем, что больше никого не осталось.

Денис с заметным усилием повернул один из вентилей, и в недрах труб что-то зашумело.

— Ну как тебе сказать. Возможно, ваше руководство считает паству тем послушнее, чем меньше у нее знаний. А стало быть, меньше искушений. И претензий тоже меньше.

— Это же чудовищно! Может, Филипп просто не догадывается о существовании других выживших?

Инженер насмешливо фыркнул:

— За столько-то времени? Знаешь, мы ведь периодически встречаем в вылазках наверх ваших сталкеров. Мы называем их дикими.

— Почему? — Пьер не спешил надевать маску противогаза обратно, все еще не мог надышаться.

— Они никогда не идут на контакт. Сознательно избегают всех коллег по прочему метро из тех, что рискуют выбираться в город. А пару раз ваши разведчики и вовсе нас обстреляли. Явственно дали понять, мол, не суйтесь! Здорово вам там мозги промыли, ничего не изменилось. — Инженер отвернулся и загремел газовым ключом в недрах насосного механизма.

Тут Пьер впервые обратил внимание, что его собеседник вооружен. Небольшой, кургузый автомат свободно висел под правой рукой. Прихваченное петлей оружие сливалось с запачканным комбинезоном химзы, и разглядеть оружие удалось не сразу. Пьеру отчего-то подумалось, что Денис все время держался так, чтобы автомат не был виден собеседнику. Сознательно?

— С каких именно пор? — Пьер словно невзначай сменил диспозицию, теперь в поле зрения были видны руки говорившего.

— С позапрошлого года. Двое ваших, один за другим, пришли разбираться, почему через дверь течет грязная водица. Дошли до большого метро, узнали правду и решили не возвращаться. Правда, сваркой дверь попросили прихватить, чтобы все как прежде было.

Пьер задумался. «А ведь всего таких случаев с протечками было четыре или пять. Все ушедшие пропали без вести. Но если верить словам этого ремонтника, двое просто не стали возвращаться. Куда же делись остальные?» Вслух спросил:

— Допустим, Филипп нам врет. Предположим, что у него есть сообщники, кто-то из сталкеров. Но остальным же просто морочат голову, они ничего не знают! Значит, я должен пойти и рассказать им, как все обстоит на самом деле.

— Уверен, что хочешь вернуться?

— Да. Только знаешь что, ты дверь пока не заваривай. Я думаю, люди захотят убедиться в моих словах и попробуют дойти до жилых станций. Ради этого, глядишь, мы и обвал наконец расчистим. Да если люди узнают правду, у нас такое начнется! Свободной лопаты не найдешь, все бросятся туннель откапывать.

Денис как-то странно посмотрел на Пьера. С сочувствием.

— Ты только не расстраивайся, но мне кажется, никто не придет.

— Почему?

— Людям так легче. Привычнее. Ты потом поймешь.

В трубе раздалось гудение и зашумела вода. Денис удовлетворенно кивнул и быстро собрал сумку с инструментами.

— Ты добрый малый. Совестливый. Это нынче редкость. Если останешься жив и захочешь перемен, бросай своих затворников и приходи к нам. Спросишь обо мне на Киевской, тебя проводят.

Они вместе вышли из помещения насосной станции, и Денис на прощание пожал Пьеру руку. Потом каждый из них пошел в свою сторону. Музыкант в сторону трубы, а техник туда, где, по его словам, жило большое метро. Почему-то Пьер снова вспомнил о том, что Денис был вооружен. Да, в его поведении не проскальзывало ничего агрессивного, напротив. Но не от того ли, что Пьер был всегда настороже и его собственный автомат был под рукою? А сейчас его спина ничем не защищена. И как доверчиво он принял за чистую монету все, что сказал ему ранее незнакомый человек. Пьера окатил холодный пот, и показалось, что вот-вот грохнет за спиной чужой ствол, что сейчас ему между лопаток войдет пуля. И когда сзади действительно ухнуло, он вздрогнул всем телом. Но это лишь захлопнулась металлическая дверь. На пределе слуха Пьер уловил звук удаляющихся шагов.


* * *


— Вы даже не удивлены. Почему? Вы мне не верите или... просто знали это?

— Ну откуда мы могли знать, посуди сам? — Стефан попыхивал папиросой и с любопытством смотрел на Пьера. — Будь все так, как ты говоришь, зачем было бы посылать кого-то в трубу? Дождались бы, пока твои желтые все назад законопатили. Нет, мы не знали причины течи. Вдруг это сверху грунт размыло и радиоактивное дерьмо с улиц топит станцию?

— Почему желтые? — переспросил музыкант.

— Что? А, ну ты же сам сказал, что тот мужик был в химкостюме желтого цвета. Разве нет? — удивился Стефан.

Какое-то время Пьер молча смотрел ему в глаза. А потом выдохнул в лицо рыжему:

— Сволочи. Вы же точно знали, что они есть и как выглядят. Потому что я не говорил тебе, какого цвета у него был костюм. Ты знал.

Паскаль досадливо крякнул и поморщившись, прохрипел напарнику:

— Болван. Какое же ты, прости господи, трепло, — потом повернулся к Пьеру и указал на его фонарь. — Представь, что это то, насколько далеко и прозорливо смотришь на события ты. Безусловно, что-то тебе кажется отчетливым и понятным, но основное скрыто. А теперь взгляни вот на это, — Паскаль указал на караульный прожектор. — Это то, насколько далеко видит Филипп Ламбер. Сравни, пожалуйста, что видно тебе и что открыто ему. Так разумно ли подвергать сомнению его решения? Филипп не просто начальник станции. Он, можно сказать, нам всем любящий и заботливый отец.


— Ты хотел сказать — тиран. Потому что нет тут никакой заботы, люди не дети малые, чтоб за них решали, как им жить.

— Один раз уже решили, и до того дошло, что земля в атомном огне сгинула. Все власть поделить не могли. Хватит, наигрались. Пусть они там у себя на станциях хоть режут друг друга, хоть вешают. Мы сами по себе, в нашей коммуне мир и покой. Потому что власть делить тут некому, вся она целиком и без остатка у народа. Ну ладно-ладно, пускай у Филиппа. И знаешь, какой бы он ни был, а хозяин. Так что мой тебе совет, не баламуть жителей, всегда найдутся желающие половить рыбку в мутной водице.

— Люди должны решать сами, — упрямо сказал Пьер. — Иначе чем мы отличаемся от свиней?

— Ну хорошо, расскажешь ты им все. А ты готов взять на себя ответственность за дальнейшее? Филипп власть не отдаст, я его хорошо знаю. Другой бы отпустил народ, но не он. А значит, смерть соберет свою жатву. Ох, чувствую я, немало крови прольется. Но ради чего? Ради мнимой свободы? Да половина из тех, что уйдет, вскоре попросится обратно. Потому что их дом здесь, там они — чужаки и ими останутся. А вторая половина ушедших и вовсе подохнет: голод, драки, болезни, всего там в избытке. И только единицы смогут нормально устроиться и чего-то достичь. И что, вот ради их благополучия ты готов залить кровью платформу родной станции? — В подтверждение своих слов караульщик выключил прожектор и повернул его в сторону Пьера. — Вот ты убрал Филиппа, и что осталось? Сотни маленьких фонарей, дерущихся за право называться самым ярким светом? Тьфу!

— Ты преувеличиваешь, Паскаль. Хочешь, чтобы я проникся нарисованными тобой ужасами? Ведь только с помощью неведения и страха вы и можете управлять людьми. Филипп и такие как ты, как Стефан и кто там еще в курсе всего происходящего. Но зря стараешься, истина все равно дорожку отыщет. И мне хватит сил донести ее людям, которых вы столько времени водили за нос. А сейчас с дороги! — Музыкант решительно поднял автомат. — Если крови и суждено пролиться, то я бы не хотел, чтобы это случилось прямо сейчас.

— Ого! Из маленькой рыбки выросла большая щука, — слушавший Пьера рыжий караульщик рассмеялся, обращаясь к приятелю. — Того и гляди, он нас первыми положит на алтарь революции.

Паскаль шевельнул пальцами, и включившийся прожектор ударил в глаза Пьеру нестерпимым снопом белого света. Парень охнул и выронил оружие. Сквозь боль он почувствовал, как кто-то из караульщиков шумно метнулся к нему. Музыкант наугад попытался закрыться выставленной вслепую ладонью, но сильный удар по затылку потушил сознание.


* * *


Когда Пьер пришел в себя, то оказалось, что он сидит на полу, привалившись к стене, а руки связаны сзади.

— Очнулся? — Стефан докурил папиросу и затолкал бычок между мешков с песком.

— И что вы намерены делать дальше? — Музыкант поморщился, каждое сказанное слово отдавалось в голове тупой болью.

Караульщики не знали о штыке, поэтому им было невдомек, что, несмотря на связанные сзади руки, Пьер одними пальцами уже извлек клинок из ножен и пристроил в щель между бетонных блоков. И теперь осторожно, чтобы не выдать своих движений, начал елозить веревкой по лезвию.

— Пока еще не придумали. — Рыжий задумчиво покрутил в руках автомат музыканта и отложил в сторону. — А что, ты куда-то торопишься?

— Стефан, дружок, сходи, вскипяти нам чаю. Хочу побеседовать с нашим артистом с глазу на глаз. — Паскаль недвусмысленно взглянул на напарника, и тот, пожав плечами, ушел.

— Ты ведь изначально решился на все это ради Филипповой дочки, так? — спросил Паскаль у Пьера. — А что, если ты получишь то, о чем мечтал, и станешь зятем начальника станции? Выкинешь из головы все эти глупости? Ну что такого ты, в конце концов, видел? Какого-то болтуна, навешавшего тебе лапши на уши? Так, может, и не было ничего, как думаешь?

Пьер задумался на миг над заманчивыми перспективами, а потом затряс головой, отгоняя наваждение.

— Я бы уже мог стать очередной принесенной туннелю жертвой! Просто уйти с тем парнем в большое метро и никогда не возвращаться! Как сделали те, кто был до меня! Это не туннели Темные, Паскаль. Темные — вы, желающие удержать всех прочих во мраке своего невежества. Возомнив себя богами, в каждом инакомыслящем вы видите Прометея, что хочет осветить для людей Мир. Да вы просто боитесь в этом свете увидеть убогость своих келий, в которые сами же добровольно заточили себя два десятка лет назад. Боитесь ощутить никчемность своего существования. Ты хочешь откупиться, предлагая мне Мари? Да узнай, на какую сделку я с вами пошел, она же первая плюнет мне в лицо! Нет, договориться с вами означало бы предать не только ее, но и себя.

Паскаль подошел к нему, не спеша разматывая невесть откуда взявшийся в руках старый собачий поводок.

— Высечь бы тебя, как нашкодившего мальчишку, да боюсь, из этого возраста ты уже вырос. Более того, ты же теперь герой! Не испугался, сходил туда, куда остальные побоялись, все выяснил. Что же нам с тобой делать?

Пьер упрямо замотал головой, чтобы скрыть движение плеч: руки быстро елозили по клинку. Понемногу веревочные путы стали поддаваться.

— Что бы ни сделали, — все одно: правды вам больше не утаить. Не сегодня-завтра прочие выжившие большого метро сами придут в гости. Хотя бы для того, чтобы решить вопрос с монополией на насосный узел. Не век же им с двери замки срезать? И что вы тогда скажете людям, когда они узрят посланцев умерших станций? Нет, не междоусобной крови ты боишься, Паскаль, а перемен. Что не станет надобности в твоих услугах и что спросят люди, почему ты и Филипп врали им, решая за них собственную судьбу.

— Дурак, — сочувственно сказал Паскаль и, окончательно что-то для себя решив, быстрым движением накинул на шею музыканта удавку.

Тут бы Пьеру и пришел конец. Что бы он сделал, сидя на полу со связанными за спиной руками? Но основательно перепиленная ножом веревка не выдержала и с глухим треском лопнула. Пальцы метнулись к горлу, силясь приподнять душащий узкий ремешок. Если Паскаль и удивился, отчего у жертвы оказались свободны руки, то лишь на секунду. Караульщик сердито засопел и, вдавив свое колено в спину парню, стал оттягивать концы петли назад, но Пьер успел воспользоваться заминкой. Пальцы левой руки втиснулись под затягивающую удавку, а правая судорожно зашарила по полу, нащупывая штык-нож; в глазах потемнело, мир качнулся перед глазами, но в следующий миг оказавшийся в ладони клинок с силой воткнулся в бедро Паскаля. Тот вздрогнул и удивленно охнул. Пьер тотчас же вслепую еще несколько раз махнул штыком, дырявя и кромсая чужую плоть. Давление удавки ослабло, но и музыкант, кашляя и ловя драгоценный кислород, повалился на бок. Паскаль схватился за ногу, из нее сильными толчками хлестала темная, как отработанное машинное масло, кровь.

— Вот же змееныш, — удивленно просипел старый караульщик. И вдруг, быстро приволакивая ногу, метнулся к висящему на стене автомату. Он был уже в шаге от оружия, когда бросившийся вслед Пьер едва успел ухватить противника за куртку и потянуть назад. Паскаль, не оборачиваясь, заехал локтем прямо в лицо музыканту. Лязгнули зубы, рот наполнился кровью с сильным привкусом железа, но молодой соперник не выпустил старого волка. Они упали на пол, завозились. Пьер попытался еще раз достать караульного ножом, но неудачно — его более опытный противник перехватил конечность с оружием в болевой прием и стал выкручивать Пьеру руку. Тот застонал от невыносимой боли, почувствовав, как гнутся и трещат его кости. И вдруг неистовая сила, давившая на конечность, исчезла, противник обмяк. Глаза караульного остекленели, он был мертв.

— Браво! — Стефан три раза размеренно хлопнул в ладоши. — Уложить в рукопашной схватке бывшего французского парашютиста, ветерана трех войн, это дорогого стоит! Ваш бой доставил мне настоящее удовольствие. Уверен, Паскаль не думал, что на склоне лет погибнет в стычке с молокососом, который проткнет ему бедренную артерию. Се ля ви. Молодость берет свое.

— Почему ты не помог ему? — Музыкант сплюнул тягучую нитку крови с разбитых губ и указал на Паскаля. — Разве вы не заодно?

— Видишь ли, если твоя правда свергнет нашего Филиппа с Олимпа, на котором тот собрался пребывать до старости, это будет шанс. Что я имею при текущем положении вещей? Должность караульного в этой дыре? На станции, которая изолировала себя от всего мира? Нет, не для таких дел родился Стефан. У Филиппа я давно в немилости, была причина. То дело прошлое, но уж больно наш старик злопамятен. Ну а как скинут его, тут я новому начальству, глядишь, и пригожусь. — Рыжий караульщик поднял автомат музыканта, смахнул с него грязь и неожиданно бросил оружие недавнему пленнику.

— Так что иди к людям, малыш Пьер. И заставь их услышать то, о чем говорил нам. А если у тебя не получится... Что ж, тогда я просто отходил поссать, когда ты замочил старину Паскаля. Твое слово против моего, не более.


* * *


«Может, пойти прямо к Филиппу и глаза в глаза потребовать ответа? Нет, пожалуй, случится то же, что и на караульном посту, только второй раз ему не дадут уйти. Скрутят руки и утопят в нужнике, и не дознается никто. Тогда, может, сразу без разговоров полоснуть из автомата по тирану и его кодле? А потом... А не будет тогда никакого потом. Кто его после убийства начальника станции слушать будет? И сможет ли он вообще выстрелить в человека? Не из самообороны, а расчетливо, наповал? И стать для Мари убийцей ее отца. Нет, пусть люди решат. А он знает, как заставить их собраться и слушать».

Пьер, стараясь до поры не привлекать к себе внимания, быстро шел к своей палатке. Кто-то узнавал его и в спину неслось:

— Эй, Пьер! Ты что, уже вернулся? Что там произошло? Ты слышишь нас?

«Потом, все потом». Если он увязнет в разговоре с десятком жителей, ему не дадут выступить перед двумя сотнями. Филипп быстро сообразит, в чем дело, и с помощью подручных просто выдернет парня из толпы. Значит, надо собрать всю станцию.

Пьер раскрыл кофр и бережно, как величайшее сокровище, извлек аккордеон. Руки привычно скользнули в ременные петли, пальцы мягко пробежались по кнопкам и тронули желтые, будто кофейная пенка, отполированные до блеска клавиши. С аккордеоном наперевес, будто с ручным пулеметом, Пьер решительно вышел из палатки.

Старый Себастьян учил приемного сына: «Хорошее вино разогреет кровь, красивая женщина сподвигнет на безрассудство, творящаяся несправедливость сожмет кулаки, но только одно сочетает все разом — это „Марсельеза“. Гимн французского народа, наше национальное достояние. Не играй ее по пустякам, сынок. Береги для случая. Но если играешь, играй как в последний раз».

Сквозь едва слышный стук дизель-генератора, шуршание ног по платформам и шелест палаточного брезента под сводами станции вдруг зазвучала музыка.

«Вставайте, сыны Отечества, настал день славы!»

Аккордеон пел, музыка неслась от стен и до стен, торжественно разливаясь в пространстве. И в ней было столько чувства, что люди оставляли все свои насущные дела. Они выходили из палаток, из подсобных помещений, отовсюду, где застала их мелодия.

«К оружию, граждане. Постройтесь в батальоны», — пальцы Пьера порхали по клавишам и легко рождали нужные ноты.

Уже собралась большая толпа, ее тревожный гул нарастал, но не мог заглушить инструмент. Наоборот, словно подбрасывая в огонь дрова, чувства людей только усиливали великую музыку.

Юный музыкант шел по станции, которую сотрясала «Марсельеза». Он не слышал, как щелкнул затвор, досылая патрон в патронник. Не видел подручных Филиппа, которые сжимали в руках оружие и бросали на шефа вопросительные взгляды. Не заметил он и самого Ламбера, который, кажется, уже все понял и с серым лицом смотрел на растущую толпу. Пьер играл в последний раз. Он знал, что, как бы ни обернулось, никогда уже эта песня не зазвучит здесь в подобных обстоятельствах. Или изменится мир, или не станет самого Пьера. Он отчетливо понял, что это и был миг, для которого он был рожден. А значит, это был день его счастья.


-----

[1] Автомат FAMAS имеет во Франции неофициальное прозвище – фр. le Clairon – горн.



Выбрать рассказ для чтения

49000 бесплатных электронных книг