Ирина Черкашина

Семь ступеней в ад


Позвякивание чашек. Шум закипающего чайника. Резкий, горький запах растворимого кофе.

— Сонечка, вам?.. У всех налито?

Шорох фантиков, побрякивание ложек.

— Ну, коллеги, как ночь прошла? Чем с утра порадуете?

— Да без происшествий... Спасибо, Андрей Степанович, спасибо, что вы, я бы сахар сама достала!

— Как в третьей? Все тихо?

— Ну, как обычно... Рвало его ночью, потом вроде успокоился, заснул. Ну, как они обычно спят.

— Образцы?

— В холодильнике, сейчас отправим, машина придет. Конечно, видно, как меняется у него... ну, это, содержимое. Сегодня совсем однородное, знаете, как битум. А уж запах... Ну, метаболизм перестраивается до сих пор.

— У этого как-то тяжело...

— Ну, на фоне стресса. В его возрасте депривация переносится крайне плохо... Зато мы наблюдаем развернутый, полноценный процесс трансформации. У остальных-то картина была смазанная.

— Да, жалко парня...

— Нина, разве ты его жалеть должна? Можно мне еще водички?..

Журчание, шелест конфетной обертки, позвякивание. Шорох листаемых распечаток.

— А в седьмой что? Что за активность ночью?

— Да там мать скакала с часу ночи туда-сюда, то в туалет, то чай попьет, то ляжет. Утром я спрашиваю, как ночь прошла, она — ничего. Все, говорит, нормально. Софья вот считает, что это фаза истощения так проявляется, а я опасаюсь...у других, правда, были подобные проявления...

— Отправьте ее на экспресс-диагностику. Вечером видно будет, что там...

— Отправим, конечно.

Вздох.

— Мамашек жалко. Одно дело, когда сразу...

— Нина Николаевна, ты опять... Всех на свете не пережалеешь. И потом, нам как ученым жалость противопоказана. Представь, что из жалости чумного пациента врачи отпустили погулять по городу, а? Пусть воздухом подышит!

— Да за что же их жалеть? Ну за что, Ниночка? У них все процессы протекают абсолютно естественно, только э-э... крайне замедлены. Исход, вероятно, тоже будет естественный. Но не скоро. У нас у всех в свое время те же процессы начнутся, все там будем...

— Ну, не совсем там... Мы же так и не знаем... отчего они...

Молчание. Позвякивание чашек все реже. Шелест страниц тоже смолк. Минута затишья. Всего минута.

— Ну что, коллеги? Пост сдал — пост принял? Софья Михайловна, у вас на сегодня одна консультация, потом зайдете ко мне. Нина Николаевна, вы на отдых. Женя, договорись насчет экспресса для седьмой, и результат сразу мне на стол. Ну, за работу!


Стены здесь раскрашены в разные цвета, но почему-то кажутся серыми. И яркие мультяшные рисунки на стенах — тоже. Все здесь серое, скучное, отвратительное — до тошноты, до крика. Только я, конечно, не кричу. Зачем? Выпустить отсюда не выпустят, только Вадьку напугаю. Самое странное, что сын не слишком страдает от нашего заточения. Нет, он, конечно, ноет порой: хочу гулять, хочу в садик — но будто бы по привычке.

И это мой-то Вадька, который так тяжело привыкал к садику, который отпускал меня из группы не иначе как с ревом! Он почти не обращает внимания на казенные стены «Дома радости» — так называется наша тюрьма. Мы почти месяц в этой радости, в этой комнатке, как сказали бы раньше, «гостиничного типа», с окошком под потолком и малюсеньким санузлом, в этих переходах и кабинетах, в этой... в этой безнадежности.

Может, ему легче оттого, что я все время рядом? Может быть... А вот о другом я думать боюсь. Он мой сын. Мой ребенок. Я его не брошу, что бы ни случилось, кем бы он ни стал.

Хотя мне тошно здесь за двоих. Единственное, что в комнатке хорошего, — вентиляция. Это очень важно, потому что сын...

— Мама, ма-ам, когда в игровую пойдем? Ну когда пойдем? Давай одеваться! Там уже, наверно, Тема пришел, и Светка, и Кирилл...

Иногда он совсем прежний, мой Вадька. Ничего не надо, только играть бы с машинками да носиться с другими детьми — не догонишь, не усадишь. Но в нынешнем его состоянии, как выражается психолог Софья Михайловна, «есть нюансы».

— Скоро пойдем. Но вначале надо на тесты и смазаться лосьоном.

— Фу-у, опять тесты, опять мазаться...

— Не опять, а снова. Иди сюда, Вадька! Вадим!

Только уловив металл в моем голосе, сын подходит. Покорно встает передо мной, разведя в стороны руки — тощий шестилетний мальчишка в одних трусиках. Беззащитный, крошечный птенец.

Я начинаю смазывать его бесцветным лосьоном, резко пахнущим спиртом — спину, живот, руки, промазывая между пальцами. Впрочем, спирт быстро выдыхается. Лосьон, если верить врачам, обеззараживает, а самое главное — нейтрализует запах.

Тот самый запах.

Вадька покорно стоит, не хихикает от щекотки, не переступает озябшими ногами. В этом его отличие от прежнего Вадьки — сейчас он, как говорит наша докторша, почти не получает сигналов от тела.

Но зато их получаю я. И всегда, постоянно чувствую запах, который, несмотря на спиртовой лосьон, окутывает Вадьку тонким сладковатым коконом. Чувствую холод под пальцами — как будто прикасаюсь к мебели, а не к ребенку. К кожаному дивану, например. Я никогда к этому не привыкну — к серой Вадькиной коже с темными, похожими на синяки, пятнами, к липким, холодным пальцам, к подернутым белесой пленкой глазам, которые тем не менее видят. К вмятинке на виске, прикрытой легкими и светлыми волосами. Кажется, только волосы у Вадьки не изменились.

Я не могу привыкнуть — но могу смириться...

Вмятинку я промазываю особенно бережно, как будто сын может почувствовать боль. Но ему сейчас не бывает больно.

Больно бывает мне. Иногда от этой внутренней боли пробуждается боль физическая — сегодня всю ночь ныл правый висок, будто его сверлили, к утру вроде бы притих, а сейчас — опять начал. Давление, что ли? Неудивительно, при нашей-то жизни...

— Ну все, супергерой! Можно одеваться. Пойдем на тесты и играть!

— Ура! Играть! Там опять какие-нибудь новые игрушки! Интересно, что сегодня — может, наконец, танк, как дома был, помнишь? А то вчера кукол дали — я что, девочка, что ли?

Он еще не очень хорошо произносит «р», путает с «л», и получается очень смешно — «иглать», «кукор дари». Научится ли он когда-нибудь говорить правильно? Я стараюсь об этом не думать.

— Ну, игрушки же и девочкам нужны, у вас есть Светка и Надя...

Вадька пытается морщить нос, показывая, где он видал всех на свете девочек. Получается плохо. С мимикой у него сейчас тоже хуже, чем раньше.

Наконец мы выходим из нашего жилого блока и поднимаемся в другой — игровой, учебный, исследовательский, все сразу. Наверное, нас поселили в полуподвале, потому что остальные помещения расположены выше, и, чтобы попасть туда, надо одолеть абсолютно безлюдный коридор, два лестничных пролета и еще семь ступенек вверх.

Почему ад всегда представляли под землей? У нас он выше. На два лестничных пролета и семь ступенек. Да, здесь уже слышны человеческие голоса, нет давящего безмолвия, как в жилом блоке, безмолвия, которое не заглушить никакому телевизору — зато здесь невозможно спрятаться. Никуда не спрятаться от того, что случилось.


— Садитесь, пожалуйста. Пока Вадик на процедурах, мы с вами поговорим. Как у вас прошла ночь?

— Все хорошо, спасибо, Софья Михайловна.

— Ничего настораживающего? Вы мать, вы лучше всех знаете своего ребенка и первая можете заметить, если... если что-то пойдет не так.

Вздох.

— У нас все не так с десятого августа. После этого трудно уже чему-то удивляться.

— Я понимаю, Лиза. Вы как мать совершили настоящий подвиг. Но тем не менее — мы все должны следить за состоянием Вадика и других детей очень внимательно.

— Да... вы говорили, раз они, ну... не до конца умерли, есть надежда...

— Не совсем так, Лиза. Они умерли. С точкой. Метеорит, или что это было, упал на площадку в детском саду, и некоторые дети погибли. К сожалению, это правда. И Вадик тоже.

Судорожный всхлип. Шелест бумажного полотенца.

— Нет, я не плачу, все в порядке...

— Да. Они погибли, лучше не лгать себе. Но потом — потом нечто вернуло им жизненную активность, несмотря на внешние признаки смерти. Они погибли, но живут, и мы пока не знаем, почему. Когда поймем — возможно, сумеем обратить процессы вспять.

Всхлип, смешок сквозь слезы.

— Убить его снова, что ли?

— Нет. Вернуть его к жизни, к настоящей жизни. И здесь очень многое зависит от вашей помощи. Чем быстрее мы поймем...

— Вы мне это уже месяц говорите. Уже месяц твердите одно и то же! Как вам верить?!

— Лиза, над вашим случаем бьются лучшие ученые. Мы обязательно найдем разгадку, но я не могу обещать, что быстро. Если мы с вами будем действовать сообща...

— Слушайте. Вы каждый день тычете в моего сына иголками, все локти в дырках, а у него, сами знаете, это не зарастает... вы все исследуете, исследуете, а он тем временем... он... ну я же не слепая! Я же вижу каждый день, как он меняется!.. Эти пятна... этот запах... Пока вы исследуете, нечего уже будет возвращать к жизни! Что от него останется — скелетик?..

Всхлипывания, шорох полотенца. Плеск воды, шаги.

— Вот, выпейте, пожалуйста. Лиза, вы очень мужественный человек... Не все могут держаться так, как вы держитесь. Но если бы мы могли хоть чем-то помочь прямо сейчас — поверьте, мы бы помогли. Увы. Пока — пока что! — не получается даже выделить то, что вернуло детей, грубо говоря, с того света. Но есть одна зацепка...

— Какая?..

— Вы, Лиза. Вы и другие матери. Понимаете... мы не можем пока выделить ни возбудителя, ни чужие антигены, ни даже аномальную концентрацию какого-то вещества в тканях — мы ведь для этого, как вы выражаетесь, тычем иголками. Однако некая сила продолжает действовать на детей, и, возможно, вы сможете заметить и описать ее проявления. Но для этого вы должны нам доверять. Без доверия, без желания сотрудничать мы ничего не добьемся. Не поможем Вадику.

Молчание. Судорожное дыхание. Откуда-то издалека доносятся детские голоса — дети смеются, визжат, носятся, словно в их жизни ничего не случилось. Ничего и никогда не случалось.

— Ну как, Лиза? Поможете нам?

— Д-да... конечно. Я вам и так всегда помогаю...

— Вот и отлично.


Игровую они все любят. Это большая комната, скорее, даже зала с разными зонами: игрушечный дом с детской мебелью и ширмой вместо стен; сухой бассейн, полный разноцветных пластмассовых шариков; учебная зона, со столами и стульчиками, с россыпями цветных карандашей и фломастеров, со стопками бумаги, раскрасок и прописей. Есть еще зона мелких игрушек — дети любят ее больше всего, потому что каждый день там появляется что-нибудь новое. И есть чайная зона для нас, мам.

Обеденного уголка для детей нет. Они не едят — уже месяц. Поначалу, конечно, мы пытались их кормить, но пища не усваивалась — гнила в желудке, и к запаху тления прибавлялась еще вонь от протухшей еды. Пришлось желудки чистить — хорошо еще, как сказала врач, рвотный рефлекс у них пока работает.

Чем дети наши живы, непонятно, но живы, вот они — носятся по всему залу, семеро маленьких мертвых детей. Гнилостный запах здесь въелся в игрушки, в ковролин на полу — но мы уже привыкли и не обращаем внимания. Вадька меня увидел — подбежал, обнял, ткнулся холодным лицом в живот и убежал снова, с хохотом гоняться за дружком Кириллом.

— Что, тоже мозги трахали?

Машка, моя приятельница — мы тут все вынужденно приятельницы, сестры по несчастью, — сидит у чайного столика, грызет семечки. Ей специально выдают, она просит. Соленые, «Бабкины», в красных таких пакетиках.

Остальные мамы, как видно, ушли обедать — маленькая столовая находится по соседству. Каждое утро в холодильнике появляются продукты, а готовим мы уже сами. Обслуга здесь сведена к минимуму, и ходит вся в химзащитных комбинезонах — все, даже психолог. Все они смотрят на нас сквозь пластиковые шлемы — как на каких-то опасных микробов.

А полы моют роботы — два робота со щетками и емкостями для воды, похожие на ожившие тележки. Мы их прозвали Красный и Синий, по цвету ведер.

— Хочешь семок?

— Не-а. — Я сажусь напротив. Не понимаю, как она все время ест — я здесь совсем разучилась есть. Приходится заставлять себя, потому что во мне-то нет «загадочного агента», как в детях, и без еды я помру по-настоящему.

— Мне вчера мозги трахали, — сообщила Машка. — Вечером уже. Давайте доверять друг другу, давайте наблюдать, все такое.

— Вот-вот.

Машка презрительно сплюнула шелуху.

— Заняться им нечем. Не знают уже, что делать, все перепробовали, ничего не нашли. И вот так всегда... Уж выпустили бы нас отсюда. Мы же не опасные! А они вообще дети!

Она кивнула на малышню, столпившуюся возле игрушечного развала. Понятно, ищут новенькое... Не знаю, кто приносит сюда эти игрушки и забирает сломанные. Иногда мне кажется, что тоже робот. Все здесь роботы, кроме нас.

— Эй, Тема! Темчик! — Машка подхватывает полы халата, вперевалку бежит к детям, отнимает что-то у крепыша Темы. — Ты что делаешь, дурень, у него же второй глаз вытечет, а новый не вырастет! Ты ему зачем в глаз-то тычешь!

Да, это проблема. Дети перестали чувствовать боль, и их это забавляет. Нет-нет да и начинают тыкать друг в друга всем, что под руку подвернется, — и хоть мы следим, но самый тихоня, Сашка, поплатился за забаву глазом. Правда, ни он сам, ни обидчик Тема по этому поводу не переживали. И не переживают.

Не понимают, глупые, что для них любая травма — навсегда.

Тема молчит, только криво улыбается почерневшими губами. У него правая половина лица распорота до кости — распластало еще тогда, во время катастрофы. Потом рассеченные ткани хирурги стянули пластиковыми скобами в цвет кожи, чтоб не так страшно смотрелось, и все.

В цвет живой кожи. Но теперь, на фоне темно-серого Теминого лица, эти скобы кажутся неестественно розовыми. Лучше б черные были, честное слово.

— Ну, чего молчишь, сиротинушка? Дай обниму! Все, никто никого не обижает, играйте!

Темчик — единственный, кого бросила мать. Взяла и бросила. Так и сказала: «У меня еще трое живых и здоровых, мне их кормить и учить надо! А этот умер, не воротишь». Написала официальный отказ.

Мы ее, конечно, все осуждаем. И Темчика жалко. Он и раньше-то был бука, все сам с собой в углу машинку катал, а теперь совсем одичал, даже не разговаривает. Машинку, которую мать ему сюда передала, растоптал — у меня чуть сердце не разорвалось, когда я увидела. Как он ее молча, с ожесточением топтал и ломал, а потом сел на обломки и не давал себя увести. Ни нам, ни «воспитательнице» Нине Николаевне, которая за ним приглядывает через очки защитного комбинезона.

Мы эту мать, конечно, осуждаем. Но еще... в глубине души я немного завидую. Остальные, наверное, тоже. Потому что мы все хотим жить и выйти отсюда — но как, если здесь наши дети?!

Боль неожиданно ввинчивается в висок, как сверло, а вместе с ней прилетает пронзительный детский визг:

— И-и-и-и-и-и-и-и-и!..

Оборачиваюсь — Темчик не успокоился, несмотря на Машкино вмешательство. Едва мы отошли — взялся отнимать что-то у мелкого Кирюхи, Кирюха заорал что было мочи. Они у нас сейчас плачут и кричат, только если что-то отнять — боли-то не чувствуют. А Темчик, вырвав игрушку — теперь я вижу, что это жестяное ведерко, — принялся колотить Кирилла по всему, что подвернется. По лицу, по рукам, по ребрам... Жестоко, исступленно, словно и не маленький ребенок.

Мы бросились обратно. Дверь напротив распахнулась, примчались воспитательница Нина Николаевна и психолог, похожие на космонавтов в своих защитных костюмах, и мы все принялись растаскивать детей. Аккуратно растаскивать, чтобы ненароком кому-нибудь что-нибудь не повредить.

Вскоре Кирюха уже сопел на руках у прибежавшей матери, а Темчик исподлобья кидал на нас мрачные взгляды из угла, где над ним ворковала психолог. Видал он все ее воркования... А ведь он как звереныш, подумала я. Звереныш, который рос, зная только побои и предательства, и сам не научился ничему другому. Мать бросила его, мы — ему чужие, а этим теткам в защитных шлемах он тем более не верит. И не поверит никогда, потому что они тоже чужие и им на него плевать. Он для них — подопытная крыска, материал для диссертации, и, пусть ему пять лет, он это прекрасно чувствует. Все мы тут чувствуем, кто мы для них на самом деле.

Психолог взяла Темчика за руку и повела куда-то. Он шел вроде бы покорно, но продолжал зыркать вокруг, и мне на мгновение стало не по себе.

Висок постепенно отпустило, но остались слабость и легкий озноб. Простыла я, что ли? Да откуда простуде взяться в нашем-то стерильном аду?..

— Ты чего за голову держишься? — с подозрением спросила подруга. — Смотри, так кое-что начинается, потом скажу...

— Да ничего, просто кольнуло... Где там дети-то наши, им на процедуры пора!


— Лиза, простите, что у нас вторая консультация за день, но это важно. Это касается Темы, его приступа агрессии...

— Что вы хотите узнать? Мы все были там, и вы, и мы... что я нового расскажу?

Терпеливый вздох.

— Лиза, давайте сразу договоримся — мы с вами делаем одно дело и полностью друг другу доверяем. Полностью. Без этого никакого результата не будет.

Секунда тишины. Потом с грохотом отодвигается стул.

— Хватит меня дурить! Я-то вам доверяю, а вы?.. Разве вы что-то нам рассказываете? Разве отвечаете на все вопросы? Получается, мы вам — доверяем, а вы нам...

— Лиза, успокойтесь, пожалуйста. Поверьте, мы совершенно искренне отвечаем на все вопросы. Но мы не боги, мы не знаем всех ответов. Или они не всегда вам нравятся, и тогда кажется, что мы что-то от вас скрываем.

— Да, скрываете! Покажите тогда ваши бумаги, отчеты ваши, которые пишете начальству! Что — не покажете? Вот то-то и оно!

— Да при чем здесь отчеты, это наши внутренние документы...

— Притом! Они касаются нас и наших детей! Поставьте себя на наше место, ну?.. Вот сейчас — чего вы от меня хотите?..

Еще один терпеливый вздох.

— Сядьте, тогда поговорим.

Недовольный стук, скрип сиденья.

— Ну. Дальше что?

— А дальше вот что, Лиза. Я не случайно заговорила о доверии — и не случайно упомянула, что для нас важно состояние и детей, и вас, взрослых. Но мы как наблюдатели не всё можем увидеть, вы — изнутри — замечаете и видите куда больше. Тем более вы, Лиза, вы одна из самых разумных родительниц, чего греха таить...

— Так что надо-то?..

— Мы замечаем, что некоторые матери в последнее время странно себя ведут. Вы — не заметили?

Издевательский смешок.

— Нет, не заметила! Мы тут все странные, если что. И вообще, с какой стати я должна вам отвечать?.. Вы — там, за стеной, вы боитесь нас даже коснуться и еще говорите о доверии! Мы для вас никто, подопытные кролики!..

Опять вздох, на сей раз печальный.

— Ну хорошо. Как мне вас убедить, Лиза? Чего вам не хватает?

Молчание. Молчание. Потом тихо:

— Снимите шлем.

— Что-о? Вы должны понимать, у меня строгие инструкции, я не могу...

— Просто снимите шлем. Покажите, что вы нас не боитесь. Что вы действительно доверяете... не бойтесь, я просто вам в глаза посмотрю, и все.

— Но камеры...

— Если уж доверять, так до конца, правильно?

Молчание — напряженное, сосредоточенное.

— Это настолько для вас важно?

— Очень важно. Мне надо знать, что мы действительно... в одной лодке. Что вы готовы рисковать ради нас.

Шаги. Едва слышный щелчок. Потом — отдираемые липучки, шелест, звук поправляемых волос.

— Вы довольны?

Снова тишина, но уже другая, растерянная.

— Да. Спасибо... Я боялась, что вы не станете... что мы для вас только цифры в отчетах...

Снова шелест, звук застегиваемых липучек. Щелчок — на сей раз уверенный, звонкий.

— Ну и глупо, Лиза. Я всегда была с вами откровенна, просто вы не хотели верить, правда?

— Так что... что вам нужно?

— Нужны ваши наблюдения, как себя ведут и о чем говорят матери детей. Мы, конечно, многое слышим, но не все, а в последнее время, скажу честно, есть поводы насторожиться.

Тихий смешок.

— А я? Меня вы не подозреваете в чем-нибудь?

— Лиза. Мы никого ни в чем не подозреваем! Просто нам нужна вся полнота картины, понимаете? А вы самая здравомыслящая из всех здесь. Ну и, конечно, если что-то вас насторожит в вашем самочувствии, или в мыслях и желаниях, — конечно, рассказывайте!

— Нет, у меня все в порядке, насколько это сейчас возможно. И у остальных вроде тоже... Но я вечером присмотрюсь.

— Присмотритесь. На вашем рабочем планшете в комнате будет чат, прямо на рабочем столе. Пишите туда все, что заметите. И, Лиза... все, что сегодня тут было, останется между нами, хорошо?


Семь ступенек вверх и семь вниз. Каждый день вверх и вниз, из ада защитных костюмов, из процедурных и столовой, где никакая дезинфекция не может перебить запах разложения — сюда, в наше убежище. Здесь за нами тоже следят чужие взгляды, три маленькие камеры под потолком, но все-таки они — не одетые в химзащиту сотрудники «Дома».

Это, конечно, тоже ад, но больше наш, личный, персональный. Малый круг ада. А тот — большой. А вместе — целая спираль ада на земле.

Вадька раскапризничался, заплакал черными склизкими слезами — захотел спать, — и мы вернулись к себе. Спит он сейчас по-другому — застывает как кукла, не закрывая глаз, и так тихо-тихо лежит. И другие дети так же, часами лежат. Интересно, вяло думается мне, что это за сила в них, которая не нуждается в еде, но нуждается в этой малой смерти?

Вадька вытянулся на своей кроватке и замер. Даже не как кукла — как куколка, в которой созревает что-то новое, непохожее на прежнее тело. Слишком отчетливо исходит от него сейчас запах тления — снова придется мазать лосьоном, а он так его не любит...

Маленький мертвый мальчик. Бедный мой птенец, который не нужен никому, кроме меня. Разве он виноват в том, что случилось? Разве наши дети — зло? За что нас упрятали сюда, в эту тюрьму, где мы не принадлежим себе, где нас каждую минуту могут разлучить?

Боль в виске возвращается, сверлит с новой силой. Я подхожу к окну, оно слишком высоко, да и непохоже, чтобы его вообще можно было открыть. Эх, сквознячок бы, прохладу... почему я раньше не замечала, что холод — это приятно?

Вадька спит и проспит не меньше пары часов, а у меня есть еще дело. По плану в эти часы — сеанс связи с мужем. С домом... точнее, с тем, что когда-то, совсем недавно, им было.

Семь ступенек вверх. Безлюдные коридоры. Далекие, почти что призрачные голоса — не то телевизор, не то кто-то разговаривает за стеной. Робот Красный флегматично трет щетками пол и стены — чужой, как пришелец. Очередной круг ада.

Маленькая, почти пустая комната с ноутбуком на столе, на мониторе — окно видеочата. Мессенджер незнакомый, наверняка специально придуманный для таких вот секретных учреждений, но я к нему уже привыкла. Имя Макса в списке контактов горит зеленым — он на связи, он ждет.

Конечно, все наши разговоры отслеживаются и записываются, но я и к этому уже привыкла. Удивительно, каким равнодушным может быть человек... Мы об этом забывали — целый месяц говорили, пытаясь понять друг друга, зацепиться за прошлое, делали вид, что все будет хорошо.

Не получилось.

Не знаю, когда я это поняла — может быть, только сейчас.

Я села перед ноутбуком и задумалась. Макс, конечно, истинного положения дел не знал, мы все говорили то, что велено — что Вадька болен, но стабилен, что пока лечения не подобрали, но обязательно подберут. На первые сеансы даже Вадьку брала с собой, маскируя вмятинку на виске волосами, но потом — потом нам запретили показывать детей.

Да мы и сами не хотели их показывать. Как объяснить родственникам появление маленького мертвеца?..

О чем нам сейчас говорить с Максом? О прошлом? О рухнувших планах? О работе? Да я о ней забыла давно!..

О том, что скучаем друг по другу?

Когда-то я скучала, это верно. На стену лезла от тоски, от всего, что на нас обрушилось. Даже вчера еще скучала. Даже сегодня утром. А теперь — теперь стало все равно. Даже злость на психолога прошла. Все стало... какое-то серое, ненужное. Только Вадька еще имел значение — да головная боль, которая то утихала, то возвращалась.

Что там Машка про нее говорила? Что-то так начинается? Что, интересно, — неужели то же, что и у Вадьки? Быть не может, ведь месяц прошел... И откуда подруге это знать, неужели и она?..

Наверное, еще вчера я бы испугалась. Побежала бы к докторше, попросила обследование, лечение — хотя какое тут лечение! А сейчас мне все равно. Я посмотрела на свои пальцы, сжатые на коленях. Скоро кожа побледнеет, посереет, появятся пятна... Ну и пусть. Я в аду, из которого нет выхода, хоть поднимайся, хоть спускайся — семь ступенек никуда никогда не выведут. Наверное, то, что случилось или еще случается со мной, — единственный выход отсюда. И для меня, и для Вадьки.

Я просидела перед ноутбуком, наверное, полчаса, пялясь в окошко мессенджера. Где-то там, в мире за стенами, человек Максим, бывший когда-то моим мужем, ждал вызова.

Так и не дождался.

Я закрыла ноутбук. Прошлое мертво, а будущее... будущее — это Вадька.

Боль в виске, так до конца и не утихшая, вдруг встрепенулась, вонзила в кость горячее острие так, что я аж зубами заскрипела, — а потом раз, и пропала. И сразу стало хорошо и холодно.

Зря я, наверное, заставила психолога снять шлем. Но она просила никому не говорить, и я не скажу. Пойдем лучше с Вадькой в игровую — кажется, пора мне с нашими мамочками посекретничать.

Ради наших детей. И ради нас.


— Ну как консультация седьмой, Сонечка?

Вздох. Побрякивание ложки в чашке.

— Как вам сказать?.. Она, конечно, закрывается. И очень похоже, что это все-таки фаза истощения, у нее нет сил бороться, нет мотива к чему-то стремиться, только пассивное сопротивление. Я ей составлю программу по реабилитации...

— То есть ты считаешь, это психосоматика? Пришли анализы, у нее падение гемоглобина до ста пяти, давление низкое, изменения в плазме — вот, глянь.

Шелест бумаги. Задумчивое «угу».

— Да, вряд ли только психосоматика. Сегодня пятница — пошлем ее в понедельник на полное обследование. Андрей Степанович?..

— Да, Сонечка, да... Я просто думаю, а не начать ли прямо сейчас и со всеми. Не нравится мне это. Три дня назад у второй и пятой плановые анализы показали подобную картину, но более смазанно, помнишь? Я думаю, надо их завтра с утра прогнать через полное обследование, причем каждую в отдельной лаборатории. Задействуем все, что есть.

— Вы думаете?..

— Я ничего не думаю, Софья Михайловна, но два и два легко складываются. Изменения в крови сразу у нескольких пациенток. Нарастающая скрытность. Дети... вы отслеживали игровую?

— Конечно, мониторинг же от и до! Да, агрессивное поведение усугубляется — конечно, качественно измерить его трудно, но я фиксирую проявления...

— Тем более. Отправим завтра всех на полную диагностику, а потом по результатам — консилиум. Напишете заключение?

— Напишу.

— Сонечка... у тебя все в порядке? На консультации перенервничала, отчего такая бледная?

— Все хорошо, Андрей Степанович, все штатно. Совершенно ничего выдающегося. Наверное, и впрямь переработала... А у нас тут рабочая спальня свободна?

— Свободна, но тебе, барышня, надо домой. Поезжай, отлежись, завтра будь к двум с заключением. Это приказ, ясно? Ясно, я спрашиваю?!

— Д-да... тогда до завтра, Андрей Степанович.

— До завтра, Соня... Обними там покрепче мужа.

— Д-да... Непременно!

Шаги. Шаги. Чей-то далекий смех, голоса.

И тишина.



Выбрать рассказ для чтения

49000 бесплатных электронных книг