Кен Лю

Десять солнц


Степь простиралась во все стороны, тянулась вдаль, насколько хватало глаз. Скудные, увенчанные желтыми метелками травы, перемежавшиеся пурпурными и белыми цветами, напоминали истертый ковер — примерно такой же, только куда меньших размеров, покрывал пол в шатре Кива, племенного вождя. Вдали, на востоке, над ковром трав торчали, будто шляпки грибов после дождя, несколько сотен бугорков, только «грибы» эти мерно, неторопливо покачивались.

Стадо таурохов...

Был самый жаркий час дня. Высоко в небесах сиял Примус. По-летнему светлые, шкуры таурохов сияли на солнце, будто каждый был окутан радужным ореолом, трезубцы рогов то поднимались, то склонялись к земле. Стадо лениво, сонно паслось. Однако, как только Примус скроется за горизонтом, а в небе останется только Секундус, в степи станет прохладнее, и звери оживятся.

Сидевший верхом на своем скакуне, во главе отряда охотников, Алуан решительно махнул рукой.

— Вперед!

Сорок плетей хлестнули по сорока конским крупам, над степью разнесся грохот копыт, охотники и охотницы устремились к стаду, точно стрела из плоти и крови. Юный Алуан мчался впереди всех: таурохи — это еда, и крыша над головой, и одежда, и жильные нити, и кости для каркаса шатра, и желудки для бурдюков под кумыс. На скаку охотники изготовили к стрельбе луки.

Животные подняли головы. На солнце сверкнули длинные тройные рога. Дрема в их темных глазах разом, словно вода в отлив, схлынула, уступив место ужасу.

Дружно, точно единое целое, снялось стадо с места, пустилось бежать — вначале медленно, затем все быстрей и быстрей, но несколько старых коров и юных телят отстали от общей массы.


Высоко в небе, от горизонта к горизонту, словно нить жемчуга, тянулись с востока на запад Квинтус, Секстус, Септимус и Октавус, но ни одно из светил не могло сравниться в яркости с Примусом. Когда Примус сиял над землею один, в степи было даже чуточку жарче.

Люди плясали вокруг огромного, пышущего жаром костра. Движения их сделались свободнее, смех с каждой новой чашей кумыса звучал громче и громче, под ногами каждого, во всем подражая ему, плясали четыре тени. За спинами плясунов высились вешала с ломтями мяса, коптящегося в дыму.

— Для первой возглавленной тобою охоты неплохо, — сказала Ли, выйдя из круга танцующих и опустившись на землю рядом с Алуаном. — Теперь нам хватит еды на целый месяц.

В ответ Алуан рассеянно кивнул.

— Что не дает тебе покоя? — спросила Ли, заметив, что настоящей радости в его кивке нет.

— Таурохи так тощи и мелки... А помнишь, твой дед рассказывал, что в наши годы убил быка — жирного да тяжелого, только вдвадцатером от земли его удалось оторвать? Ты такого когда-нибудь видела?

— Наверное, попросту прихвастнул. Старики любят небылицы выдумывать.

Алуан умолк, поразмыслил о чем-то, а после выдернул из земли пригоршню травинок и протянул Ли.

— Попробуй, разжуй.

Трава оказалась горькой, едкой на вкус.

— Слишком суха, — пояснил Алуан. — А помнишь, как густо росла трава в степи, когда мы были маленькими? Помнишь, какой она сладкой была? Понятно, отчего таурохи не жиреют, не плодятся по-прежнему.

Ли сплюнула травяной кашицей.

— Всем нам кажется, будто в детстве жилось лучше. Но это только потому, что в те времена мир был для нас нов.

Алуан горько, отрывисто рассмеялся.

— Сколько еще охот нам осталось, прежде чем таурохов не станет вовсе? Ведь ты знаешь: я прав, только боишься со мной согласиться. Слышать правду не хочется никому. Куда лучше хлебать кумыс да делать вид, будто жизнь всегда была точно такой же.

— Жизнь вправду всегда была точно такой же!

Сидевшие поодаль охотники оглянулись, подняли взгляды на Ли. В ответ Ли улыбнулась, давая понять, что ни о каких ссорах между влюбленными даже речи не может быть. Охотники понимающе заулыбались и снова вернулись к собственным беседам.

Прежде, чем Алуан успел хоть что-то ответить, у костра нараспев затянули:

— А-лу-ан! А-лу-ан! А-лу-ан!

— Настал час пересказа легенд, — заметно встревожившись, сказала Ли и незаметно для остальных толкнула Алуана в плечо. — Смотри, не испорти все в первый же раз. Отец согласен позволить нам пожениться, если ты у всех на глазах проявишь не только сноровку охотника, но и твердость в вере.

Алуан тяжко вздохнул, поднялся и вышел на середину круга.


— Вот сказ о том, как в нашем мире появились люди. Мы с вами не рождены здесь: нас сюда привели.

Давным-давно, задолго до Пятерых Королей и Трех Советов, задолго до Пожара и Потопа, задолго до Смертоубийства и Разобщения этот мир был голым камнем, промерзшим насквозь, совершенно лишенным жизни.

Однако Зикслары, Вершители Правосудия, принесли в этот мир семена жизни. Говорят, они правили множеством миров и были властны над жизнью и смертью множества самых разных живых существ — созданий с телами из твердого камня, созданий с телами из неосязаемых газов, созданий в прочных, как у насекомых, панцирях, созданий, покрытых кожей вроде змеиной, и, конечно, созданий точно таких же, как вы и я.

Отчего Зикслары решили заселить этот мир нашими предками, а также предками Ящеров, Железняков, Кремнеземов и Метионов, не знает никто. Однако они создали здесь деревья и травы, озера и степи, пустыни и солончаки, и птиц, летающих в воздухе, и донных пиявок, плавающих в воде, и таурохов, и глотов, и навозных жуков, и каменных скатов... а чтоб не оставить их всех без тепла и света, подняли в небеса десять солнц.

Ныне известно немало сказаний о временах, когда предки всех Пяти Рас жили вместе и вместе служили Зиксларам. А жили они в особом месте под названием Город, в высоких, как горы, домах. Предки умели летать по небу верхом на огромных механических птицах, а по земле их возили звери, сработанные из металла, во всем послушные воле создателей.

Говорится в сказаниях и о том, что предки не всегда были охотниками, и не всегда жили на грани голода, подобно кочевым волкам. В былые времена, когда мир еще не настолько иссох, наших предков кормило волшебство «сельского хозяйства», искусство взращивать на плодородной, напоенной влагой земле растения, в изобилии приносящие людям зерно и самые разные фрукты. В те дни любая семейная пара могла рожать детей, сколько ни пожелает: еды хватало на всех, и...


— Довольно, Алуан! — вскричал вождь племени, Кив. — Долго терпел я твое упорство в ереси, но, кажется, ты принимаешь мою снисходительность за слабость. Как смеешь ты повторять эту ложь?! Никакого «сельского хозяйства» на свете не существует! Мы от начала времен вели жизнь гордых охотников, кочующих следом за стадами таурохов!

— Отец!

Подбежавшая Ли встала рядом, взглянула на Алуана со смесью досады и беспокойства, но сразу же повернулась к Киву, умиротворяюще улыбнулась вождю.

— Отец, Алуан слегка перебрал после удачной охоты. Не нужно на него так сердиться.

Однако прилюдная выволочка от Кива только прибавила Алуану дерзости.

— Я вовсе не пьян! — возразил он, стряхнув с плеча руку Ли. — О каком «от начала времен» может идти речь, если память живых не простирается в прошлое далее, чем на три поколения? А я говорю о древних преданиях, с давних пор, поколение за поколением, шепотом передававшихся от матери к сыну. Если эти предания — ложь, отчего ты их так боишься?

— Ересь ты говоришь! Эти дурацкие небылицы сбивают людские души с пути, угрожают нашему существованию. Зикслары сотворили для нас этот мир и завещали нам славить их имя. Как смеешь ты предполагать, будто они были несовершенны, а мир наш пришел в упадок после какого-то золотого века? Ну все! Больше охот тебе не возглавлять. А ты, Ли, отойди прочь от этого дурня. Впредь запрещаю тебе с ним разговаривать.

— Папа!

Шагнув вперед, Алуан заслонил Ли от вождя.

— Ли сравнялось шестнадцать. Ли вправе сама решать, с кем ей разговаривать. Ты же подумай вот о чем: твой гнев подтверждает справедливость общих опасений! Мир несовершенен, с миром что-то не так! Зикслары сделали нас владыками этих земель, но глупость вождей и боязнь перемен сбили людей с пути!

Щеки Кива побагровели так, будто он вот-вот взорвется.

— Зачем только я взял тебя, сироту, в свой шатер и вырастил, точно сына?! Дорен, Си, Клайтен, схватить этого дурня и драть плетьми, пока не оставит своих заблуждений!

Алуан замер, упрямо нахмурив лоб, но Ли потянула его за руку:

— Бежим, бежим! Его гнев рассеется куда быстрее, чем заживет твоя спина. Клянусь: если тебя плетьми выдерут, даже навестить не приду! Зачем заупрямился, зачем меня не послушал?

Алуан нехотя развернулся и следом за Ли побежал к лошадям.


Конечно, люди Кива пустились за беглецами в погоню, но Ли с Алуаном взяли двух самых быстрых коней. Вдобавок все преследователи были Алуану друзьями и не слишком-то усердно гнались за ним.

Мало-помалу погоня скрылась за линией горизонта. Тогда Алуан с Ли ослабили поводья, придержали коней. В небе клонились к закату Нонус с Децимусом — стало быть, Примус вот-вот взойдет. Дневная охота и долгая скачка изрядно утомили и всадников, и коней.

Добравшись до берега крохотного озерца, они перевалили за невысокий холм, хоть как-то укрывший их от ветра.

— Остановимся здесь.

Поскольку бежали они в страшной спешке, из еды во вьюках нашлось лишь несколько полосок копченого мяса. Ли отправилась ловить рыбу, а Алуан занялся костром.

Свежеиспеченная лучеперка, пусть даже без соли, приправленная только голодом, оказалась необыкновенно вкусна. После еды Ли с Алуаном улеглись в траву, подняв взгляды к безоблачному синему небу.

— Ты вправду думаешь, что мир изменился? — спросила Ли.

Алуан горько усмехнулся.

— Вспомни, Ли. С полчаса назад мы с тобой миновали тур. Тот самый, с десятком красных камней у подножья.

Кочевые племена складывали в степи каменные туры, отмечая ими пройденный путь, а чужакам указывая границы своих угодий. После многолетних кровопролитных войн, давным-давно стершихся из памяти, Пять Подчиненных Рас поделили мир меж собой — это и было названо Великим Разобщением.

Шесть лет назад, когда Ли исполнилось десять, они с Алуаном целый день собирали по всей степи красные камни и в честь ее дня рождения сложили из них тур. Красный был ее любимым цветом.


— Ну вот. Десять камней. По камню на каждый прожитый тобой год, по камню на каждое из наших десяти солнц.

— Не понимаю. Разве камень может означать и год жизни, и солнце?

— Ли, а ты знаешь, отчего солнц в небе десять?

— Папа говорит: Подчиненных Рас у Зиксларов пять, вот они и создали по раю и аду для каждой.

— Тогда выходит, что каждое солнце — особый мир?

— Наверное, да.

— Может, оно и так. Но я думаю, все дело в том, что Зикслары были ленивы. Вместо одного солнца, большого, сделали десять поменьше. С лепешками то же самое: одну большую раскатать и равномерно пропечь куда труднее, чем десять маленьких.

— Ха-ха-ха... Глупости ты, Алуан, говоришь. Смотри, как бы отец не услышал, не то опять задаст тебе порку.

— За что же меня пороть? Моя история похожа на правду не меньше, чем его.


В последующие годы другие, проходившие мимо, надстроили тур, но красные камни в его основании оставили на виду — наверное, из-за их приметности.


Голос Алуана вернул мысли Ли к настоящему.

— Вспомни: мы складывали его на берегу озера.

Да, на берегу этого самого озера... Выходит, они целых полчаса ехали по земле, когда-то скрывавшейся под водой?

— Но ведь озера все время то разливаются, то усыхают, — возразила Ли. — Это еще не доказывает, что в мире становится суше, а наш народ некогда жил по-другому.

— Ты вправду так думаешь? Твой отец далеко.

Тут уж Ли крыть было нечем. Сорвав еще стебелек травы, она разжевала его. Трава оказалась горька.

— Даже если все это правда, что мы тут можем поделать? Зикслары давным-давно покинули нас, а у людей нет той же власти и волшебства.

— Почему это мы ничего не можем поделать? В сказаниях говорится, что в прежние времена, до прихода Зиксларов, среди нас было немало великих героев. Вот, например, Геркулес, бившийся с богом. Или Нил Сильнорукий, ходивший по небесам...

— Все это мифы! Сказки! Ересь очередная! Можно подумать, помрешь ты без них, хотя всего этого не увидеть и не пощупать.

Алуан взглянул на нее. Уголки его губ дрогнули, глаза озорно заблестели.

— Тревожащимся только о том, что можно увидеть или пощупать, я нравился бы тебе куда меньше.

— Ха! Кто сказал, что ты мне сейчас очень нравишься?

— Но ты же здесь, со мной, верно?

Чувствуя, что краснеет, Ли решила сменить предмет разговора.

— Отец воспитал тебя, будто сына, надеясь, что, когда я возглавлю племя, ты станешь мне правой рукой. Еще пара дней, и его гнев наверняка схлынет. Вернемся, попросим прощения, и...

— Не стану я просить прощения! Как помогать править людьми, если мне запрещают думать и говорить, что хочу?

— Отчего ты так уверен в своей правоте?

Взгляд Алуана сделался тверд. Такого выражения на его лице Ли еще не видала.

— Говори же!

— На твоего отца я зла не держу. Я понимаю: он старается направить все силы племени на выживание, а... бесполезные сказки в этом только мешают. Таким правоверным он стал только оттого, что засухе не видно конца. Если сейчас ты вернешься назад, отец тебя непременно простит. Но если я расскажу...

— Как тут решить, что делать, если ты не желаешь довериться мне?

Алуан испустил долгий вздох и кивнул.

— Ладно. Дождемся восхода Примуса, и я покажу тебе, что обнаружил.


Когда оба проснулись, Примус успел проделать четверть пути к зениту.

Умывшись в чистом, прохладном озере, Алуан принялся разделывать и жарить подстреленного им зайца, а Ли повернулась к Примусу, крепко зажмурилась (великолепие Примуса могло ослепить в мгновение ока) и затянула утреннюю молитву.


О Дарующий Свет, о Первый Среди Равных! Ты — самый теплый и яркий, самый щедрый даритель жизни из десяти братьев. Прими от нас благодарность, Владыка Примус. Пусть наши вожди ведут нас за собой так же мудро, как ты ведешь за собой солнца Зиксларов!


Тут Ли заметила, что Алуан не только отказался присоединиться к молитве, но даже работы не прекратил. «Неужто он вправду так возгордился? — охваченная злостью, подумала она. — Ведь он не может знать всего на свете! Всего на свете не знает никто из людей. Разве Странствующие Мудрецы с Луговых Земель не учат, что Терранам не подобает знать, как устроен наш мир, иначе мы станем подобны Зиксларам?»

После еды, в то время как оба омывали в озере руки и лица, Алуан сказал:

— Не раздобудешь ли ты дичи на ужин сама? Мне нужно кое-что сделать и показать тебе.

Погруженная в мысли о том, как примирить отца с Алуаном, Ли рассеянно кивнула.


К тому времени, как Ли вернулась к месту стоянки, Примус склонился к западному горизонту, а на востоке взошли Секундус и Терциус. С луки ее седла свисала пара каменнопанцирных полевок, а в поясном кошеле, обложенные мягкой травой, покоилась дюжина яиц степного газокрыла. В их шатер Алуан пришел малышом недокормленным, изголодавшимся, и отец долгие годы сберегал все раздобытые яйца степных газокрылов для него. Возможно, вспомнив об этом, он устыдится и согласится вернуться с нею домой?

Взмокший, порядком уставший, Алуан трудился над какой-то странной штуковиной. Похоже, он мастерил ее весь день. Возможно, пожертвовав и обедом, и даже послеобеденным сном.

— Эй, есть пора!

Алуан поднял взгляд и улыбнулся.

— Я почти закончил. Нужно успеть, пока Примус не закатился.

Присев рядом с ним, Ли раздула огонь в костре, поставила яйца вариться в лубяном котелке и принялась свежевать полевок, нет-нет да поглядывая на Алуанову выдумку.

Алуан сооружал что-то вроде длинного прямоугольного ящика, обтягивая шкурами каркас из прочного тростника, росшего у берега озера. Торцевая стенка ящика была сделана из мягкой, упругой шкурки лисенка, туго натянутой на тростниковую рамку, с крохотной дырочкой, очевидно, проколотой заостренной тростинкой, посередине.

— Что ты такое делаешь?

— А вот увидишь.

С этими словами Алуан развернул ящик к Ли другой стороной. Ли ахнула от удивления. Другой торец ящика представлял собой полупрозрачный, тонкий, матово-белый экран.

Экран был изготовлен из паутины, шелковистыми шариками парящей над степью по весне, стоит только подуть ветерку. Паучий шелк так тонок, что Алуану наверняка пришлось провести в кропотливой работе весь день, отделяя тонкой тростинкой каждую ниточку и натягивая ее поперек тростниковой рамки. Ничего прекраснее Ли в жизни своей не видывала.

— Столько трудов, а ведь дунешь — и разлетится, — нахмурив брови, сказала она.

Силы следовало беречь, иначе в степи не выживешь. Силы и время, потраченные на подобную штуку, могли быть потрачены на охоту... какое досадное расточительство!

— А ты на него не дуй.

Алуан поднял ящик, повернув его к Примусу стенкой, затянутой лисьей шкурой с дырочкой посередине, а паутинным экраном — к Ли. Взглянув на экран, Ли снова ахнула.

На экране возникло изображение Примуса величиною примерно с ладонь, белое, но не такого оттенка, как паутина, а намного ярче. И это эхо, отражение Примуса, в отличие от него самого, не причиняло боли глазам.

— Что это за волшебство? — спросила Ли.

— Это вовсе не волшебство, — пояснил Алуан. — Ящик непроницаем для света, а...

Ли вздрогнула. Без света хотя бы одного из десятка солнц мир не оставался ни на минуту. Солнечный свет не проникал только в пещеры глубоко под водой, в укрытые под землею змеиные норы да в каменные дома, где оставляли на смерть в темноте душегубов и ведьм. Соорудить нечто непроницаемое для света означало соприкоснуться со злом.

— А вот через эту дырочку, — словно бы ни о чем подобном не ведая, продолжал Алуан, — может пройти только одна тысячная доля испускаемого Примусом света. Этот-то свет, падая сюда, на экран, изображение Примуса и создает. Но оттого, что в изображение вложена только малая часть его мощи, на него можно смотреть без вреда для глаз. Я называю эту штуку «солнцескоп».

— Хитро придумано, — сказала Ли, дивясь на изображение.

Впервые в жизни она сумела увидеть, как выглядит Примус на самом деле. И вместо безупречного круга, каким всегда его себе представляла, увидела диск с лохматой, расплывчатой кромкой. Тянувшиеся от него во все стороны языки пламени напоминали тонкую бахрому исполинских нефритовых медуз, что водились в озерах. Сам диск тоже оказался совсем не похожим на поверхность жемчужины. Его белизну портили, оскверняли темные пятнышки вроде сора в чаше кумыса или юношеских прыщей на щеках.

«Но ведь Владыка Примус непорочен! Он же предмет не земной, а небесный, откуда на нем могла взяться грязь?»

— Далек от совершенства, не так ли? — устало, но и с облегчением в голосе спросил Алуан. — И это еще не самое интересное. Постарайся запомнить расположение точек.

С этими словами он развернул «солнцескоп» в сторону Секундуса.

— Рассказывай, что теперь видишь.

Секундус был далеко не так ярок, как Примус, и изображение на экране тоже получилось много более тусклым. Но как только глаза Ли приспособились к этому, она снова увидела и языки пламени, окаймлявшие солнечный диск по краям, и россыпь черных точек на его поверхности. На этот раз точки напомнили ей торчащие из озера камни, а вон та группа очень похожа на сотни туров, змеей протянувшихся от края до края Таннерджина, священного поля, где каждый год сходятся все племена...

«Стоп!»

Выхватив ящик из рук Алуана, Ли развернула его в сторону Примуса, а после снова направила на Секундус, а после — на Терциус, а после — снова на Примус...

Наконец она опустила «солнцескоп» и в изумлении уставилась на Алуана, но тот держался как ни в чем не бывало. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто стоял и ждал — ждал, что она обо всем этом скажет. Но в то, что увидела Ли, невозможно было поверить. Нет, это морок, мираж!

— Секундус и Терциус, — дрожащим голосом заговорила она, — выглядят в точности как Примус... как отражение Примуса в зеркале!

Чего бы ни ожидала она от Алуана, но только не этого. Алуан торжествующе завопил, захохотал, прошелся колесом, а после подскочил к ней и крепко поцеловал.

Ошеломленная, Ли утратила дар речи.

— Наконец-то, наконец-то!!! — вскричал Алуан, стиснув ладонями ее щеки и прижавшись лбом ко лбу. — Я ведь ни с кем не мог этим поделиться! И долгое время думал, будто повредился умом, будто мне только чудится! Делал солнцескопы, а после ломал их только затем, чтоб сделать еще один и еще. Но ты видела то же, что видел я! Значит, это не морок!

— Но что это значит?

— Не знаю! Я по секрету от всех наблюдаю за солнцами уже который год. И темные точки со временем становятся гуще.

С этим он вынул из-за пазухи и развернул огромный лист тончайшей тауроховой кожи, выдубленной и выскобленной до нежности носа новорожденного младенца. Кожа была сплошь исчерчена изображениями дисков в россыпях черных точек.

— Видишь? Со временем расположение точек меняется, и всегда одинаково. Что появляется на Примусе, можно видеть и на Секундусе, и на Терциусе, и на Квартусе... только наоборот: где восток, там запад, а где запад — восток.

Ли слушала все это с ужасом в глазах.

— Не понимаю. Ты хочешь сказать, что остальные девять солнц, кроме Примуса, миражи? Что их не существует?

Алуан покачал головой.

— Ответов у меня нет. Однако я точно знаю: сказания, на истинности которых настаивает твой отец, — неправда. Все десять солнц одинаковы, сушь усиливается день ото дня, дичь в прежние времена была крупнее и многочисленнее, а, может статься, в прошлом нам вообще не нужно было охотиться. Не знаю, как все это связано между собой, но одно знаю точно: заставлять себя верить в обман я больше не могу.

Тут он кивнул на «солнцескоп» в руках Ли, а Ли крепко задумалась о том, что видела на полупрозрачном экране. Действительно, едва она увидела бахрому пламени, окаймлявшую диск Примуса, всю веру в безукоризненно гладкие, неизменные рассказы отца как рукою сняло.

Но тут ей вспомнилась другая история, как-то рассказанная отцом в сильном подпитии. Сам он над этой историей насмехался: дескать, правды в ней нет ни слова.

— Этот старый миф о Земле, — сказал он, — просто-напросто выдумка.

Что такое «Земля» — название местности, имя человека или божества — не знал никто. Ясно было одно: корни сказания тянутся во времена до прихода Зиксларов, ведут к колыбели Терран, и эта история здорово Ли напугала.

— Давным-давно, в дни юности мироздания, когда Терране еще жили в родном своем мире, было на свете десять солнц.

Все разом они в небо не поднимались. Наоборот: спали себе в недрах мира, и каждый день на востоке всходило новое, согревало и освещало мир, а после садилось на западе, приводя в мир ночь.


— Ли, что такое ночь?

— Не знаю, отец не объяснял. Но, если солнца всходили в небо по одному, наверное, ночь — это время, когда солнца нет.

— Но ведь в небе всегда есть солнце — хотя бы одно, а то и несколько.

— Дай мне закончить рассказ.


— Однажды соскучились десять солнц и решили: выйдем на небо все вместе да поиграем. Жар десяти солнц разом оказался невыносим. Воды морей и озер закипели, обнажившиеся русла рек растрескались от жары, растения увяли, звери тяжко задышали от жажды, работавшие в полях попадали с ног...


— Что значит «работавшие в полях»?

— Не знаю! Отец в тот день наговорил много бессмыслицы.


— Ну, а дальше явился Терранам на выручку великий герой. Звали его Хоу И[1]. Взобрался он на высочайшую гору и оттуда, с ее вершины, потребовал, чтобы солнца вернулись к заведенному порядку.

Солнца отказались.

Тогда Хоу И выхватил лук, сделанный из рогов сильнейшего, огромнейшего из быков-таурохов, наложил на тетиву стрелу, сделанную из острейшего тростника, росшего на берегах Желтой реки, и оперенную длиннейшими из хвостовых перьев перелетного дикого газокрыла. Натянул Хоу И лук свой так, что оружие сделалось круглым, как диски самих солнц, и спустил тетиву.

Пораженное стрелой, одно из солнц рухнуло в море и утонуло в волнах, словно огненная птица, подстреленная на лету.

Одно за другим, сбил Хоу И девять солнц с неба. Десятое, придя в ужас, поклялось восходить и садиться каждый день с размеренностью колебаний маятника. Так великий герой равновесие мира и восстановил.


Смежил Алуан веки, над рассказом Ли поразмыслил и открыл глаза. Решимость в его взгляде приводила в восторг, но в то же время внушала страх.

— Что ты задумал? — спросила Ли.

— Я должен стать, как Хоу И. Сбить солнца с неба. Надо в Город идти, иначе наш народ не спасешь.

— Да ты ума лишился...

— Отчего ты так уверена, что безумен именно я? — улыбнулся в ответ Алуан. — По-моему, год за годом, десятилетие за десятилетием притворяться, будто все хорошо, ничего не меняется, ничего делать не нужно, намного неразумнее. Теперь-то мы знаем: народ наш вполне способен...

— Это же просто сказка!

— Но сказка может стать былью. Поверила бы ты раньше, что однажды сумеешь взглянуть в лицо Владыки Примуса и не ослепнуть? Поверила бы, что остальные солнца — лишь его зеркальные отражения? Скажи я тебе такое вчера, ты и это объявила бы сказками!

Ли воспрянула духом. Алуанова вера подействовала на нее, словно жизнетворный свет Примуса.

— Тогда я пойду с тобой.


— Когда-то пращуры наши жили с Зиксларами, в Городе, далеко к северу. Дома высотою с гору стояли так плотно друг к дружке, что вместе казались лесом. А населяли тот лес тысячи, а может, и миллионы живых существ, не считая зверей из металла и механических птиц.


— Алуан, такого уж точно не может быть.

— Не суди опрометчиво о возможном и невозможном! Разве мы с тобой не достигли края степей, считавшихся бесконечными? Разве не видели зверей, которых ты даже представить себе не могла бы? Разве уже который день не держим путь по этой земле, где нет ничего, кроме песка? Разве не разбегались перед нами с тобой Кремнеземы и Ящеры, хотя нам и твердили, будто всякого нарушителя Разобщения ждет верная смерть? Однако вернемся к сказанию...


— Однажды Зикслары решили покинуть наших предков, предоставить их самим себе. Без Зиксларов волшебство, приводившее в действие Город, умерло, и...


— А вот я скоро умру от жажды, если воды не глотну.

— Держи.

— А ты сам почему не пьешь?

— Не хочется.

— Врун! Это была последняя наша вода, верно? Ты должен был напиться сам — целый день ведь ни капли не пил!

— Говорю же тебе: не хочу я пить.

— Наши кони пали. И мы ни за что отсюда живыми не выберемся...

— Еще как выберемся. Разве Хоу И не пришлось взбираться на высочайшую в мире гору? Разве Нил Сильнорукий не перенес заточения в доме тьмы, гонимом к небу столбом пламени? Вот и мы с тобой выдержим.

— Закончи сказание. Когда слушаешь интересное, не так жажда мучает.


— Огни в домах высотой с гору померкли. Спертым воздухом Города сделалось невозможно дышать. Железные птицы попадали с неба, губя седоков. Звери, сделанные из металла, никого больше не слушались. Пришлось Терранам, спасаясь от смерти, уходить в степи, а обезлюдевший Город умолк и стерся из нашей памяти.


— Но он существует, Ли. Я знаю: он существует, и непременно его отыщу. А там отыщу и лук, из которого можно сбить с неба солнца, иссушающие мир, обрекая нас на погибель.


Хлынувший ливень казался сплошной водяной стеной, рухнувшей с неба на землю. Не прошло и минуты, как путники промокли до нитки, однако, забыв обо всем, запрокинули головы, подняли лица к небу и пили, пили, пили...

Пелена густых облаков заслонила собою все солнца, и даже Примус. Свет будто бы исходил отовсюду разом.

Покинув пустыню, Ли с Алуаном оказались среди гор и воды. Столько воды разом они в жизни еще не видели. Вода текла ручейками, ручейки сливались в бурные реки, с ревом несшиеся вдоль долин в туманные дали. На крутых, каменистых, лишенных почвы склонах гор не росло ни травинки. Всякое семя, рискнувшее здесь укорениться, немедля смывало водой.

— Как думаешь, это и есть «море»? — спросил Алуан.

— А что, может быть!

Ли напрочь утратила способность в чем-либо сомневаться, каким бы сказочным оно ни казалось.

— Как бы сильно здесь ни лило, — заметил Алуан, — вода, похоже, не успевает пересечь пустыню, выкипает в песках. Где воды в избытке, там ливни, а где земля измучена жаждой — ни дождичка.


Когда проливной дождь унялся, путники вышли из долины.

Впереди стеной стоял Город — целый лес исполинских стальных остовов, тянувшихся к самому небу. У подножий их высились, точно огромные туры, груды обломков. По краям широких проспектов тянулись вереницы смятых, изломанных панцирей железных зверей — некоторые с жесткими, окоченевшими крыльями, точно мертвые птицы. Повсюду валялись кровати, кресла, столы и прочая странного вида, неведомого назначения мебель, рассыпавшаяся в прах при первом же прикосновении.

— Так, значит, все это правда, — прошептала Ли.

Вокруг царила мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая птичьей трелью или шорохом коготков каких-то зверей. Выглядел Город враждебным, неприветливым, все в нем казалось чужим.

Путники направились к центру, где над развалинами возвышалось огромное, увенчанное куполом здание — единственное, оставшееся нетронутым.

Внутрь здания вели раздвижные железные двери. Похоже, полуоткрытые створки заклинило. В проеме за ними было темно.

Ли нерешительно остановилась.

— Хоу И бы не испугался, — сказал Алуан.

Ли ясно видела ужас в его глазах, однако он, сделав глубокий вдох, шагнул в темноту.

Откуда-то сверху сразу же зарокотал бестелесный, лишенный каких-либо чувств громоподобный голос:

— Вход воспрещен. Представителям Рабских Рас без сопровождающих необходим специальный допуск.

Тяжелые створки ожили, дрогнули, заскользили одна к другой. Алуан рванулся назад, но его правая ступня оказалась зажата в дверях. Упав на землю, он закричал. Двери заскрежетали, и скрип проржавевшей древней механики заглушил его вопли.

Ли поспешила на помощь, но высвободить Алуанову ногу не смогла. Тогда она попыталась раздвинуть створки, но и из этого толку не вышло — все равно что гору толкать. Края створок медленно сминали, сдавливали ногу Алуана. Хрустнула кость, и он вновь закричал, однако двери хватки не разжимали.

Как ни молилась Ли Владыке Примусу, как ни взывала к Зиксларам, как ни звала на помощь отца, никто не откликнулся.

И тут она углядела на створке дверей ряд из пяти рисунков. Один изображал ладонь. Стоило приложить к нарисованной ладони собственную, Ли ощутила резкий, болезненный укол, а, отдернув руку от двери, увидела капельки крови на кончиках пальцев.

— Личность имеющего допуск Терранина подтверждена, — объявил бестелесный голос. — Можешь войти.

Створки дверей заскрипели громче прежнего и разъехались в стороны.

Ли, прижав к груди голову Алуана, принялась осыпать его поцелуями.

— О, благодарение Владыке Примусу! Я уж думала, тут тебе и конец.

В ответ Алуан вымученно улыбнулся.

— Себя благодари. В твоих жилах течет кровь Вождей. Тебе вход открыт самими Зиксларами.

Створки вторых дверей тоже разъехались перед ними, и обоих озарил луч молочно-белого света.


Переступив порог, Ли с Алуаном очутились в огромном округлом зале. Здесь Ли наложила на ногу Алуана лубок, закинула на плечо его руку, и путники медленно, на трех ногах, двинулись вверх по винтовой лестнице, огибавшей стену спиралью. Казалось, их занесло в недра горы.

Из-под купола свисала вниз громадная люстра. Стоило путникам миновать первое из расставленных вдоль стены нагромождений непонятных устройств с множеством рычажков, кнопок и мигающих огоньков, тот же самый странный, бестелесный голос заговорил:

— Терраформирование, пост номер пятьдесят, наблюдение за солнцами: солнечная активность превышает уровень допустимой. Рекомендуется уменьшение яркости.

— Терраформирование, пост номер сорок четыре, гидрологические данные: уровень грунтовых вод в умеренной зоне близок к нулевому.

— Терраформирование, пост номер двадцать один, метеорологическая обстановка: отмечен ряд погодных катаклизмов. Рекомендуется глобальное понижение температуры воздуха.

Алуан с Ли старательно запоминали все, хотя мало что понимали. В конце концов, едва не падая с ног от усталости, они добрались до площадки на самом верху. Прямо перед ними неторопливо вращался огромный шар, пестревший зелеными и бурыми пятнами, усеянными кляксами синевы. Половину его освещала ослепительно-яркая лампа, подвешенная поодаль. Возле самого шара, с противоположной от лампы стороны, полукругом парили в воздухе девять круглых зеркал, отражавших свет лампы на ту половину шара, которой полагалось находиться в тени. Тут голос снова заговорил:

— Терраформирование, пост номер один, системы сбора солнечной энергии: все отражатели в норме.

Ли с Алуаном поняли друг друга без слов.

Оглядевшись, они увидели еще один «пост», помеченный изображением стрелы, возносимой в небо столбом пламени.

— Пост планетарной обороны: необходим специальный допуск.

Ли, как и в первый раз, приложила руку к изображению ладони возле «поста» и вздрогнула: на кончиках пальцев снова набухли капельки крови.

— Личность опознана. Доступ разрешен. Системы вооружения в норме. Неприятельских межпланетных судов в зоне поражения не обнаружено.

Перед Ли с Алуаном засветился экран — такой же, как на Алуановом солнцескопе, только намного больше. Под экраном имелась рукоять наподобие рычага. Когда Алуан покачал ее из стороны в сторону, картинка дрогнула, сдвинулась, и вскоре экран от края до края заполнился изображением неяркого диска.

— Цель — отражатель номер два. Ты уверена?

Алуан с Ли переглянулись и улыбнулись друг другу.

— Готова? — спросил Алуан.

— Да, — кивнула Ли. — Станем новым Хоу И вместе!

Алуан нажал кнопку, и здание содрогнулось от громоподобного рева. Не устояв на ногах, оба рухнули на пол, а к тому времени, как поднялись, Секундус с экрана исчез.

— Одно есть. Осталось восемь, — сказала Ли.


За порогом здания их встретила непроглядная тьма. Ли крепко вцепилась в Алуанову руку.

— Это и есть ночь?

Алуан молча сжал ее пальцы в ладони.

Казалось, в ушах до сих пор звучит равнодушный голос, сопровождавший их во время спуска по огромной винтовой лестнице:

— Терраформирование, пост номер тридцать один, контроль температуры: все отражатели отключены. Отмечено глобальное понижение температуры воздуха.

— Гляди, — сказал Алуан, указывая в небо.

Там, в вышине, мерцали россыпи искр — осколков разбитых зеркал, некогда сделавших этот мир миром без ночи. Падая, искры одна за другой превращались в яркие метеоры.

Однако за ними, еще выше, мерцали другие, недвижные пятнышки света, рассеянные по темному небу, точно капли жизнетворной росы по степной траве, точно зерна речного жемчуга на черной короне, точно проблески надежд в бездне отчаяния.

— Интересно, что папа сейчас людям втолковывает? — сказала Ли, охваченная не ужасом — благоговением перед открывшейся ей красотой.

Впервые за многие тысячи лет Терране этой планеты увидели звезды.


-----

[1] Стрелок И, великий лучник, один из самых известных персонажей китайской мифологии.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг