Кэрол Джонстоун

Глаза белые и спокойные


18.02.19 (Клиника: BAR55, 14.02.19)

Консультант: доктор Баррига

Офтальмология — прямая линия: 020 5489 9000/ Факс: 020 5487 5291


Хирургическая больница Минарда, Минард-роуд, SE6 5UX


Дорогой док. Уилсон,


Ханна Сомервиль (06.07.93)

Кв. 01, 3 Бродфилд-роуд, SE6 5UP

Национальная служба здравоохранения N: 566 455 6123

Благодарю вас за направление к нам этой молодой дамы, чей окулист заподозрил нарушение глазной чаши диска зрительного нерва. Острота зрения правого глаза 6/6, левого 6/4. Оба глаза белые и спокойные. Внутриглазное давление в правом глазу 18 мм ртутного столба, в левом — 16 мм. В обоих глазах передние углы камер открытые. Отношение диаметра чаши к диаметру оптического диска приблизительно равно 0.5. Выраженные дефекты визуального поля отсутствуют.

Ее зрение, по-видимому, не ухудшается. Жалуется на перемежающиеся нарушения зрения, но в клинике они не наблюдались. У предков глаукому не находили. Я не назначал никаких препаратов. Если никаких новых нарушений не возникнет, она будет наблюдаться в глазной клинике через двенадцать месяцев после повторной проверки полей зрения и оценки толщины центрального слоя роговицы.


Искренне преданный вам,

Док. Раджеш Рошан, дипломированный член Королевской коллегии хирургов, штатный специалист по офтальмологии.


19.08.19 (Клиника: BAR55, 15.08.19)

Консультант: док. Баррига

Офтальмологическое отделение — Прямая линия: 020 5489 9000/ Факс: 020 5487 5291

Хирургическая больница Минарда, Минард-роуд, SE6 5UX


Дорогой док. Уилсон,


Ханна Сомервиль (06.07.93)

Кв. 01, 3 Бродфилд-роуд, SE6 5UP

Национальная служба здравоохранения N: 566 455 6123


Эта пациентка прошла сегодня обследование в глазной клинике по собственному желанию. Острота зрения правого глаза 6/6, левого 6/5. Глаза белые и спокойные. Отношение диаметра чаши к диаметру оптического диска в обоих глазах приблизительно равно 0.5. Выраженные дефекты поля зрения отсутствуют, признаков глаукомы нет.

За прошедшие полгода мы видели эту молодую женщину, по меньшей мере, трижды и можем утверждать, что физической причины для ее жалоб на перемежающиеся нарушения зрения и периоды «полной слепоты» нет. По ее словам, они продолжались до двух часов, она считает, что их частота увеличивается.

Я полагаю, что больше ничего для нее мы сделать не можем. Я направил ее на психологическое обследование и выписал из глазной клиники, посоветовав обращаться к окулисту ежегодно.


Искренне преданный вам,

Док. Раджеш Рошан, дипломированный член Королевской коллегии хирургов, штатный специалист по офтальмологии.


— Я хочу сказать, вся эта гребаная болтовня и выворачивание себя наизнанку, все думают, что стали снова цивилизованными, а посмотри, как быстро все сворачивает туда же, куда и все остальное, стоит им подумать, что вечером кого-то убили. — Стоя на каблуках, он качнулся назад. Грязь потрескивала на его сапогах. Огонь грел ей лицо, и она наклонилась к нему поближе. Ей всегда было чертовски холодно.

— Как бы то ни было, делиться переживаниями — всегда плохо. Этот шикарный болван, он полубезумен от этой Дебби. Старая задница не знает и половины того, что у него в голове. Джимми больше боится диких собак, чем того, что действительно может нас убить. Вот и все, нет, что ли? Слушать, выяснять, что движет людьми, что заставляет их обсираться. Инстинкт самосохранения — если ты такой умный. Ничего не говори и дай говорить всем остальным.

Он был из Ливерпуля и одинок. У него были ужасные зубы. Часто, еще не начав говорить, он чувствовал запах у себя изо рта. Его звали Роббо. Это и все, что он знал о себе. Это, да еще то, что говорил слишком много для человека, который так неодобрительно отзывался о разговорчивых людях. Он любил поговорить с нею. Она понятия не имела почему.

— Так что же ты в таком случае не уйдешь? — спросила она. Пошел снег: холодные, скользящие прикосновения к отогревшимся у огня щекам. Она слышала усиливавшееся бормотание и испуганные крики из-за припаркованных фургонов. Теперь они разводили, по меньшей мере, четыре костра, по одному на каждом углу, как в походном лагере римской пехоты.

— Идти некуда. И люди тянутся к людям, типа. Это ведь тоже инстинкт самосохранения, так ведь? У одних людей больше этого, чем у других. И, я хочу сказать, вряд ли ты знаешь, каким станешь к тому времени, как это случится, а? Рохли вроде Джимми боятся собственной тени, и потом появляются люди вроде Боба-гребаного-Марли, которые несутся на все, как настоящие тараны. Дебби и та, другая птица — шотландская...

— Сара.

— Точно. Сара. Я хочу сказать, что они сделали с тех пор, как мы все сошлись, а?

— Они просто напуганы.

— Я напуган на хрен. Не мешай мне делать дело, делать обход. То есть объясни это, а? Взгляни на животных, так? Нет ведь такого, что Питер-гребаный-Кролик[1] просыпается как-то ночью и думает, на хрен, c какой радости? Не могу я убегать от всякого, кто хочет поиметь меня на завтрак. Можно бы сдаться и типа умереть. Или просто плакать, пока не уснешь в своем удобном «фольксвагене».

Она улыбнулась.

— Это не то же самое. — Он был зол и расстроен. Он всегда был на взводе, всегда самоуверенный, но события дня и дикая собака, прокравшаяся мимо костров, достали его. Его пот был свеж, но пах плохо. Это напомнило ей дни, когда никто не понимал, что происходит. Когда все так отчаянно старались бежать от того, что было везде, а они еще не понимали этого.

— Я хочу сказать, черт побери, посмотри на себя, Ханна. Ты уже не ходишь на разведку сама, а ведешь несколько человек. И не можешь отличить жопу от своего гребаного локтя.

Она не ответила.

— Ну, ладно тебе, не можешь, типа. Я не член хренов. Это веское соображение.

Ей нравилось, что слова, засорявшие его речь, напоминали шипение сифонов с горячей водой в кофейнях, где она пряталась, когда зрение стало резко ослабевать. Почему-то это было утешительно. Ей нравилось и как он восхищался ею. Она еще не успела показать себя перед всеми остальными, а он уже первым вызывался дежурить вместе с нею. Тогда она была просто слепой девушкой.

В те первые несколько месяцев было немало конвоев, машин, двигавшихся колоннами, но ни одна не останавливалась ради нее, а если и останавливалась, то сразу же уезжала без нее. Этот сразу согласился, но, как она подозревала, только из-за Роббо. Его и конвоем-то едва можно было назвать. Один из фургонов был его побитый «форд», в котором держался запах метилового спирта, краски и солярки. Другой — «фольксваген» — прежде принадлежал паре братьев, чьи имена она уже забыла.

Сзади вдруг послышался шум движения, и Роббо выругался.

— Идите жрать, дамы.

— Мило, — сказал Роббо, делая вид, что это не он выругался, что не слышал тихого хихиканья Марли. — Есть хочешь, Ханна?

Она выставила вперед руки и обрадовалась нежданному теплу подноса из фольги.

— Спасибо.

Марли был крупный, это она понимала. Иногда — часто — она чувствовала в нем нечто иное помимо презрения и туго закрученной осторожности, особенно когда они оставались наедине. Однажды он пошел с нею к неглубокой яме, которые они всегда вырывали возле лагеря, она присела помочиться, а он смотрел, она это чувствовала. Она тогда чувствовала его запах. Она понимала, что, если бы не Роббо, ей бы следовало опасаться Марли.

Когда Марли снова оставил их наедине, Роббо с удовольствием набросился на свое рагу. Она подозревала, что он всегда ел с широко открытым ртом. Возникавшие при этом звуки тоже казались странно утешительными. Она ела тихо, механически, совершенно не чувствуя вкуса.

— Что этот гребаный снег не прекращается? — наконец пробормотал он. — Только гребаной снежной бури нам не хватало.

— Я смогу их услышать, — сказала она, а он тяжело вздохнул, хоть это и была ложь. Она всегда удивлялась, как с самого начала легко верили этой лжи, как будто непосредственным следствием ее слепоты должно было быть почти сверхъестественное обострение всех остальных ее чувств. Впрочем, ей верили — все, — и это тоже было хорошо. Это делало ее полезной, может быть, незаменимой. Она знала, что даже потертые фигурки Питера Рэббита, принадлежавшие Роббо, помнили ту ночь, когда на них напали белые, пока все спали. Она знала, что все помнили ее тревожный крик, мертвого белого у ее ног возле открытой дверцы «фольксвагена», окровавленную монтировку у нее в руках. Когда пара братьев, пошатываясь, вышла из фургона, они натянули пальто на животы, плакали, рыдали, благодарили бога за спасение.

— О-па, — сказал Роббо, обнаружив тело пакистанца, имя которого Ханна тоже давно забыла, у входа в лагерь. — Что он сделал, чтобы достать Его, а? — Пакистанец умер плохой смертью. Хоть Роббо никогда не рассказывал, как именно, она чувствовала это по запаху. Она могла видеть это по ужасающим свидетельствам всех остальных.

Они тогда сожгли оба тела возле лагеря, а затем заложили дымившийся костер тяжелыми влажными кусками дерна.

— Они выглядят почти так же, как мы, — прошептал ей потом Роббо. — По крайней мере, после смерти. Когда не бежали.

После этого они перестали спать в фургонах. После этого ни один из членов конвоя не возражал, когда она стала возглавлять дозоры, как и все остальные. Всегда находился кто-нибудь, кто готов был поддержать ее под локоть, понести ее ранец. Через несколько недель после убийства белых пара братьев не вернулась из несложного рейса за продовольствием. Никто не отважился их искать.

— Так что вы за люди, Роббо? — На самом деле она хотела спросить что-то совсем другое, но надо же было с чего-то начать. Они никогда не обсуждали ничего серьезного. Никогда не говорили о том, откуда они, потому что никто из них не верил, что они когда-нибудь вернутся. Они никогда не говорили о том, куда едут, потому что они никуда не ехали. Они просто переезжали с места на место. И это происходило медленно. Безопасней было разведывать дорогу из лагеря пешком, а затем подгонять фургоны. Фургоны уже не предназначались для путешествий, они служили для спасения. Сегодня она возглавляла дозор, и два дня назад тоже, и Роббо поддерживал ее за локоть от имени всех остальных. Вот почему именно сегодня вечером ей надо было с чего-то начать.

— Я все еще здесь, а? Откуда ты это знаешь?

Она сглотнула. На краткий миг страх поглотил ее, сомнение стиснуло пальцы на горле.

— Расскажи мне что-нибудь о своем доме. О том, что было раньше, о себе прежнем.

Он вздохнул. В груди у него по-прежнему хрипело, хотя последние сигареты закончились несколько недель назад.

— Ладно, Ханна. Не вижу гребаного смысла, но ладно.

Она слышала, как он поменял положение, пересел поближе.

— Все лучше, чем быть одному, нет? Вот так это и есть. Поэтому мы все еще здесь, нет? Был у меня этот дружок, так? Мы дружили со школьных лет — не то чтобы были лучшими друзьями, потому что он был чуть с приветом, а ты же знаешь, как это у детей бывает. Не будешь же проводить время с рохлей. Но мы поддерживали отношения, потому что жили рядом, и оба работали в "Асда«[2], и по выходным ходили в одни и те же бары. И этот парень, Ханна, он, господи, был совсем не такой, как остальные. Как брошенные щенки, которых показывают во время перерывов на рекламу. Сложен он был, как кирпичный нужник, но мягкий, как дерьмо, потому что в детстве мамаша лупила его всякий раз, как наклюкается, а папаша пытался отхарить всякий раз, как она не видела. Ему нужен был кто-то, хоть кто-нибудь. От него этим пахло.

Когда Роббо закашлял, она едва не сказала ему, что все нормально, что он может не продолжать, если не хочет. Но не сказала. Она стряхнула снег со своего одеяла и натянула его на плечи. Поморгала, провела ледяными пальцами по ресницам, предлагая Роббо иллюзию, будто может его видеть.

— Он нашел кого-нибудь?

Роббо засмеялся сердито, но она знала, что он не сердится.

— Да, нашел. Ей, похоже, не везло до их встречи. Люди никогда не знают, как быть с любовью, которой невозможно сопротивляться, ты это знаешь, Ханна? Думают, только ее им и нужно, пока она не придет. От нее крыша едет, потому что это бессмыслица. Они как мишени в тире. Через некоторое время тебе надо, чтобы все они полегли, понимаешь.

Она кивнула, хотя понятия не имела, о чем он говорит.

— К тому времени, когда они встречались уже полгода, она у него за спиной перетрахала половину нашего района.

— Он узнал?

Он снова зло рассмеялся.

— Да, узнал.

— И что было?

Он не отвечал, и она потыкала костер палкой, между ними полетели снопы искр. Сердце у нее по-прежнему билось слишком часто.

— Роббо.

— Он застал ее с другим, — пробормотал он и вдруг заговорил слишком быстро и горячо, она с трудом поспевала за ним. — Он ударил ее по голове молотком, а потом бросился с ножом на парня. И потом пришел к моему дому, весь в их крови, и спрашивает, можно ли типа войти, не дам ли я ему гребаное полотенце. А я говорю, давай, парень, спокуха, прими душ, раз уж на то пошло. И едва он ушел в душ, я позвонил в полицию.

Он тяжело дышал. Она почти чувствовала его горячее порывистое отчаянье.

— Ты правильно поступил, Роббо. Он убил людей. Что ты еще мог сделать?

— Ты это серьезно или притворяешься? Вот если б я не вызвал полицию, потому что он убил людей, то это на хрен было бы правильным поступком, Ханна. Я вызвал, потому что думал, он убьет и меня. И он пришел ко мне, потому что знал, что я это сделаю, знал, что я его заложу.

Она открыла рот, собираясь заговорить, может быть, сказать, что ей очень жаль, но он не договорил. Она слышала, как он двигал сапогами по земле и его учащенное дыхание.

— И когда его увозили, все еще мокрого от этого гребаного душа, он сказал мне: «Все нормально, Роббо», как будто вполне серьезно, а я стоял на пороге в нижнем белье и в тапочках, беспокоясь о гребаных соседях.

— А я раньше была троллем.

Он снова закашлялся.

— Что?

Она указала жестом на снег:

— До всего этого. Я тогда была зрячей, и в мире уже был Интернет. Я работала в ночную смену кассиром на бензозаправочной станции, а днем в чатах троллем.

Она едва слышала, как он моргал. Ей вдруг захотелось рассмеяться.

— Хочешь сказать, ты была одной из этих идиоток, которые выводят людей из себя подколками и хихиканьем?

— Нет, — быстро проговорила она, но не потому, что хотела оправдаться. — Я делала то же, что и ты. Наблюдала, слушала. Понимала, в чем слабость людей, и использовала их.

— У тебя это типа чертовски хорошо получается, — сказал он с тихим застенчивым смешком, потому что был гораздо умнее, чем о нем думали.

Некоторое время он молчал. Она больше не слышала даже его дыхания, только потрескивание хвороста в костре и приглушенные разговоры на другой стороне лагеря, звук закрываемой дверцы машины, лишенную эха пелену ложащегося снега. Мысленным взором она видела растущие группами сосны, запах которых чувствовала до того, как здесь разбили лагерь. Она вообразила их белые ветви, шишки, поблескивающие от мороза, темные стволы в тени. Она представила заброшенные города и деревни и вновь выстроенные города, покрытые бездыханной белизной и тишиной. Она вообразила себе все лагеря, несомненно, такие же, как этот: маленькие бастионы огненного сопротивления, подобные серовато-коричневым бакенам на побережье, передающим сообщения судьбы.

Она вздрогнула, когда Роббо прочистил горло.

— Какого черта ты этим занималась? — Голос звучал сердито, и это, по крайней мере, она могла понять. Роббо не только считал, что из-за слепоты она может лучше слышать и обонять, он думал, что она вообще была лучше. Лучше всех остальных.

Она и сама много думала зачем. Чаще всего она выступала от лица мужчины, хищника, чье женоненавистничество скрыто под наигранным интересом и небрежным брутальным обаянием.

— Не знаю. Просто так.

Она услышала звук, возможно, сломалась под тяжестью снега ветка или оголодавшая дикая собака попыталась охотиться. Ей сразу же снова стало страшно, уверенность в себе пропала. Она протянула к костру онемевшие кисти.

— Ты когда-нибудь уставал, Роббо?

— Конечно. — Снова эта застенчивая усмешка. — Желал бы я вместо этого остаться дома и упиться вусмерть? Конечно да.

Снег попал между одеялом и кожей на шее.

— Как по-твоему, мы оба стали лучше?

— Нет. А ты как думаешь?

— Нет. — Она улыбнулась, и заболели потрескавшиеся губы. — У нас не осталось этого гадкого рома?

— Осталось немного, но ты пей на здоровье.

— Можем вместе выпить. — Она услышала, как он отвинчивал колпачок фляжки и тихий плеск ее содержимого. Когда Роббо поднялся, чтобы обойти вокруг костра, она слышала, как под его сапогами хрустит снег, хруст сначала уходил в снег и лишь затем вырывался в воздух. Снег быстро становился все глубже. Роббо присел рядом с ней на корточки, и она сразу почувствовала запах рома, его дыхания, его пота. По коже пошли мурашки. Вероятно, остальные ее чувства в конце концов тоже обострились.

— Все нормально, Ханна?

— Да, — сказала она, ощущая ладонями холодную гладкость фляжки. Она охватила онемевшими пальцами горлышко и приложила его к губам. Едва хлебнув, она закашлялась, затем снова поднесла горлышко к губам и остановилась.

— Ты ничего, допивай, — сказал Роббо.

Когда он стал подниматься, она потянула его рукой за пальто. Он снова сел на корточки, и она спохватилась, что задержала дыхание, и выдохнула. Она больше не прикладывалась к фляжке, но проглотила ром, который набрала в рот.

— Я вижу их, Роббо. Белых. Я всегда могла их видеть. С самого начала.

Он потерял равновесие. Она слышала, как ноги перестали держать его, как каблук сапога скользнул по засыпанной снегом земле, и зад опустился в снег с почти забавным звуком «хрум».

— Только их я и могу видеть. — Она почувствовала потребность объяснить, теперь это было излишне, но умолчание ощущалось слишком тяжело. Все эти недели люди доверяли ей, поддерживали ее под локоть, считали особо одаренной, залогом своей удачи. Она помогала им, но недостаточно. Не так, как могла бы. И теперь случилось это.

— И отлично, Ханна. — Но говорил он осторожно, опасливо. Может быть, в его голосе даже звучало некоторое разочарование. — И я понимаю, почему ты никогда об этом не говорила. Тогда ты бы стала такой же, как те, кто не ходит вслепую среди этих триффидов[3], верно? Каждая п... хотела бы кусочек тебя.

Она попыталась улыбнуться, когда он сразу выругался: понял, что сказал, и попытался взять свои слова обратно. Этим он понравился ей еще сильней. Сердце, бившееся и без того учащенно, забилось еще быстрей.

— Ты прав, Роббо. Ты прав, это то же самое. — Но это не было то же самое. Она не умолчала о своей способности видеть эти быстрые и тихие белые ужасы, подобные сетям вздувшегося муслина, перекрученного ветром, потому что боялась, что ее будут эксплуатировать. Она делала это, потому что хотела быть нужной, нуждалась в том, чтобы нуждались в ней. Так же как все те нудные дни проводила, сгорбившись, перед ноутбуком в закопченной ледяной кухоньке своей однокомнатной квартиры. Ей было важно чувствовать себя могущественной.

Она сделала еще глоток рома, он дался легче, чем первый. На этот раз она не закашлялась. Она встряхнула фляжку, которая, судя по звуку, была почти пуста.

— Допивай, — сказала она, потянув его за пальто.

— Почему сегодня ты сказала остановиться здесь, Ханна?

Она слышала спокойное равнодушие в его голосе, разумную, вселяющую страх определенность. Она снова представила себе эти серовато-коричневые огненные маяки.

— Знаешь, что я думаю, Роббо? — сказала она, вопреки обстоятельствам чувствуя театральность своей реплики. — Я думаю, что в мире будет лучше без нас. Я думаю, что суша, моря и все живое и там, и там только выиграют от того, что нас не будет. И я думаю, что богу — если он есть — тоже будет лучше без нас. — Она остановилась, утерла слезы и крупные хлопья снега под глазами и снова повернулась к Роббо, к его жару, поту и пугающей определенности. — Но мне надо знать, что думаешь ты, Роббо. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что ты думаешь.

Он подвигался и снова сел на корточки. Когда он заговорил, она слышала в его словах улыбку и весь этот страх.

— Думаю, что нам было бы лучше без этого гребаного бога, Ханна. — Он цокнул языком, как будто был раздосадован своим ответом, и затем тяжело вздохнул. — Я считаю, что любовь просто еще один повод для ненависти.

— Хорошо, — сказала она. Она тоже судорожно вздохнула и представила себе вышедший изо рта воздух как серебристое облачко пара. — Я тоже.

«И мир будет тих и бел, — подумала она. — Только тишина и белизна».

— Не будешь допивать ром? — вслух спросила она, и зубы у нее сильно застучали. Она прикусила себе язык.

— Все нормально, Ханна, — сказал Роббо, взяв обе ее кисти и пряча их в тепло у себя на груди. Она костяшками пальцев чувствовала частое биение его сердца.

Она подумала о его друге, еще мокром после душа, которого вывели к полицейской машине и который оглядывался на Роббо, стоявшего в нижнем белье и тапочках, и крепко закрыла глаза.

«И мир будет тих и бел, — подумала она. — Только тишина и белизна». — Она повторяла это, как мантру, в действенность которой когда-то верила, но теперь перестала верить совсем.

— Извини, — прошептала она.

Она продолжала держать Роббо за руки, когда подняла голову и открыла глаза. Она стиснула их еще сильнее, позволив себе увидеть вздутые кулаки белого ветра вокруг них. Все эти небрежно-жестокие глаза, голодные темные рты. Сотни — может быть, даже тысячи — их припали к земле в ожидающей тишине. Они не ждали ее. Они не ждали вообще ничего. Они просто получали удовольствие, растягивая тишину насколько могли.

Она вспомнила, каково это было знать, что она кого-то поймала и заманила в ловушку своей улыбчивой ложью, что предчувствие разрушения всего того, что она создала, часто превосходило само окончательное разрушение. И как эта потребность очищения — стремление передать весь свой страх и неистовое одиночество, как распространение огня по мысу или утесу, — никогда не убывала, никогда не теряла свою силу. Сейчас ей было жаль этой нужды, жаль всего, но она никогда не лгала себе. Она никогда не притворялась, что, если бы Белые не пришли, она бы когда-нибудь остановилась.

Мир будет тих и бел.

— Все нормально, Ханна, — повторил Роббо, прижавшись мокрой колючей щетиной к ее лицу, в то время как эти глаза, эти рты, вся эта жаждущая изогнутая белизна нашла на лагерь удушающим туманом, который вскоре вовсе не будет тих. — Все нормально.

И она поверила ему, она доверилась ему, она прильнула к нему. Хотя он был слеп.


-----

[1] Питер-Кролик – герой известной детской книжки.

[2] Название фирменных продовольственных магазинов самообслуживания и универсамов.

[3] В научной фантастике представитель расы хищных растений, которые могут вырастать до гигантских размеров, обладают способностью перемещаться и жалить, как змеи.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг