Кэтрин Птейсек

Куклы


Все куклы, которые были у меня в детстве, носили имя Элизабет — это не мое имя, но могло бы быть моим, если бы мама догадалась, как втиснуть его в мой уже и без того длинный список имен, — и все они умерли от оспы.

Я не «помогала» куклам, ставя синие точки на их лицах, руках, ногах и туловищах шариковыми ручками, мелками или фломастерами. Нет, эти синие точки появлялись сами.

Не знаю, почему я связывала синие точки с оспой. Я читала сообщения о вспышках этого заболевания, но не помню, чтобы кто-либо упоминал при мне о пустулах, имеющих синеватый оттенок. Тем не менее однажды я объявила маме, что Элизабет 1, кукла-младенец довольно крупного размера, которую мне прислала в подарок бабушка и для которой она вручную изготовила красивую одежду, умерла от оспы.

Мама огорчилась — тому, что я допускала возможность смерти одной из моих кукол, и тому, что я сказала, что она умерла от оспы. Сколько найдется пятилетних детей, которые знают, что оспа — это такое заболевание, и что оно смертельно? Откуда-то я это знала.

Элизабет 1 я убрала на полку в стенном шкафу, а сама переключилась на другие игрушки. Я никогда особенно не любила кукол, никогда не включала их в список подарков на день рождения или на Рождество, но это не мешало моим родителям, бабушкам и другим благонамеренным родственникам мне их дарить. Ведь они думали: раз я девочка, значит, должна играть с куклами, верно? Не совсем.

Мои немногочисленные подруги, казалось, имели всевозможных кукол: и говорящих, от голоса которых у меня всегда мурашки шли по коже; и крупных, размером с настоящих детей, которые назывались «куклами-близнецами» и тоже тревожили меня, потому что на самом деле не походили на своих обладательниц, как близнецы. Другие имели целые коллекции кукол небольшого размера, привезенных из разных стран, в которых побывали родственники. Некоторые куклы имели больше одежды, чем мои подруги, и у них были всевозможные кошелечки, ботиночки и шляпы, которыми можно было заниматься часами. Приходя к ним в гости, я, бывало, поиграю полчаса, и мне становилось скучно, и я уходила из комнаты, где остальные маленькие девочки наряжали своих пупсиков.

Тогда-то я впервые подслушала, как моя мама шепотом сообщила матери Петры, что я такой странный ребенок. В тот момент я почувствовала себя польщенной. Лишь увидев выражение маминого лица, я поняла, что сказанное ею вовсе не лестно. Я никогда не говорила ей, что узнала тогда, подслушивая.

Вскоре после того в моей жизни появилась другая кукла.

Элизабет 2 была ростом с меня — а я возвышалась над другими детьми своего возраста; она была само совершенство с фарфоровым лицом и руками. В одежде неясно какой, но прошедшей эпохи — все кружева, изысканные ткани и роскошное нижнее белье. Она была прекрасна — «кукла Мадам Алексис», произведение компании, которая изготавливала таких кукол много лет. Мама сказала, что у нее в моем возрасте тоже была такая. Я как-то побаивалась взять на себя заботу о такой кукле, но пожилая дама, у которой мы были в гостях, настаивала, чтобы я забрала куклу домой. Я вопросительно взглянула на маму, которая бесчувственно кивнула, и я торжественно сказала «спасибо», прижала куклу к груди, и, вероятно, всякий, видевший нас в тот момент, не вполне понимал, кто кого держит.

Мы поехали домой в метель, и, оказавшись у себя в спальне, я поместила куклу — уже названную Элизабет 2 — в детское кресло-качалку, которая еще прежде принадлежала моей маме. Эта качалка стояла рядом с моей кроваткой с розовым ватным одеялом и подушками в виде кошек. Я прошла коридором в ванную, почистила зубы, надела фланелевую пижаму и легла. Родители подоткнули мне одеяло.

— Никаких сказок сегодня, — сказала я и посмотрела на Элизабет 2, которая виднелась в сочившемся в окно свете, и пожелала ей спокойной ночи.

Прошла примерно неделя, и я заметила первое синее пятно на грациозной белой руке Элизабет 2. Я поплевала на палец и потерла пятно, но оно не изменилось: маленькое и синее... что-то среднее между цветом синего мундира военного моряка и зеленовато-голубым яйцом дрозда. Я огорчилась, потому что любила Элизабет 2, хотя и не играла с ней. Это была одна из тех кукол, которые предназначены лишь для украшения комнаты. Было у меня два-три чаепития с нею, с моей черной собакой и с плюшевым медведем, который некогда был бурый с белым, но после того, как мама постирала его в машине, превратился в золотистого с коричневыми разводами. Я налила воображаемого чаю своим гостям и положила тонкие деревянные прямоугольнички — как бы печенья — на тарелки, и мы стали болтать. Элизабет 2 терпеливо сидела в маленькой качалке, ее большие голубые глаза смотрели в пространство, золотые локоны поблескивали в солнечных лучах, заливавших мою спальню после полудня.

Когда выяснилось, что слюной оттереть синее пятно не удается, я взяла салфетку, намочила ее в ванной и потерла руку Элизабет 2. С тем же успехом.

На следующий день я обнаружила второе пятно, на этот раз на шее. Я посмотрела на куклу, она ответила мне таким же взглядом. Ни одна из нас не проронила ни слова. К выходным, когда мы с родителями отправились ужинать, я уже обнаружила одиннадцать синих пятен на шее и руках Элизабет 2. Я не проверяла туловища, но знала, что там их будет гораздо больше. Я повернула ее в качалке и затем подвинула немного, чтобы она не была на солнце. Теперь она сидела в тени, и чтобы заметить синие пятна, надо было рассматривать ее вблизи. Я решила, что будет лучше утаить эти пятна от родителей. Я догадывалась, что кукла стоит дорого, так что она вполне могла навлечь на меня неприятности.

Мы поехали в кафетерий, где обычно бывали по субботним вечерам. Отодвигая зеленый горошек у себя на тарелке, я объявила:

— По-моему, Элизабет умирает.

Папа, собиравшийся отрезать кусок мяса от свиного ребрышка, переглянулся с мамой, которая со стуком поставила кофейную чашку и сказала:

— Я думала, ты убрала Элизабет в стенной шкаф и больше с нею не играешь.

Я кивнула, и пряди челки переместились у меня на лбу.

— Верно. Но это другая Элизабет. Элизабет 2.

Мама приподняла бровь:

— Кукла мадам Алексис?

— Угу.

— Она тоже Элизабет? Почему бы тебе не назвать ее как-нибудь иначе, Нонни?

— Нет. Ее зовут Элизабет. Она мне так сказала.

Папа попытался скрыть улыбку, а мама просто смотрела на меня.

— Хорошо, милая. Но мне кажется, надо бы тебе назвать куклу как-нибудь иначе. Разве одной Элизабет недостаточно?

Я пожала плечами, схватила кусок хлеба с маслом и уставилась себе в тарелку.

Родители заговорили о разных разностях — о папиной работе, о конторе, в которой работала мама, о нашем районе и о том, что не сидит ли вон там возле пианино та женщина с берега, — и только когда я уже натянула пальто и мы шли к машине, я сообразила, что родители не спросили меня, откуда я знаю, что Элизабет 2 умирает, и отчего она умирает.


Элизабет 2 скончалась вскоре после этого и была отправлена на кладбищенскую полку в стенном шкафу. После этого у меня некоторое время не было кукол, только мягкие игрушки-животные. У всех были разные имена (Фрогги, Спот, Китти... думаю, давая им имена, я была не слишком оригинальна), они никогда не заболевали оспой, и я была рада, поскольку предпочитала их куклам. Я придумывала сложные истории об этих игрушках, а они участвовали в битвах, женились, посещали другие миры, и я была вполне довольна своим зверинцем из пушистых созданий.

Примерно в это время мама стала по ночам заходить в мою спальню. Постоит у моей кроватки, ничего не говорит и не двигается. Я старалась дышать ровно, как если бы спала, но следила за ней из-под ресниц. Большей частью она просто на меня смотрела. Однажды я слышала, как она прошептала что-то вроде «Долли».

Я никогда не говорила ей об этих ночных посещениях, не упоминала о них и при папе. Я о них вообще почти не думала. Через некоторое время я поняла, что она тихонько заходила в мою спальню годами... но, наверно, я была слишком маленькая, чтобы помнить такое.

На свой восьмой день рождения я получила много подарков от бабушки (маминой мамы, той самой, которая подарила мне куклу-младенца) и была рада тому, что кукол среди них не было. Однако другая бабушка недавно ездила на родину и привезла мне оттуда сувенир — куклу в национальном костюме.

— Какое изящество! — воскликнули все присутствовавшие — то есть я, родители и бабушка — и затем стали говорить, что кукла так похожа на меня, у нее такие же высокие скулы, каштановые волосы и челка. Даже глаза у нее были зеленовато-коричневые, как у меня, и я не без некоторого трепета, рассматривая узор на маленьком белом чепце у нее на голове, думала о том, скоро ли Элизабет 3 умрет от оспы.


Другой раз я слышала разговор родителей, когда они думали, что я на первом этаже.

— Думаешь, она знает? — сказала мама.

Они были у себя в спальне, готовились к ужину.

— Не может она знать, — уверенно сказал папа.

— «Знает что?» — подумала я.

— Но ей надо... надо. Как? — И тут мама заплакала.

— Все хорошо, Джен, — сказал папа. — В самом деле, хорошо.

Мама продолжала всхлипывать, а я тихонько ушла к себе и прикрыла дверь. Достала с полок свои мягкие игрушки и стала играть, но они были в плохом настроении, хотели драться, нападать друг на друга, поэтому я убрала их обратно, чтобы успокоились.

Я нахмурилась. Что я могла знать? Я ничего не знала. Я была просто ребенком.


— По-моему, Элизабет больна, — объявила я за завтраком через две недели.

Мама посмотрела на папу, а он выпрямился на стуле. Я слышала, как он вздохнул. Потом он сказал:

— Мы хотели поговорить с тобой, Нонни.

Я тотчас почувствовала себя виноватой. Что я наделала? Я не хотела — что бы я ни натворила! Правда! Я понимала, что дело плохо. Вот что означает это «поговорить». Я сделала... что-то... еще раньше, и теперь меня ждут большие неприятности. Только я не могла понять, что же я такое сделала. Оттого ли это, что я должна была что-то знать, но только не знала?

Мама слегка кашлянула.

— По-моему, сейчас не время, Дерек.

— Ей уже восемь, Джен. Уже пора знать.

Мамины глаза наполнились слезами.

— Нет, — прошептала она. — Не сейчас.

Папа прикрыл ее кисть своей ладонью. Я поерзала на стуле. Мне не нравилось, когда родители прикасались друг к другу или целовались. То же, думаю, чувствуют все дети. Что-то в этом... неправильное.

— Пожалуйста.

— Хорошо. Не сегодня.

Мама кивнула и поднесла ко рту чашку с кофе, а я смотрела на яичницу у себя на тарелке и пыталась понять, о чем они собираются мне сказать.

После этого я попросила разрешения уйти, и они разрешили, и я убежала к себе в спальню к своим бедным мертвым куклам.

В ту ночь мама снова пришла в мою спальню, низко склонилась ко мне, ее платье шуршало. Я лицом чувствовала ее дыхание.

— Это была не моя вина, — прошептала она. От нее пахло гвоздикой и чем-то еще... чем-то кислым. Я сделала над собой усилие, чтобы не наморщить нос. Я не хотела показать ей, что не сплю. Она постояла еще минуту-другую, просто глядя на меня, затем выпрямилась и повернулась, собираясь уйти.

У двери она остановилась.

— Я знаю, что ты не спишь, Нонни. Ты всегда не спишь.

Я молчала.

Она подождала еще и ушла. Я почувствовала влагу на щеках и поняла, что плачу, только не знала почему.

Папа по-прежнему хотел что-то сказать мне... не знаю что. А мама повторяла: нет, не сейчас. Так было, когда мне было десять лет, и когда одиннадцать... и даже когда пошел двенадцатый, она умоляла папу не говорить мне. Он вздыхал, затем кивал. Я знала: он не хотел огорчать ее.

Потом я уже настолько повзрослела, что могла бы спросить у родителей порознь. Я не могла больше ждать, когда они мне скажут. Но я стала немного упрямой, так я думаю. Если они уже несколько лет хотят что-то мне сказать, хотят обсудить со мной что-то существенное, пусть они скажут и обсудят. Я не собиралась поднимать этот вопрос. Нет.

Мама продолжала приходить по ночам ко мне в спальню, и я думала, что, вероятно, родители родителей тоже так поступали... смотрели на них, когда они спали. Я хотела расспросить об этом своих одноклассников, но теперь у меня не было хороших друзей. Я была слишком застенчива, слишком нерешительна, чтобы спросить, можно ли присоединиться к их компании, поэтому большей частью я держалась особняком и за играми других детей наблюдала со стороны.

Однажды новенькая в нашей школе девочка спросила меня, не хочу ли я сесть с нею во время ленча, и я просто уставилась на нее. Я хотела, но я не знала, что сказать. Она подождала с минуту, пожала плечами, отвернулась и больше не пыталась со мной заговаривать. Мне было немного грустно, и я хотела поговорить об этом с мамой, но опять-таки не знала, что сказать.

Однако в тот день я рассказала мертвым куклам об однокласснице, с которой могла бы подружиться. Они выслушали меня молча. Разумеется.

После этого случая с новенькой девочкой я, наверно, обрела репутацию сноба или человека, который не снисходит до разговора с людьми, стоящими ниже на социальной лестнице, но я не была такой. Я просто не знала, что и как сказать. Я могла поговорить со своими мертвыми куклами, но не с живыми детьми своего возраста.

Я общалась только с одноклассниками, если, разумеется, не считать домашних. Родители были люди не слишком общительные. Не помню ни единого случая, чтобы к нам пришли их друзья или соседи, и никто на нашей улице не приглашал нас летом на шашлыки или на вечеринки у бассейна. Иногда я становилась у окна своей спальни и смотрела через улицу на собравшихся там людей... дети бегали вокруг родителей со своими и чужими собаками, мамы и папы стояли со стаканами холодного пива или содовой, до меня доносились смех и крики. Кто-то бренчал на гитаре. Мне казалось, что вот это настоящее веселье, и хотелось, чтобы нас тоже пригласили. Но нас не приглашали никогда. И я стояла у себя в комнате, слушая приглушенный смех, доносившийся с улицы, а в нашем доме только однообразно тикали часы в гостиной.

Почему-то считалось, что мне следует дарить кукол. В двенадцать лет я уже считала себя слишком взрослой для них, и когда бабушка подарила мне очередную куклу, я вежливо поблагодарила ее и сразу убрала подарок в стенной шкаф. Я уже знала, что случится дальше. У Элизабет с новым номером появятся синие пятна, она умрет, и этим все кончится. Мне всегда нравилось объявлять родителям о предстоящей смерти куклы... Я чувствовала, что должна им сообщать. Не знаю почему.

Столько раз отец начинал было мне что-то говорить, но мама безмолвно умоляла его остановиться, и он замолкал и просто смотрел на меня, качая головой. Теперь он приезжал с работы позже прежнего, и мы виделись с ним мало, и часто к тому времени, когда он появлялся дома, я уже была в кровати. Вот так это и продолжалось до моего четырнадцатого дня рождения, когда я забеременела, а отец как-то вечером уехал из дома и больше не вернулся.

Мама сказала, что эти события не связаны между собой, но это было не так. Они должны были быть связаны. Отец не мог смириться с мыслью, что его маленькую девочку трахнул какой-то парень из школы, который был хорош собой только наполовину и который поговорил с нею несколько раз, а потом сказал, что хочет показать ей нечто после уроков. И показал. Он и два его приятеля. Они знали, что я молчунья, что никому не скажу о том, что было. И они оказались правы. Я по-прежнему была выше большинства девочек, но у меня уже появилась женская фигура. Я всегда одевалась в мешковатые платья, не хотела, чтобы все видели появившиеся у меня груди. Но, наверно, эти ребята знали.

Когда в положенное время у меня не случилось месячных, я немного занервничала. Их не было больше двух месяцев, и я заметила, что ем больше. Тогда я поняла. Пошел уже четвертый месяц, когда спохватилась мама. Она потребовала, чтобы я сказала, беременна я или нет, и я, кажется, сказала, что да... немного. Она стала плакать и кричать на меня, упрашивала и требовала, чтобы я рассказала, как все случилось. Но, по-моему, ей это было не очень важно. Она не хотела знать, что два потных парня меня держали по очереди, когда третий лежал на мне.

Отец только посмотрел на меня, не говоря ни слова.

«Что он хотел рассказать мне все эти годы?» — думала я. Он сказал, что ему надо съездить в магазин. Схватил бумажник — черный кожаный, который я подарила ему на прошлое Рождество, — и ключи, вышел к машине, выехал задним ходом по подъездной дорожке на улицу, развернулся и поехал к магазинам на краю района. Больше я его не видела.

Мама продолжала кричать на меня, потом перестала и зарыдала. Она продолжала спрашивать меня, что подумают люди. Я хотела сказать, что они подумают, что я забеременела, вот и все. Мама сказала, что мне придется сделать аборт, а через две минуты после этого — что мне придется оставить ребенка, чтобы это стало мне уроком. Она говорила, что не будет воспитывать его. Что придется отдать его, чтобы его приняли в свою семью другие люди. О нет, она притворится беременной, уедет в другое место, потом вернется со мной и ребенком, и они с отцом скажут, что это их ребенок, мой нежданно появившийся на свет брат или сестра.

Она плакала и кричала на меня часа два, но через некоторое время стала затихать. К тому времени отец уже должен был вернуться домой. Мама пробовала позвонить ему по телефону, но мы услышали звонок из родительской спальни. Телефон он оставил там.

К полуночи отца все еще не было, и мама позвонила в полицию, чтобы сообщить о его исчезновении, но для них отец пока не считался пропавшим, поэтому мама стала обзванивать больницы. Она позвонила в полицию штата. Она ходила туда-сюда по коридору, заходила в гостиную, смотрела там из окон, как бы рассчитывая заметить отца, проезжающего мимо, или что-то такое. Она заходила во все комнаты, включая там свет, затем включила свет возле дома. Наверно, наш дом выглядел как гигантский торт, купленный по случаю дня рождения, все огни в нем и вокруг него горели. Зачем она это делала? Может быть, думала, что он потерялся во тьме и что ему нужен своего рода маяк, который бы указывал дорогу к дому.

По истечении положенного срока она сообщила о его исчезновении в полицию, и они расклеили объявления. Одни говорили, что его видели на севере штата Нью-Йорк, или другие, что в штате Мичиган. Он не звонил. И не писал.

Мы с мамой постепенно привыкали к жизни в изменившихся условиях: она ходила на работу, а я в школу, хотя, как только учителя и другие заметили мой вздувшийся живот, я решила оставаться дома. Маме я этого не говорила. Я просто уходила прежде нее, дожидалась за углом, пока она уйдет, потом возвращалась домой, шла к себе в комнату, валилась на кровать и смотрела в потолок. Иногда я делала себе бутерброд, но большей частью сидела или лежала на кровати и думала... ни о чем.

На шестом месяце я была дома и ничего не делала, когда в дверь позвонили. Я подошла к ней. Это был один из тех ребят. Он даже не заслуживает того, чтобы быть названным по имени. Он-то точно не называл меня по имени во время всего того полуторачасового испытания. Я распахнула дверь.

— Что?

Он потоптался на месте.

— Можно войти?

— Нет.

Я удивилась его приходу. Не подозревала, что он знает, где я живу. Может быть, он узнал у кого-то. Зачем ему это могло понадобиться? Не настолько он мною интересовался, чтобы появиться раньше.

— Я просто хотел сказать...

— Хватит. Слишком поздно. Не говори, что вы сожалеете. Вы не сожалеете. Вы просто боитесь, что я скажу кому-нибудь, что вы сделали, ты и твои дружки.

Он посмотрел на свои кроссовки, потом поднял взгляд на меня.

— Да. Но я сожалею. Я не хотел...

Я захлопнула дверь и вернулась в комнату к своим мертвым куклам. Достала их из стенного шкафа, взяла мокрую тряпку, раздела их и тщательно вымыла их тела. Как странно было думать, что через несколько месяцев я буду делать то же самое с маленьким существом, растущем во мне. Я хотела чувствовать себя счастливой, грустной или хоть какой-нибудь. Большей частью я ничего не чувствовала.

Я еще не показывалась врачу. Мама сказала, что не может отвести меня к нему. Люди узнают. Начнутся разговоры. От идеи уехать, затем вернуться и сделать вид, что это ее ребенок, мама отказалась. Я пыталась представить, что подумают люди, услышав детский плач из нашего дома.

Я считала, что мы могли бы переехать. Примерно в это время мама заговорила о меньшем доме. Отец не умер, считали мы, но он не присылал денег, а маминого заработка не хватало, чтобы поддерживать наш большой дом. Мне не хотелось уезжать. Что, если отец вернется, а мы переехали? Как ему узнать, где нас найти?

Когда в следующий раз к нам приехала бабушка, она покосилась на меня, потом на маму и сказала:

— Этой надо сесть на диету.

Мама засмеялась и сказала, что мы обе уже на диете.

Бабушка сделала мне еще один подарок. Новую куклу. Я поблагодарила ее. Уж не знаю, зачем она это сделала, мне было уже почти пятнадцать. Может быть, она считала, что я их все эти годы коллекционирую. Я положила новую Элизабет на полку и стала ждать.

Вскоре после этого мама нашла нам новый дом, бабушкин, и мы переехали в него. У нее был довольно большой дом, и там у меня была отдельная спальня в тыльной части дома, и мне здесь нравилось, было тихо и уединенно. Мама наконец не выдержала и сказала бабушке, что происходит, и бабушка ничего не сказала, а только сжала губы так, что они стали тонкие и бескровные. Тогда-то она и сказала, что нам надо переехать к ней.

На переезд ушла почти неделя, но мы перевезли к бабушке все свои вещи. Пришлось продать часть мебели, мама упаковала все отцовские вещи... на случай, что он когда-нибудь заедет, так я думаю, все его ботинки, джинсы, куртки и прочее. Зачем ему могли понадобиться эти вещи, когда ему не была нужна собственная жена и дочка? Но маме я ничего не сказала. Я видела, что она еще на что-то надеется. Бабушка просто головой покачала. Уж она-то знала.

Мы зажили довольно спокойно. Бабушка отвела меня к врачу, который изумился здоровью ребенка. Он говорил мне о разных возможностях, а я просто сказала, что мы с мамой собираемся его оставить. Врач посмотрел на бабушку, она пожала плечами. Дома она сказала, что я должна продолжать учебу, достала кое-какие книжки, и мы стали говорить об истории и всем таком... Это было интересней, чем в школе. Она сказала, что я могу пойти в тот же класс на будущий год или сдать тесты по программе средней школы через несколько лет. Я все думала, почему бабушка уделяет мне больше внимания, чем мама.

Как-то днем я решала задачки по математике, и тут бабушка сказала:

— Твоя мама тяжело это переносит. Понимаешь?

Я положила карандаш.

— Я не знала.

— Она потеряла ребенка.

В самом деле? Она никогда ничего об этом не говорила. Я ни разу не слышала о брате или сестре. Почему же она мне не сказала? Не это ли отец так долго собирался рассказать мне?

— Близнецы. У нее должны были родиться близняшки, — сказала бабушка и тяжело вздохнула. — Ты была одной из них.

— Я была близняшкой? — Я поморгала. Это у меня в голове не укладывалось.

— Ей пришлось выбирать. Родиться мог лишь один ребенок. Пришлось сделать выбор. Родилась ты.

Я смотрела на свои руки и не знала, что сказать. Вопросы теснились у меня в голове... слова просились с языка... но я ничего не сказала.

— Возвращайся к своей математике, — сказала наконец бабушка. Могло показаться, что это грубо, но на самом деле вовсе нет. Она не любила целоваться, обниматься и все такое, и для нее грубоватое обращение со мной было проявлением доброты. Старосветские люди. Рассусоливать не любят.

Я попробовала сосредоточиться, но то, на что обычно требовалось несколько минут, отняло у меня час. Наконец я закончила, сказала, что пойду, пришла к себе в комнату, закрыла дверь и легла на кровать.

Потом я заплакала. Мне было жаль себя, своей неродившейся близняшки, мамы и папы, которые мне о ней не сказали. Я плакала об этом ребенке. И о том парне, который мог бы быть моим парнем или даже другом. И я подумала: сможет ли он когда-нибудь найти меня в бабушкином доме? А отец?

В тот вечер я не ужинала — есть не хотелось — и оставалась в своей комнате. Дрожа, я забралась под одеяло.

Через некоторое время я услышала шум открываемой двери и стала ждать. Вскоре мама подошла к моей кровати. Это она впервые зашла в мою комнату ночью с тех пор, как мы переехали к бабушке. Я затаила дыхание.

— Я знаю, она тебе сказала, — прошептала мама. — Мы хотели тебе сказать. Отец хотел. Но я не позволяла. Это было неправильно, так я думала. Не знаю почему. Мы должны были тебе сказать еще несколько лет назад. Надо было. — Она помолчала, ожидая, что, может быть, я захочу что-нибудь сказать, но я тоже молчала. — Это была ошибка. Выбор близнеца.

— Ты хочешь сказать, что надо было дать родиться нам обоим? — спросила я наконец.

— Нет, — сказала мама. — Я хочу сказать, что сделала неправильный выбор. Я дала жизнь не тому близнецу.


После этого я перестала разговаривать с мамой. Мне нечего было сказать ей. Я говорила с бабушкой, и она говорила со мной, но мама для меня перестала существовать. Она могла бы уйти, как это сделал отец.

На поздних сроках беременности я чувствовала себя неважно, возможно, так и должно быть. Я начала читать кое-что в Сети, но просто не хотела знать. Я не хотела слышать обо всех этих ужасных вещах. Я думала: бабушка отвезет меня рожать в больницу или у меня будут домашние роды? Она еще прежде говорила мне, что родилась дома, но что ее младшие братья все появились на свет в больнице. Я не была уверена, что бабушка сможет принять младенца. Не моего младенца.

Но я ничего не говорила. Никто не говорил о беременности, младенце или о чем-то таком. Мама продолжала уходить на работу и возвращаться под конец дня, она ужинала и уходила к себе в комнату рядом с гостиной. А я ложилась спать в спальне в тыльной части дома. Не знаю, что в это время делала бабушка.


Но когда начались схватки, мамы и бабушки в доме не было. Я собиралась позвонить 911, но раздумала. Пошла в ванную, стала на колени в ванне и стала тужиться, как все эти женщины, о которых вы слышите, долго пыхтела и наконец почувствовала мокрое между ног — во́ды, должно быть, отошли, — а затем и ребенок, девочка, просто выскользнула из меня. Я подхватила ее, не дав удариться о дно ванны, в которой не было воды, и рассмотрела в резком свете ванной комнаты.

Такие маленькие... крошечные пальчики. Темные волосики приклеились к головке. Она дышала, но едва слышно. Кожа показалась мне слегка синеватой. Я вложила палец ей в рот, чтобы его прочистить. Она кашлянула раз, другой и задышала уже легче.

— Элизабет, — прошептала я.

Я намочила тряпочку и тщательно обмыла ее, перерезала пуповину, вытерла кровь и прочее, затем завернула девочку в чистое полотенце. Вымылась и сама, но в ванне оставила все, как было. Затем пошла в спальню вместе с Элизабет.

Я села на кровать и посмотрела на нее сверху вниз. С момента рождения она не издала ни звука, но я слышала ее хриплое дыхание. Мама сделала выбор. У меня тоже был выбор.

Я приложила пальцы к ее носу и рту. Все закончилось быстро. Она даже не сопротивлялась, только медленно помахала крошечным кулачком. Я смотрела, как вздымалась и опадала ее грудь, и когда это прекратилось, я наклонилась и поцеловала ее в макушку, а затем встала и прошла по комнате к стенному шкафу, где положила ее на полку вместе с другими куклами по имени Элизабет.

Потом я села на кровать и стала ждать. Когда придут домой мама и бабушка.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг